MasterCosmoGyps

MasterCosmoGyps

пикабушник
поставил 62281 плюс и 253 минуса
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
сообщества:
Лига осознанных снов и ВТО JoJo Reference Настольные игры Японский язык Лига Оригами
101К рейтинг 2864 комментария 227 постов 60 в "горячем"
1 награда
5 лет на Пикабу
1251

Обида наизнанку

История мальчика из бедной семьи, попавшего в частную школу

Обида наизнанку Катерина Мурашова, Психология, Образование, Неоднозначно, Длиннопост

Женщина аккуратно, без вычурности одета, у нее четко артикулированная речь — похоже на телевизионных дикторов советских времен, и очень скупые жесты.


— Я пришла к вам без ребенка, но прошу вашего согласия поговорить со мной о нем.


— Да, разумеется, это совершенно нормально, ко мне часто приходят родители без детей. Как зовут вашего ребенка?


— У меня нет ребенка. То есть у меня есть дочь, но она уже взрослая и живет в Москве, отдельно от нас.


— Проблема у внука?


— Нет, внуков у меня пока нет.


Я была обескуражена. Племянники? Дети мужа от предыдущих браков?


— Поясните, о каком ребенке идет речь, — попросила я.


— Я учитель в гимназии. Преподаю русский и литературу. Речь пойдет об одном из учеников класса, в котором я являюсь классным руководителем.


Она назвала случайно известную мне, сравнительно давно существующую и очень дорогую частную гимназию, где учатся дети обеспеченных родителей, которые почему-то не смогли учиться в престижных государственных школах (все-таки именно туда у нас в Питере до сих пор стараются отдать детей «из хороших семей»). Этих детей привозят-увозят на машинах с шоферами, постоянно развлекают, все их материальные потребности удовлетворяются более чем с избытком. Понятно, что проблем от всего этого, личностных и социальных, возникает масса, но что может сделать с ними учительница русского и литературы?


— У этого ребенка нет никаких проблем.


— Простите, ничего не понимаю.


— Мне даже неловко говорить…


Тут у меня возникло совершенно дикое уже предположение, что эта женщина средних лет влюбилась в одного из своих учеников, и я твердо решила перестать гадать:


— Но вам придется сказать, потому что иначе мы с вами никуда не продвинемся.


— Да, конечно. С ребенком все в порядке. Проблемы, если их можно так назвать, возникают у нашего педагогического коллектива, и вот — я пришла с вами посоветоваться. Если совсем честно, то нам хочется от ребенка избавиться, но это в сложившихся обстоятельствах вроде как невозможно.


— Богатый папаша — главный спонсор гимназии? — не без язвительности поинтересовалась я, забыв о собственном решении, принятом две минуты назад.


— Все наоборот! — сказала моя посетительница и с учительской педантичностью уточнила: — Вот прямо на сто восемьдесят градусов наоборот.


История, которую она рассказала дальше, показалась мне весьма забавной.


Несколько лет назад коллектив гимназии и ее как бы попечители приняли волевое гуманитарное решение: а давайте мы возьмем талантливого ребенка из бедной семьи и будем учить его в нашей прекрасной дорогущей гимназии бесплатно. Это будет очень красиво, улучшит наши показатели по всем возможным социальным пунктам, ну и ребенку и его семье заодно поможем. К тому же это традиционно (гимназию свою они считают гуманитарной, немного православной и даже немного монархической): в Российской империи во всех практически гимназиях были бесплатные способные ученики «из низов».


Благородное решение одобрили практически единодушно. Одновременно все понимали: всё хорошо в меру — в гимназию вовсе не собирались брать ребенка из детского дома. Поискали, нашли очень подходящий вариант: мальчишка-четвероклассник занял второе место на городской олимпиаде по русскому языку и в том же году получил диплом на олимпиаде по окружающему миру. Семья живет сравнительно недалеко, от гимназии всего три остановки на автобусе. Потомственные ленинградцы. Мать — библиотекарь, отец был военным инженером, умер от инфаркта четыре года назад. Живут очень бедно. Поговорили приватно с учительницей мальчика, которая знает его уже четыре года. Она, когда поняла, о чем речь, даже расплакалась: «Господи, спасибо, да как же я за него рада! Он очень, очень способный и хороший мальчик, и семья хорошая. Спасибо вам огромное, вот от такого прям снова в людей верить начинаешь!»


Практически идеальный кандидат. Берем? Ну конечно берем.


Единственный обеспокоенный человек — гимназический психолог: коллеги, но у нас ведь тут очень-очень богатые ребята учатся. Они дорого одеты, у них гаджеты эти всякие. Или вот, допустим, кто-нибудь из них его в гости пригласит? В трехэтажный особняк с бассейном и бильярдом в подвале. Не будет ли у бедного ребенка от всего этого психологической травмы?


Но все уже воодушевились и от психолога отмахивались: в гости наши ученики друг друга почти не зовут, им некогда и незачем. А что касается одежды и вещей — ну так у нас, во-первых, гимназическая форма, а во-вторых, тут же все с самого начала ясно, а мальчишка точно не дурак, да и телевизор наверняка смотрит, а значит, знает, что люди по-разному живут.


— Что ж, психолог в итоге оказался прав? Парень закомплексовал и озверел?


— Даже и близко ничего подобного.


В пятый класс Яша пошел в новую школу. Адаптировался быстро. Знания у него отличные, схватывает на лету. В классе 12 человек (в его прошлом было 34) — считай, индивидуальный подход. Психолог за Яшей, конечно, присматривал. В конце первого триместра спросил: как тебе тут учиться?


— Просто офигенно интересно! — радостно ответил Яша. – Столько всего нового и забавного.


Одноклассники тоже приняли Яшу хорошо. Все они были слегка сонные и инфантильные, но в общем-то дружелюбно настроенные, так как мир никогда от них ничего особо не требовал и не делал им никаких гадостей. Яша завороженно, буквально открыв рот, разглядывал их гаджеты и кроссовки, внимательно и терпеливо слушал их косноязычные рассказы о поездках за границу. Расспрашивал о деталях их жизни. Одноклассникам Яшин интерес льстил (друг к другу они привыкли и друг другом почти не интересовались). Сразу несколько детей сказали родителям: я бы хотел Яшу к нам домой позвать. Лучше с ночевкой.


Самая ответственная мать (сама когда-то приехала из Череповца на конкурс моделей) посоветовалась с психологом: можно ли звать? Ребенку не повредит? Психолог вздохнул и разрешил: зовите!


Яша восхищался, прыгал от восторга и хлопал в ладоши:


— Вот это все твое?! И ты когда хочешь, можешь там плавать?! А вот это что — такой огромный телевизор?! А это — крокодил твоего папы?! А это его машина?! А он правда давал тебе порулить? И мне даст? Если шофер разрешит? Ну давай тогда его в другой раз попросим. Пожалуйста-пожалуйста!


К конце пятого класса семь из восьми классных мальчиков говорили: Яша — мой друг. Три девочки смотрели на Яшу искоса, но с интересом.


По просьбе-умолению одного из мальчиков его родители уже на первые осенние каникулы взяли Яшу в Прагу. Мать была против, но отец настоял: с этим мальчиком и наш пободрее кажется. В Праге Яша взял у мальчика гаджет, а у его родителей машину с шофером и за три дня сделал фотоподборку «Красные крыши», которая потом заняла третье место на каком-то сетевом международном фотоконкурсе (авторами считались Яша и мальчик вместе, ведь они и вправду вместе везде ездили).


Потом очень быстро Яша переоделся — одноклассники отдавали ему все старое, но почти неношенное. Обзавелся тремя гаджетами не самой новой модели. Оказалось, что Яша умеет делать чудесные, задорные психологические фотопортреты. Три девочки поколебались, но в конце концов нехотя признали: это не как фотосессии с родителями и селфи на фоне достопримечательностей — это живое. Яша предложил делать стенгазету про классную жизнь — его мама научила. Все поддержали. Дружно начали, но навыка нет — перессорились вдрызг. Яша решил: редколлегия три человека два месяца. Потом меняемся. Посмотрим, у кого лучше. Все согласились. То, что Яша остается «на все время», даже не обсуждалось. Один папа предложил дочери, когда пришла ее очередь, нанять в помощь журналиста-профессионала. Яша хохотал: «Как ты не понимаешь? Это же тогда не твоя газета будет, а его!»


Еще в пяти классах школы появились такие газеты. Три умерли через два месяца. В одном редколлегию возглавил учитель. Еще из одного пришла делегация из пяти девочек к Яше: «Ты можешь нам помочь?» — «Не вопрос! Конечно, помогу», — ответил Яша. Все три девочки-одноклассницы обиделись и три дня с Яшей не разговаривали.


* * *


— В каком классе Яша сейчас?


— В восьмом.


— И что же случилось? Почему вы хотите от него избавиться?


Учительница опустила голову. Помолчала. Я ждала.


— На фоне наших он слишком живой. Это уже всем заметно. И всех как-то не по-хорошему тревожит. Почти у всех его одноклассников нет никакой мотивации к учебе. Совсем никакой, понимаете? Концентрация внимания у них — не больше 15 минут. Они не читают ничего, кроме своей френд-ленты. Мы, педагоги, конечно, всячески пытаемся их заинтересовать, но должны честно признать — вчистую проигрываем почти бессмысленному серфингу в интернете. Зачем им напрягаться? Для них уже готовы места в институтах, и родительских денег им хватит на всю их жизнь. И они это знают. Они все хотят быть успешными блогерами или шоуменами, но им совершенно нечего сказать и даже показать миру, кроме того, что опять же куплено на деньги их родителей. Они незлые, неглупые, но все очень вялые. Понимаете, у нас есть дети из выпускных классов, которые никогда не бывали в метро… А Яша зубами хватается за любое новое знание. На уроках все время задает вопросы, приносит какие-то задачи, информацию, просит что-то объяснить. Он много читает, побеждает на олимпиадах, раздает какие-то листовки, чтобы заработать, был сторонником Навального, но потом разочаровался в нем, свободно ездит по всему городу, навещает старую бабушку в поселке Сосново, колет ей дрова, вскапывает огород. В этом году он написал работу на олимпиаду по истории и обществознанию: «Социальные проблемы на Филиппинах — взгляд современных англоязычных СМИ и филиппинских домработниц, живущих в России (Санкт-Петербург). Сравнительный анализ».


Я не смогла удержаться от восхищенного хихиканья, но учительница лишь грустно улыбнулась:


— Мы все ее читали — это хорошая основа для магистерской диссертации. Один отец (филиппинская няня его младшей дочки была одним из основных информаторов Яши при написании этой работы) напрямую спросил меня как классного руководителя: что мы все — родители и педагоги — делаем не так? Вы специалисты высокого уровня, мы платим за образование наших детей огромные деньги, создаем им все условия — почему такой странный результат?


После этого мы в учительской сели, поговорили и поняли, что зашли в тупик. С одной стороны, от Яши надо избавляться, а с другой стороны — для этого нет ни одного повода. Ему у нас хорошо и безусловно удобно. Он ни разу ничего не нарушил.


— Вы хотите сохранить лицо?


— Да, конечно.


Я задумалась. Одна из ситуаций, в которых «никто не виноват и всех жалко».


«Слишком живой» и изначально талантливый Яша, который уже давно прекрасно понимает, что в жизни ему придется «пробиваться» самому, на все сто процентов использует случайно доставшиеся ему возможности дорогой гимназии. А для его одноклассников это все «само собой» и «всегда так было и будет» — зачем напрягаться? Яша векторно направлен во взросление, в самостоятельную жизнь, где не будет поблажек и поддержек, где придется думать, анализировать, обобщать, сражаться. А его одноклассникам в общем-то не к чему стремиться — у них и так все есть. Какая у них мотивация к взрослению? И понятно беспокойство работодателя филиппинской няни: почему эту работу не написал мой сын? Потому что он просто не Яша и менее талантлив или тут есть что-то еще? И понятна тревога и растерянность учителей: мы же честно работаем за свою хорошую зарплату и честно пытаемся заинтересовать своих учеников…


Противоречие налицо, и оно уже вот-вот начнет отражаться на Яше. Значит, пришло время двигаться дальше. Но куда?


Я вспомнила одного своего однокурсника по университету, парня из какого-то небольшого города в средней России, на которого, судя по описанию, Яша был очень похож. В восьмом классе он был победителем всесоюзной олимпиады по биологии, прошел конкурс, поступил в интернат при ЛГУ, там жил и учился и оттуда же поступил на биофак.


— А интернат при ЛГУ еще жив? — спросила я наконец.


Женщина несколько секунд молчала, соображая, потом медленно кивнула.


— Вот честный выход, решающий сразу все ваши проблемы. Вы требуете конфиденциальности и говорите Яше и потом отдельно его маме: ты перерос нашу гимназию. Чтобы двигаться вперед, развиваться, твоим мозгам нужна питательная среда другого сорта. Мы подготовим тебя и поможем всеми нашими силами, но в девятый класс ты пойдешь не сюда, а в гимназию при Петербургском университете. Он сможет поступить? Если я правильно помню, там естественно-научный цикл, а Яша — явный гуманитарий.


Женщина задумалась.


— Полагаю, он может воспринять это как вызов своим возможностям и откликнуться. Но ему же все равно будет обидно?


— Вы разве еще не поняли? Яша еще в пятом классе прекрасно умел выворачивать свои обиды наизнанку — неловко становилось вовсе не ему, а тому, у кого были лишние гаджеты, кроссовки и крокодилы.


— Вы думаете, он уже тогда понимал?


— Ребенок с таким интеллектом? Да я вас умоляю. Он и сейчас использует ситуацию на все сто, вот увидите.


— Мы попробуем. Но если он откажется, мы ведь не сможем его выгнать?


— Конечно, не сможете, — уверенно сказала я (это все, что я могла сделать для Яши). — Ведь это будет вашим моральным и даже профессиональным крахом. Давайте вот что — вы мне потом позвоните и скажете, как он отреагировал, ладно?


— Да, конечно.


* * *


Она позвонила только через неделю (надо думать, всю неделю они там собирались с духом).


— О, слава богу, он очень спокойно отреагировал.


— Но как же конкретно?


— Он сказал: ну что ж, вечной халявы не бывает. Спасибо вам за все. А когда я начну дополнительно математикой заниматься? Сегодня уже поздно?

(c)Катерина Мурашова, сноб.ру
Иллюстратор- Рита Морозова

Показать полностью
566

Мимикрия под нормальность

Мимикрия под нормальность Подростки, Психиатрия, Адаптация, Психология, Катерина Мурашова, Записки психолога, Длиннопост

— Вы ведь с ним поговорите? Ведь поговорите? Пожалуйста, пожалуйста, поговорите с ним! Вдруг что-нибудь получится!


— Ну разумеется, я с ним поговорю, — успокоила я взволнованную женщину. — И вполне вероятно, что у нас что-нибудь получится. Кто он и где он? Ждет в коридоре? Тогда пригласите его сюда.


— Нет-нет, я пришла одна.


— Гм. А как же я тогда буду с ним разговаривать?


— Я сначала хочу вам сама рассказать.


— Ну рассказывайте, — вздохнула я.


Сначала мне показалось, что это родительский визит из серии «он не такой, как мне хочется, сделайте с ним что-нибудь». Абсолютно неконструктивная позиция, никогда ни к чему хорошему не приводящая. Но дело оказалось много сложнее.


Моя посетительница с семьей раньше жила в военном городке на окраине Вязьмы. Ее сын Андрей родился в каком-то другом военном городке, но все его раннее детство прошло именно в Вязьме — военная часть, магазин, клуб, сонный, малолюдный город рядом, речка, лес. Там он ходил в детский сад (абсолютно беспроблемно) и там же пошел в школу — с удовольствием и воодушевлением. Программу усваивал хорошо, заставлять делать уроки было не надо — сам садился и делал. Учительница отмечала серьезность и надежность мальчика: пообещал — сделает. Никаких звезд с неба, но это в военном городке никого не удивляло и не тревожило — в их деле звезды зарабатываются иначе.


И вот наконец карьера отца пошла в гору — его перевели сначала в Ленинградскую область, а потом и в Петербург. Семья переехала вслед за ним, и в пятый класс Андрей пошел уже в Петербурге.


В пятом и шестом классе все было более-менее нормально. Андрей не ходил ни в какие кружки, подолгу сидел за уроками, но это никого не удивляло: программа оказалась ожидаемо сложнее, разные учителя, к которым надо приспосабливаться, кабинетная система. Родители были готовы к снижению успеваемости, но Андрей упорно трудился и оценки практически остались прежними — четыре и пять, иногда проскакивают тройки.


С ребятами в классе отношения сложились хорошие, но не близкие. Несколько раз его приглашали на день рождения (в основном девочки), но когда родители спросили: а как ты хочешь отпраздновать свой день рождения? Кого пригласишь? — Андрей ответил: никак, никого, купите мне торт, и я лучше посплю подольше.


Где-то к седьмому классу мать заволновалась: должны же быть еще какие-то интересы, кроме школы и компьютера!


Муж успокоил: да они все сейчас такие, никуда не ходят, только в интернете сидят.


Мать слушала главу семьи и на время успокаивалась, но что-то продолжало точить, ведь в городке под Вязьмой Андрей любил гулять, общаться, болтаться возле магазина, кататься на велосипеде и ходить с ребятами на речку.


Теперь ей кажется, что именно с конца седьмого класса все начало рушиться лавиной. Андрей почти перестал спать ночью — сидел за уроками до трех-четырех часов утра, ходил по квартире, потом спал два-три часа, потом его будили, он, естественно, не мог встать и пойти к первому уроку, опаздывал. Стал нервным и опасливым, иногда мог что-то яростно кричать, иногда плакал, просил прощения и говорил, что он сам не понимает, что с ним, но, кажется, он дурак и ни на что не годится. Учительница в школе сказала: да, что-то с мальчиком происходит, наверное, это из-за нагрузки и переходного возраста. Ходили к трем психологам, они тоже объясняли про переходный возраст, папу-военного и единственного ребенка в семье, давали противоречивые советы: вы должны быть с ним потверже, вы должны быть с ним помягче, у него должны быть определенные обязанности, нужно принимать его как личность. Мать не могла определиться, начала сама читать какие-то психологические книжки и статьи про переходный возраст, полгода непрерывно говорила про свои чувства в «я-форме», муж-военный смотрел странно и однажды даже сказал: может, тебе лучше какие-нибудь таблетки попить?


Андрей тем временем почти перестал выходить на улицу (кроме школы). Днем после школы засыпал, к ночи вставал делать уроки и посидеть в интернете. Говорил странно — плачущим голосом, жаловался, что все предатели и его не понимают.


Пошли к неврологу в обычную детскую поликлинику, просить «таблетки для сна». Невролог поговорил с Андреем десять минут и сказал: да вы чего, не видите, что ли?! Срочно к психиатру!


Психиатр не сказал матери ничего определенного, но лечение назначил. Таблетки нормализовали сон, но не все остальное. Андрей по-прежнему был то заторможен, то агрессивен. В девятом классе лежал в психиатрической больнице — там обследовали, пытались подобрать препараты.


В конце девятого класса, как ни странно, кое-как сдал экзамены (все это время, даже в больнице, он продолжал заниматься по учебникам). Но школа сказала: уходите, нам это все не нужно. Отнесли документы в юридический колледж. Андрей отнесся к этому равнодушно. Все лето пробродил тенью по дому. Много спал, иногда читал, слушал музыку, вяло играл в какие-то игры в интернете. Говорил что-то про конец света, речь стала странно вычурной. Осенью несколько раз сходил в колледж, принес какие-то учебники, на этом все и закончилось. Когда родители пытаются говорить с ним о будущем, отвечает: «Отстаньте, это не ваше дело!» либо «Неужели вы не видите, что я болен и ничего не могу!»

Мимикрия под нормальность Подростки, Психиатрия, Адаптация, Психология, Катерина Мурашова, Записки психолога, Длиннопост

Мать и отец не понимают, что происходит, все время колеблются. Муж говорит: мы просто слишком долго ему потакали и вот результат. Женщина ищет опору: он же был в детстве нормальным, это она точно знает.


— Но ведь вы все равно с ним поговорите, правда? Он даже читал вашу книжку, которая у меня… Вы поговорите?


«О чем я с ним поговорю? — горько думаю я и киваю: да, поговорю, конечно, — и думаю дальше: — Если вам удастся сюда его привести. — И еще дальше, с надеждой: — Может быть, все-таки не удастся?»


* * *


Удалось. Привела. Не знаю, как убедила, заставила.


Сидит на стуле, смотрит в пол, отвечает тихо и односложно.


Не верит. Ни во что и никому не верит. И ничего не понимает. Бедолага.


— Ты не понимаешь, что с тобой происходит, — говорю я. — И я тоже не понимаю. И никто не понимает. Мозг слишком сложная штука. Нам пока не по зубам. Мы, специалисты, делаем вид, защищаемся от своего непонимания всякими умными словами.


— Да, я не понимаю. Я психически больной? Меня можно вылечить? Что со мной будет дальше?


— Никто не знает, увы, — тут я вспоминаю о его детской усидчивости, переходящей в упертость, и добавляю: — Но есть одна вещь…


— Какая? — поднимает взгляд. Глаза мутноватые, с красными жилками, как будто ему не 16, а все 46 лет.


— Как снаружи отличить нормального человека от ненормального?


Думает, наверное, минуту. Потом говорит:


— Я не знаю. Как?


— Есть разные мнения. Я лично люблю самое примитивное.


— Почему? — с интересом. — Почему вы любите самое примитивное?


Я приободряюсь. Интерес — это перспективно.


— Наверное, потому что я сама устроена не очень сложно, — честно отвечаю я и с трудом, но все же дожидаюсь вопроса.


— Какое мнение?


— Нормальный человек — это нормальное поведение. То есть если человек все время ведет себя как нормальный, он нормальный и есть. Это понятно?


— Конечно. Это очень просто.


— Ты хочешь быть нормальным?


— Это мое самое заветное желание! — говорит Андрей с пафосом психически больного человека. Я морщусь, но проглатываю.


— Я тебе сейчас скажу как.


— А можно, я запишу? У меня от таблеток что-то с памятью…


— Конечно! Вот тебе листочек, ручка. Только сначала послушай.


— Я слушаю вас внимательно.


— Ты представляешь себе, как в среднем живут нормальные люди твоего возраста, гражданства и социального положения?


Андрей серьезно обдумывает мой каверзный вопрос.


— Да, представляю.


— Что они делают каждодневно? Говори, я буду записывать.


— Они встают, умываются, делают утреннюю гимнастику, потом идут на учебу. Там учатся, обедают, общаются с друзьями. Потом приходят домой, обедают, отдыхают…


— Как? — уточняю я.


— Смотрят телевизор, слушают музыку. Может быть, играют с братьями или сестрами. С собакой.


— Да, правильно, все это. Дальше!


— Дальше делают уроки, помогают родителям по дому… Идут гулять?


— У них есть увлечения.


— Да, у них есть увлечения, иначе называемые хобби. Хобби у всех разные. Некоторые собирают спичечные этикетки.


— Почему ты об этом сказал?


— Мне всегда нравились спичечные коробки. В детстве я любил строить из спичек колодцы.


— О! Я видела целые замки из спичек! Они очень красивые, только их потом склеивают.


— Склеивают? Я об этом не подумал.


Иллюстрация: Рита Морозова


— Что делают нормальные люди твоего возраста дальше?


— Они делают уроки или иные задания, потом ужинают, моются и ложатся спать.


— Они вечером общаются?


— Да, конечно, они общаются в интернете и немного с семьей — обсуждают итоги прошедшего дня и делятся планами на день грядущий. Иногда они ходят в кино, театр и музеи.


— Как часто?


Андрей снова надолго задумался.


— Я думаю, одного раза в месяц каждого наименования будет достаточно.


— Я тоже так думаю, — согласилась я.


Андрей выглядел намного более оживленным, чем вначале.


— Кажется, ты уже сообразил, к чему я веду?


— Да, конечно, то, что вы говорите, это очень просто и понятно. Если человек каждый день делает то, что у вас там записано, он не просто выглядит нормальным, он и есть нормальный. А все остальное неважно.


— Это просто только на словах. Это надо сделать на практике. Каждый день, месяцами, годами, как заводная игрушка. Каждый вечер составляешь план нормальных действий на завтра — это тоже нормально, так многие поступают. Вечером отмечаешь галочкой — что сделал, что не удалось. Намечаешь на завтра «работу над ошибками». Постепенно втянешься, будет легче.


— Это такая методика? Я не читал о ней в интернете. Я много читал. Я хотел понять, что со мной.


— Ты знаешь Зигмунда Фрейда?


— Конечно. Он один из основателей современной психологии.


— Его однажды спросили: как все-таки отличить нормального человека? Что он должен уметь, мочь, делать?


— И что ответил Фрейд? — Андрей впервые изменил позу и подался вперед.


— Он сказал: это очень просто. Нормальный человек должен уметь любить и работать.


— Вы отдадите мне ту бумажку? Я хотел бы начать уже сегодня вечером.


* * *


— Я с ним поговорила, — сказала я матери. — Сейчас объясню наш с Андреем план, который вы будете поддерживать всеми имеющимися у вас силами. На всякий случай: это называется «бихевиоризм».


— Спасибо, спасибо вам…


— Бросьте. Скорее всего, ничего не выйдет, — сказала я мрачно, потому что мне не хотелось ее обнадеживать.


* * *


Я ее, конечно, не узнала.


— Вспомните, пожалуйста, несколько лет назад, мальчик Андрей, вы ему сказали, что нормальное поведение равно нормальному человеку. Он составляет планы.


— Господи! — я вспомнила и юношу, и ее захлебывающуюся, неизвестно о чем умоляющую интонацию. — Что, он до сих пор составляет?! Что с ним сейчас?


— Андрей закончил колледж. Еще на последнем курсе устроился на работу. Он работает с массивами данных и документооборотом. У него все получается, им довольны, ему нравится осваивать новые программы и инструменты.


— Замечательно. Будьте очень аккуратны, если ему предложат повышение, Андрею ни в коем случае нельзя достигать порога некомпетентности, это может быть фатально для его психики. А с чем вы ко мне сейчас?


— Может быть вы, пожалуйста, поговорите с ним?


Я поморщилась, как от зубной боли.


— О чем?


— Ну, может быть, ему уже можно эти планы не составлять? Он же как робот. «Мама, у меня еще в этом месяце не охвачен ни один музей. Что ты посоветуешь?» Приятелям, которые зовут в кино: «Спасибо, в этом месяце я уже посещал кинотеатр». Он собирает спичечные этикетки (ему все родственники привозят спички из гостиниц) и в свободное время клеит из спичек древнерусские терема. У него нет и никогда не было девушки. Уже давно он привел из приюта трехногую собаку с эпилепсией. Это тихий ужас, что такое, но он говорит, что ему легче любить именно такую — дескать, это ему Зигмунд Фрейд так заповедал. Может быть, уже можно все-таки нормально жить?


— Да он у вас и живет нормально! — почти заорала я. — Он же почти гений приспособляемости, этот ваш Андрей, и у него просто железобетонная воля оказалась! Вы что, так ничего и не поняли? У него же психиатрия! И он ее сам, сам, своей волей много лет компенсирует согласно своему собственному плану! Не трогайте ничего, поддерживайте его планы всем, чем можете, и молитесь, если вам мировоззрение позволяет, чтобы все это продлилось как можно дольше, без срывов и прочего!


— А… а… — мать растерялась от неожиданности моего наезда и не сразу сумела собраться. — Поняла… да… А что же мне ему передать? Я ему сказала, что к вам пойду, он просил привет передать и запомнить, если вы еще что для него скажете.


Я молчала, наверное, две минуты. Потом сказала:


— Передайте, что у Горация было изречение: Sapere aude ( «Дерзай знать» — лат.). Иммануил Кант перевел его как: «Имей мужество использовать свой собственный разум». Сам Иммануил Кант вот так, строго по плану, всю жизнь прожил и умер благополучно от старости в своей постели.


— Ой! — мать Андрея взглянула на меня с опаской и уважением. — А можно я все это запишу?


(c) Катерина Мурашова, snob.ru
Рисунки - Рита Морозова

Показать полностью 1
24

Модель решила "сменить расу" чтобы родить темнокожего ребенка

...и, похоже, убеждена, что все так и работает.

В эфире британского телешоу This Morning героиней нового выпуска стала немецкая модель Мартина Биг. Она пришла с мужем Майклом. Парочка рассказала в эфире, что Мартина проходит курс инъекций меланина, который она начала делать два года назад. И вот такой результат женщина имеет на данный момент.

Модель решила "сменить расу" чтобы родить темнокожего ребенка Мракобесие, Невежество, Пластическая операция, Телешоу, Чернокожий, Фрики, Здесь все прекрасно, Видео, Длиннопост

Как рассказывает Мартина, помимо изменения цвета кожи у неё также изменились структура и цвет волос — они стали более тёмными и кудрявыми. Но всё это делалось не просто так, ведь она планирует родить темнокожего ребёнка.
Лица телеведущих, когда они поняли, что модель не шутит.

Модель решила "сменить расу" чтобы родить темнокожего ребенка Мракобесие, Невежество, Пластическая операция, Телешоу, Чернокожий, Фрики, Здесь все прекрасно, Видео, Длиннопост

Муж полностью ее поддерживает (и, видимо, тоже пропускал биологию в школе)
Он, кстати, тоже определяет себя как чернокожего и планирует курс инъекций.

Модель решила "сменить расу" чтобы родить темнокожего ребенка Мракобесие, Невежество, Пластическая операция, Телешоу, Чернокожий, Фрики, Здесь все прекрасно, Видео, Длиннопост

Вдобавок ко всему этому Мартина утверждает, что врачи прогнозируют, что её желание исполнится. И ребёнок будет абсолютно здоровым.


"Он будет темнокожим, или цвета молочный шоколад, или немного светлее — это не так важно. Я безусловно счастлива."

Соцсети в восхищении

Модель решила "сменить расу" чтобы родить темнокожего ребенка Мракобесие, Невежество, Пластическая операция, Телешоу, Чернокожий, Фрики, Здесь все прекрасно, Видео, Длиннопост
Модель решила "сменить расу" чтобы родить темнокожего ребенка Мракобесие, Невежество, Пластическая операция, Телешоу, Чернокожий, Фрики, Здесь все прекрасно, Видео, Длиннопост

Видео:

Впрочем, до сих пор Мартина была известна в основном за счет своих невероятно огромных  грудных имплантов, так что ей не впервой "подвергать себя  рискованным трансформациям"(с) Альбус Дамблдор.

Модель решила "сменить расу" чтобы родить темнокожего ребенка Мракобесие, Невежество, Пластическая операция, Телешоу, Чернокожий, Фрики, Здесь все прекрасно, Видео, Длиннопост
Показать полностью 4 1
284

Настоящий детектив. Частный.

История о подростках, самоубийстве и том, как частный детектив неожиданно для себя исполнил роль семейного психолога


На прием пришла молодая курносая женщина с немного странно покрашенными волосами: на темно-русом фоне вперемешку — зеленые и фиолетовые пряди. Ногти тоже покрашены зеленым и фиолетовым — один так, один эдак. Два ногтя обломаны.


— Ребенка вы решили с собой не брать?


— У меня нет детей.


«Все понятно,— уныло подумала я. — Поиски самореализации. Записала через регистратуру какого-нибудь племянника. Бывает».


— Я — частный детектив, — негромко сказала женщина.


— Ого! — я просто в кресле подскочила: никогда не видела вживую частного детектива. Только в книжках читала и в кино смотрела. И, надо признаться, все детективы из книжек и кино выглядели решительно иначе.


— Вам удостоверение показать?


— Покажите! — немедленно отозвалась я и с нескрываемым детским любопытством повертела в руках красную книжечку, похожую на комсомольский билет моей юности, с большой фотографией моей визави и печатью МВД.


— Скажите, Ирина, — я просто не могла противиться своему любопытству,— и как оно? Ну вот такая работа? У вас юридическое образование?


— Вообще-то я инженер-программист. Юридическое — это второе. Я параллельно училась.


— И как... что это за работа вообще? Это было призвание? — при нашей разнице в возрасте я не боялась казаться глупой. В конце концов, судя по статистике, второго частного детектива я, скорее всего, в своей жизни уже и не встречу.


Разноцветная Ирина, видя мою искреннюю и безусловно доброжелательную заинтересованность, откликнулась:


— Да, можно и так сказать. Я в Кургане росла. Моя мама библиотекарь, тут в Ленинграде, в Институте культуры училась. Мы вдвоем жили, я все время с ней, в библиотеке, среди книжек, поэтому… ну в общем, сначала она мне читала все время, а потом уже я сама. В перестройку книги были дорогие, библиотеке денег давали мало, но мама сама постепенно организовала такой стеллаж, чтобы люди приносили, кто что купил и уже прочитал, и меняли на другое. Там в основном детективы были — помните, такие, в мягких обложках?


— Конечно, помню! Дарья Донцова и еще всякие другие, их много было.


— Полякова, Устинова, Малышева, Маринина, — бодро перечислила Ирина. — Ну и Шерлок Холмс, конечно, тоже.


— Разумеется. Значит, вы все это читали и…


— И мне это казалось самым интересным из всего, что вообще есть. У меня еще математика хорошо шла, мне думалось: это ведь как задачки решать.


— Ну на самом деле это, в общем-то, так и есть.


— Именно. Но мама, конечно, хотела, чтобы у меня была «нормальная» профессия. Она говорила: сейчас программист — это верный кусок хлеба. Я не хотела ее огорчать, поэтому после школы поступила в Политех. Но потом все равно… — Курносое лицо Ирины сделалось вдохновенным и почти красивым.


— Я считаю, что вы были абсолютно правы, — твердо сказала я, — когда в выстраивании своей судьбы пошли за собственной мечтой, а не за мамиными проекциями. Но что же делают сейчас частные детективы?


— Я самостоятельно недолго работаю. В основном всякое такое, семейное.


— Неверные жены? — подсказала я.


— Скорее мужья, — ухмыльнулась Ирина. — Те, которые с женами, обычно детективов-мужчин нанимают. А еще я нашла трех украденных собак и хозяина одной лошади.


— Лошади?! — изумилась я. На мгновение мне пришла в голову дикая мысль, что частного детектива для поиска хозяина наняла сама лошадь.


— Там такая и грустная, и забавная история одновременно. Лошадь содержать — это ведь недешево. И вот поздней осенью в районе Хепоярви немолодую и нездоровую лошадь кто-то просто выбросил, и она там бродила. Об этом написали в соцсетях, и одна женщина, обеспеченная, у которой уже свои лошади были, поехала туда и ее забрала — из жалости просто. А потом сказала своему тоже довольно богатому ухажеру: я выйду за тебя замуж, но сначала найди эту сволочь, которая лошадь выбросила, и набей ей морду. И он нанял меня.


— Удивительная история! — искренне согласилась я. — И что же, вы эту сволочь нашли?


— Да, это оказалась совсем юная девушка, приезжая, как и я, она с детства на лошадях помешана, и эту лошадь как-то неофициально задешево купила, чтоб ее не убили, и лечила ее, а потом ее уволили с работы, она больше не могла платить за постой. Хозяева конюшни предложили сдать лошадь на мясо, но девушка не смогла.


— И что же, этот богатый рыцарь набил морду девушке?


— Нет. Я не взяла с него денег и пошла к той женщине, у которой теперь лошадь. Она взяла ту девушку на работу в свою конюшню.


— А замуж-то она за него вышла?


— Нет, они вскоре разбежались.


— Ага. Ну и бог с ними… А ко мне-то вы с чем?


Ирина склонила голову и запустила пальцы в свою разноцветную шевелюру.


— Я посоветоваться пришла. Не знаю, что делать. Это, кажется, по вашей части.


— Рассказывайте.


Она лишь слегка изменила позу и выражение глаз. Но вместе с тем вдруг разом изменилось все — и уже не было странноватой девушки, травящей забавные байки. Передо мной сидел профессионал.


— Меня нанял отец для расследования смерти своей дочери Анжелики, 17 лет. Разумеется, было официальное расследование. Вердикт — самоубийство. Девушка спрыгнула с крыши 12-этажного дома. Умерла еще до приезда скорой. Не оставила записки. Отец не поверил в результаты расследования. Он считает, что его дочь убили. Либо прямо столкнули с крыши, либо доведение до самоубийства как результат каких-то иных преступных действий — шантаж, угрозы семье или что-то такое. Желает во что бы то ни стало найти и покарать убийцу или убийц дочери.


— У него есть причины думать об убийстве?


— Основная причина — он не видел абсолютно никакого мотива, на основании которого его прекрасная дочь должна была бы покончить с собой.


Очень обеспеченная семья. Лика — любимица отца (в семье есть еще младший мальчик), его гордость. Высокая, красивая, стильная, уверенная в себе девушка. Хорошо и дорого одевалась, успешно училась в престижной частной гимназии, имела много друзей, с которыми любила проводить время, ее ждало дальнейшее прекрасное образование в нашей или любой другой стране, жизнь только начиналась и сулила всякие прекрасности.


— Как она вообще попала на эту крышу? — спросила я, невольно включаясь в детектив.


— Руфинг — одно из Ликиных увлечений. Она была опытным руфером, знала, куда и как попасть.


— Может быть, просто находилась под действием каких-то психоактивных веществ?


— Экспертиза показала — банка пива, больше ничего.


— И что же?.. — у меня по спине побежали мурашки. Я представила, что курганский литературный детектив Ирина нашла-таки убийц прекрасной Лики, но возникли непредвиденные сложности, она решила посоветоваться именно со мной, потому что в той же библиотеке когда-то читала какую-нибудь мою книгу про подростков, и вот он — наш «твинпикс», сидит передо мной, и прямо сейчас я приму участие. Вот честное слово, не вру — вся эта литературщина действительно пронеслась у меня в голове буквально за мгновение перед тем, как Ирина сказала:


— Это действительно было самоубийство. Но я теперь знаю его причину. И не знаю, как сообщить о ней родителям.


— Рассказывайте. Только сначала ответьте на вопрос: почему этот респектабельный, обеспеченный отец Лики нанял именно вас?


— Если отбросить в сторону его слабые вежливые экивоки, то он сказал следующее: такому убогому фрику, каким вы выглядите и, вероятно, являетесь, будет легче проникнуть в околоподростковые круги и все там разузнать. Вас никто ни в чем не заподозрит. На самом деле он был прав.


— И что же вы узнали?


— У Лики была не особенно счастливая жизнь и довольно много, для ее 17 лет, тайн. Например, тайный аборт. Причем отцом несостоявшегося ребенка был друг их семьи.


— Это послужило непосредственной причиной?


— Нет, совсем нет, это случилось давно, до смерти Лики потом прошло еще больше года.


— Тогда что же?


— Знаете, в медицине есть термин: сочетанный вариант, то есть сочетание того, того и еще вот этого. Главное — она прекрасно понимала, чего от нее ждут, и научилась соответствовать, но совершенно не чувствовала, что такое она сама. И это ее постепенно убивало.


— Поясните.


— Отец ее действительно любил. У нее всегда все было («У этой Лики действительно было все то, чего не было у девочки из Кургана, включая любящего и заботливого отца, — сообразила я. — И вот одна мертва, а другая расследует обстоятельства ее смерти»). И она была умна. Но ей казалось, что все пути закрыты. Я разговаривала с ее подругой. Она сказала: Лика в последнее время была как загнанный в угол зверек. Они все врали полиции, когда вели расследование. Вы понимаете почему?


— Нет, не понимаю.


— Это определенный круг. Родители и в гимназии, и, может быть, даже семейные адвокаты сказали им: Лика уже мертва, ей не поможешь, а у вас выпускной класс, никакие сложности никому не нужны. Не дай бог где-то как-то скандально засветиться. Говорите: мы ничего не знали, для нас это просто как гром с ясного неба. Они так и сделали, но некоторые из них испытывают смутное чувство вины.


— Так, это ясно. Но проясните про «закрытые пути».


— Лика жаловалась, что иногда ей кажется, что она сама — невидимка, и кто-то чужой ходит, говорит, действует вместо нее.


— Ей нужен был психотерапевт.


— Она обращалась куда-то анонимно. Ей сказали (в пересказе подружки) приблизительно следующее: у тебя есть все, что нужно, научись принимать себя такой, какая ты есть.


— Но про «закрытые пути» я все равно не понимаю.


— Лика еще в девятом классе говорила про педагогическое училище — стать воспитательницей в детском саду. Отец сказал: «Ты ведь это не серьезно? Имея возможность учиться в университете в Англии или в Америке». Еще она любила готовить, но это тоже оказывалось каким-то ненужным, все ее сверстники собирались и ели в кафе или клубах, а дома готовила домработница.


— Быть и казаться… — задумчиво протянула я.


— Именно! — подхватила Ирина. — Мать Лику не любила. Их брак с ее отцом уже довольно давно чистая формальность, можно даже сказать, что Ликина мать ревновала мужа к дочери. Отцу же нужна была блестящая игрушка — он возил дочь по миру, водил на какие-то приемы. В какой-то момент Лике показалось, что есть один взрослый умный человек, который видит именно ее саму, по-настоящему ее понимает и сумеет ей помочь.


— Это был тот самый, от которого она после забеременела и сделала аборт?


— Да. Он пригрозил, что расскажет отцу, что она сама его соблазнила. Потом Лика пробовала и секс со сверстниками, и алкоголь, и наркотики, и однажды в пылу даже призналась во всем этом матери, надеясь, вероятно, что это будет воспринято правильно — как вопль отчаяния. Мать сказала: «Ну что ж, кажется, у вас теперь так принято проводить время. Достойная дочь своего отца. Тебе нужно, чтобы я попросила у него еще денег на твои развлечения?»


В один из последних разговоров «по душам» с подружкой Лика сказала: ты знаешь, мне кажется, что у меня не хватит сил прожить так всю жизнь. Наверное, что-то должно произойти.


Крыши всегда казались ей символом свободы, она говорила: выше — только небо.


Некоторое время мы с Ириной молчали. Потом она спросила:


— Мне им рассказать? Я же взяла деньги. Для меня — очень большие, мне хватило за год вперед за квартиру заплатить.


— Безусловно да, рассказать, — ответила я. — У них же есть еще один ребенок. Надо подумать о нем.


— А как?


— Я думаю, в письменном виде. У вас хорошая речь. Детство в библиотеке не прошло даром.


Мы обсудили детали, и она ушла. Напоследок обменялись телефонами. «Всегда полезно иметь знакомого частного детектива», — подумала я.


Она позвонила через неделю:


— Я ему так и написала: у вас еще один ребенок, и поэтому… Он два дня молчал, а потом прислал СМС с одним словом: «Получил». И еще денег мне перевел, много. Я хотела вернуть, а потом подумала: пусть, ведь он, наверное, иначе и не умеет. И еще я хотела вас спросить: как вы думаете, из меня в конце концов получится хороший частный детектив?


— Уже получился, — уверенно сказала я. — Хороший детектив и хороший человек.

© Катерина Мурашова, сноб.ру

Показать полностью
2903

Выход из опасной игры

Давний случай. Произошел лет, наверное, десять или даже пятнадцать назад.


Женщина заходит в кабинет одна. Девочка, бледная и скучная, остается в коридоре.


Я ожидаю обычных жалоб на подростков: не учится, не читает, огрызается, смотрит телевизор или играет в компьютер, может, какие-то «неподходящие» подружки или «неподходящая», по мнению семьи, первая любовь.


Готовлюсь к скучному разговору, решаю, что при первой же возможности выпровожу мать и приглашу в кабинет саму девочку.


— Асе пятнадцать лет, — говорит мать (навскидку я дала бы ей никак не больше тринадцати-четырнадцати). — У нее было 12 попыток суицида.


— Сколько?! — я ошеломленно вскидываю взгляд и читаю повторный ответ по губам, подсознательно надеясь, что ослышалась.


— Две-над-цать, — по слогам повторяет женщина.


Я беру небольшой таймаут и думаю. Нельзя сказать, что додумываюсь до чего-то конструктивного, но понимаю, что время истекло.


— Раз попыток было так много и Ася до сих пор жива, значит, все они демонстративные? — вслух предполагаю я.


— Несомненно, — кивает женщина. — Но психиатр говорит, что рано или поздно она все-таки себя убьет. Логика развития событий…


Я тоже киваю, потому что моя логика в этом вопросе совпадает с логикой незнакомого мне психиатра.


Однако в трех метрах от меня, на банкетке в коридоре сидит бледненькая, худая девочка в кедах и свободном свитере, и она пока вполне себе жива.


— Рассказывайте, — велю я женщине. — Все, что сочтете важным.


Все, ну просто абсолютно все в ее рассказе оказывается простым и почти прозрачным. Никаких сложных драм, никаких скелетов в шкафу, никаких психологических вывертов. Хрестоматия как она есть.


Ася — средняя из трех детей моей посетительницы по имени Вера и ее мужа Андрея. Еще в семье есть сын Валерий, на четыре года старше Аси, и дочка Маша, на два года ее младше.


Валерий — спортсмен высокого класса, учится (практически заочно) в физкультурном колледже, участвует в соревнованиях мирового уровня по толканию ядра. Спортом — разными видами — занимался всегда, с четырех лет, и всегда были успехи. Он не особенно умен, но упорен, сконцентрирован на достижении спортивных целей, его карьера спланирована им вместе с тренером на десяток лет вперед. Впоследствии он собирается стать тренером сам, и даже сейчас ему нравится возиться с околоспортивными детьми, наставлять их. Обеих младших сестер Валерий обожает, хотя видит нечасто: значительную часть времени он проводит на сборах и соревнованиях. Происходящее с Асей совершенно выбивает его из колеи, говоря об этом, он может даже расплакаться.


Маша — классическая «младшенькая», любимица отца и старшего брата. Обворожительная внешность, губки бантиком, золотые кудри, легкий характер, смешливая фантазерка, всегда готовая на шалость и на компромисс. Легко извиняется, прекрасно чувствует цвет, свет и форму, рисует орнаменты и интерьеры, ходит в архитектурную студию и мечтает стать дизайнером общественных помещений, предназначенных для красивого и интересного досуга. Один из ее архитектурных проектов — подводный сад для медицинской релаксации — занял третье место на всероссийском детском конкурсе.


Старшую сестру Маша по-своему любит, но побаивается. Говорит, что совсем не понимает, как та устроена, все время боится ее расстроить или обидеть (а все давно знают, что делает расстроенная или обиженная Ася) и поэтому старается поменьше с ней общаться.


У Аси отдельная комната. Маша и Валерий живут вместе. Это нелогично, все-таки брат и сестра разнополые и разновозрастные подростки, но они сами так захотели.


— Асе хочется побыть одной, а я ей мешаю, — сказала Маша.


— А мне она вообще не мешает, — сказал Валерий про младшую сестру. — Да меня и дома-то почти не бывает.


— А переодеться, если что, и за шкафом можно, — вторит брату Маша.


Теперь они живут вместе, и регулярно из-за двери несется их дружный смех. Иногда Валерий, на что-то разозлившись, сажает девочку на шкаф, и она, не умея и боясь слезать, там визжит. Иногда Маша, возмущенно фыркая и очаровательно сморщив носик, демонстративно несет в ванну по коридору зажатые пинцетом носки Валерия. Но все понимают: это игра, на самом деле им хорошо вместе и, как ни странно, всегда есть о чем поговорить. Маша, несмотря на показное легкомыслие, хорошо учится и довольно развита для своего возраста. А Валерий, наоборот, никогда не был интеллектуалом.


Ася не отличается никакими талантами. У нее заурядная внешность. В школе в основном «тройки». Есть подружки, которые смотрят на нее с опасливым любопытством. Все, в том числе и сама Ася, понимают, что их в ней привлекает и интригует.


Первая попытка суицида была в одиннадцать лет. Маша тогда тяжело болела бронхитом, а потом воспалением легких. Долго восстанавливалась, скучала, очаровательно капризничала, все с ней носились, Валерий сажал большеглазую сестренку в пижаме с зайчиками и толстых шерстяных носках себе на загривок и бегал с ней по коридору, изображая лошадь.


Ася пришла с двумя подружками, одна из них все время чихала. Мать вызверилась на старшую дочь:


— Ты что, хочешь, чтоб Машенька, и так ослабленная, опять заразилась?! Вечно только о себе думаешь!


Вечером Ася съела все таблетки, которые прописали сестре, оставила записку: «Раз я вам не нужна, так пусть меня и не будет», — и легла спать. Маша ночью полезла в таблетницу за мятным противокашлевым леденцом, нашла там два пустых флакона и, ничего не понимая, прибежала к родителям.


Скорая, больница, врачи, консультация психиатра.


Впервые с Асей серьезно и внимательно разговаривали о ней самой, о ее чувствах, мыслях, желаниях. Они были кому-то важны. Ее увидели. Ей это понравилось. Родителям психиатр сказал:


— Вы же все сами понимаете. Два ярких успешных ребенка — старший и младшая. Надо уделять средней больше внимания.


Стали уделять внимание. В основном оно выражалось в дурацких вопросах типа «Как ты сегодня себя чувствуешь?» (Ася соматически абсолютно здоровый подросток) или не менее дурацких предложениях: «Может, в зоопарк сходим?» (Ася не любит животных), «Хочешь еще пирожок?» (Ася — худенькая малоежка), «Если тебе надо о чем-то поговорить, то я могу» (у Аси плохо развита речь). Через некоторое время все это, естественно, сошло на нет.


Тогда попытка повторилась. В этот раз Ася расцарапала себе запястья и пришла в кухню к отцу «попить чаю» с заляпанными кровью рукавами.


* * *


Постепенно девочка стала достопримечательностью в школе. Одноклассники с придыханием и интересом наблюдали за происходящим: когда в следующий раз и как это будет? Учителя боялись сказать Асе лишнее слово. Кому оно надо? В семье — так же. Отец часто обрывал уже начатую фразу на середине («А вдруг она что-нибудь такое подумает и…»). Маша и Валерий ходили мимо Аси на цыпочках и прятались повозиться, пошутить и посмеяться в свою общую комнату.


Районный психиатр в ПНД и детский на улице Чапыгина согласно и тяжело вздыхали, в очередной раз услышав Асину фамилию.


Все понимали, что происходит, но никто не понимал, как разорвать все туже затягивающуюся петлю.


Было две госпитализации. Прямо в больнице было три новых попытки.


Тяжелые препараты на какое-то время сделали из Аси почти овощ. Она не могла учиться, ухаживать за собой.


Мать, рыдая, отказалась от них. Районный психиатр ее поддержал: это очевидно не выход.


Что же дальше?


Я говорила с Асей. Она физически и интеллектуально казалась младше своего возраста, держалась отчужденно и высокомерно, потому что я изначально не собиралась ее «понимать» и «жалеть», резонно полагая, что этого в ее жизни было уже предостаточно. Потом Ася сказала матери, что больше она к этому психологу не пойдет, потому что «эта тетка какая-то злая».


— Нужен ресурс, — сказала я матери. — Еще до всего — что у нее было?


— Да она такая веселая раньше была! — всхлипнула мать. — Играла всегда с Машей в магазин, в столовку, цветы любила, букетики мне собирала. Мы к моей матери на лето на Кубань ездили, так она там у девчонок в игре всегда была заводила.


— Ваша мать жива?


— Да, тьфу-тьфу-тьфу! У нее там хозяйство, и отчим мой — хороший человек, своих детей у него нет, так он и ко мне, и к моим детям всегда по-доброму…


— Это станица? Там есть школа?


— Ну конечно, я сама там училась.


— Вы отправите туда Асю. Насовсем. Переведете в ту школу. Объясните вашей матери, что это вопрос жизни и смерти.


— Но Ася же решит, что мы от нее хотим избавиться.


— Да ведь так оно и есть. И ей больше нечего будет бояться. И нечем козырять. Все точки над «и» расставлены, можно начинать с чистого листа.


— А вы можете сами поговорить с моей мамой? Она сейчас как раз у нас гостит.


— Могу. Это удачно.


— И еще я должна проконсультироваться с нашим психиатром.


— Разумеется.


Психиатр все одобрил и, надо думать, вздохнул с облегчением. С бабушкой я поговорила. Она оказалась очень здравомыслящей и уже сама не раз обдумывала то, что предложила я.


* * *


— Вы хотите от меня избавиться! — сказала Ася.


— Да, мы бесконечно устали, — согласились родители.


— Тогда я здесь умру, и вам сразу станет легче.


— Не успеешь, ночью мы тебя покараулим, а утром поезд и вы с бабушкой уезжаете.


— Если по дороге надумаешь в Анну Каренину сыграть, — погрозила пальцем бабушка, — я тебя вагонным веником отхожу, он там всегда в уголочке стоит.


* * *


В станице Ася сначала вела себя байронически. Лежала на диване и глядела в потолок.


— Может, у нее с желудком чего неладно? — спросил дед жену.


— Я никому не нужна, от меня отказались родители, у них осталось два нормальных ребенка, и теперь я у вас умру, — сообщила старикам Ася.


— Да, — вздохнула бабушка. — Меня та докторша предупреждала. Ну что ж, умрешь, тогда похороним. У нас кладбище утешное, солнечное, на взгорке. Будешь со всем родом лежать. Там ведь и мои родители похоронены, твои прадед с прабабкой, и первый муж, дед твой. Можем вот хоть завтра сходить, я тебе свое заготовленное место покажу, и ты посмотришь, себе место выберешь, раз уж вскорости собираешься…


Ася смотрела, вытаращив глаза.


— Только вот сначала в школу зайдем, — продолжала бабка. — Там девчонки уж меня спрашивали: правда ли, что ваша внучка из Питера будет у нас учиться? Которые из них ведь и помнят тебя, как вы маленькие-то играли и ты все придумывала.


Потом Ася пошла в школу.


Бабка пригрозила:


— Ты уж им про свою дурь-то не рассказывай, а не то подумают сразу, что психическая, не отмоешься потом. И мы с дедом никому не расскажем. Чего позориться-то?


Станичные девочки смотрели на столичную с интересом и ожиданием. Но это было совсем другое ожидание, не то, к которому она привыкла за последние годы. Девочки ожидали рассказов про «другую» «столичную» жизнь. Ася приободрилась. Вспомнила былые навыки, начала что-то придумывать. Общаться ей всегда нравилось, она это умела и любила. К тому же ей нравилось и возиться в земле, выращивать цветы и всякое другое. Жизнь в станице давала для этого все возможности.


Почти через год Ася под огромным секретом призналась вновь приобретенной подружке в своих «самоубийственных» подвигах.


— Ох и дурная ж ты тогда была! — ахнула та, испуганно прижав ладони к щекам.


— Дурная, точно, — подумав, кивнула Ася.


(с) Катерина Мурашова, snob.ru

Показать полностью

У «Пикабу» будет своя банковская карта, и вы можете выбрать ее уникальный дизайн

У «Пикабу» будет своя банковская карта, и вы можете выбрать ее уникальный дизайн Длиннопост

У каждого большого классного сообщества должны быть свой маскот и свой мерч. А что, если бы еще была своя дебетовая карта с уникальным дизайном? Вместе с «Тинькофф Банком» мы планируем выпустить такую карту — специально для пикабушников.


У нас есть несколько идей дизайна карты, но нам хочется, чтобы ее внешний вид был по душе как можно большему числу пикабушников (а иначе какой смысл все это затевать!). Вы даже можете предложить свой вариант, и, если другие пикабушники его одобрят, мы нарисуем макет карты по вашей идее. А теперь давайте обо всем по порядку.


Почему именно «Тинькофф Банк»?

Потому что у «Тинькофф Банка» есть крутая дебетовая карта Tinkoff Black. Хороший кешбэк в рублях, процент на остаток каждый месяц, партнерские предложения и акции, удобное мобильное приложение. Если вы никогда не слышали о карте Tinkoff Black, прочитайте о ее преимуществах в этом посте, и сразу поймете, почему мы выбрали именно ее.

У «Пикабу» будет своя банковская карта, и вы можете выбрать ее уникальный дизайн Длиннопост

А кроме плюшек самой карты и уникального дизайна что-то есть?

Есть. От «Тинькофф Банка» вы получите полгода бесплатного обслуживания карты, а от нас — набор пикабушных стикеров с Печенькой (они отлично смотрятся на ноутбуках и чехлах для смартфонов).


Окей, как я могу предложить свой дизайн?

Прислать прямо нам на почту editorial@pikabu.ru. Опишите свою идею словами или нарисуйте, если вам так проще. Умеете рисовать только схематично карандашом на бумаге — сгодится! Словом, предлагайте вашу идею так, как вам удобнее. Главное, чтобы задумка была понятна. Присылая нам свою идею, вы соглашаетесь, что она будет участвовать в конкурсе. А полные правила страшным языком вот тут по ссылке.

У «Пикабу» будет своя банковская карта, и вы можете выбрать ее уникальный дизайн Длиннопост

Но как вы узнаете, по каким идеям рисовать макеты карт?

Мы возьмем все предложенные идеи, отрисуем по ним макеты и добавим их к нашим вариантам. Когда все будет готово, мы устроим всепикабушное голосование за лучший дизайн карты.


А карту можно предзаказать?

Да! И даже нужно. Мы ведь должны понимать, сколько людей хотят получить себе такой драгоценный артефакт, как банковская карта с Печенюхой! Чтобы приступить к выпуску карты, нам нужно собрать хотя бы 1001 предзаказ.

У «Пикабу» будет своя банковская карта, и вы можете выбрать ее уникальный дизайн Длиннопост

Но у меня уже есть карта Tinkoff Black. Я в пролете?

Нет. Вы можете дождаться, когда выйдет карта «Пикабу», и перевыпустить свою Tinkoff Black в новом дизайне. Ну или выпустить ее в качестве дополнительной карты, как хотите. В любом случае вы ничего не потеряете.


Ладно, вы меня убедили, предзаказываю. Куда нажимать?

Показать полностью 3
Отличная работа, все прочитано!