На двадцать восьмом этаже Марк поймал себя на том, что считает.
Этажи, выходы, двери. Двадцать восьмой: дверь на техэтаж заварена. Двадцать седьмой: открыта, за ней темнота и запах сырой штукатурки. Двадцать шестой... Голова делала это сама, как когда-то делала с потоками на карте. Где вход, где выход, где узкое место.
Гарнитура так и осталась на голове, под шапкой. Он не помнил, снимал ли ее вообще. Дужка за ушами давно стала частью черепа, как очки у близорукого. Регламент требовал не покидать пост без связи. Пост он покинул, а связь взял.
Лестница была старая, бетонная, с железными перилами, которые лет двадцать никто не красил. Сверху туман, снизу туман, между ними пролеты, и на каждом пролете две мысли сменяли друг друга с упорством маятника. Батареи, чипы, биокомпоненты. Вернись, дурак. Закрыть все долги разом. Вернись, тебя никто не видел. Новая жизнь. Тебя видели: диспетчер слышал. «Оператор 884-Берн». Номер теперь висел где-то в журнале вызовов, рядом со словом «шумы».
На семнадцатом к этим двум мыслям добавилась третья. Она была проще обеих и возражений не принимала.
Марк остановился, прислушался к себе и тихо выругался.
— Герой, — сказал он. — Спасатель элитных обломков.
На четырнадцатом была дверь с выцветшей табличкой «Для персонала». За ней обнаружился облупленный служебный туалет бывшего элеватора, с окном во всю стену, мутным, как глаз старой собаки. Вода, к удивлению Марка, еще шла.
Обошлось без подробностей, которых не заслуживает ни одна история. Он сидел в темноте и слушал, как в трубах что-то ворочается.
Марк замер. На вызов это было не похоже: ни тонального сигнала, ни позывного. Только шипение, ползущее по скулам, а потом, сквозь шипение, голос.
— Пожалуйста... вернитесь... к черту.
Голос был диспетчерский, ровный, вежливый, без единой эмоции. Последние два слова произнес не он. Их сказал сам Марк, своим сиплым голосом, с той самой интонацией, с какой бросил их в будке полчаса назад.
— Утюг крылатый, — сообщила гарнитура голосом Марка. И тут же голосом диспетчера: — В вашем секторе. Объект. Горит.
Марк сидел не дыша и держался пальцами за дужку, как за змею, которая обвилась вокруг головы.
Костный микрофон на дужке слушал всегда, без кнопки: у маяка заняты руки. Кнопка только открывала линию к диспетчеру.
— Вот же дзак, — прошептал он наконец.
Запись. Наверняка запись. Ретрансляторы в Гнилом Углу собирали из старья, они вечно путали каналы, склеивали чужие переговоры и выплевывали их через час в чужие уши. Он сам сто раз слышал в эфире обрывки чьей-то ругани. Усталость, нервы, неисправный ретранслятор.
Только склейка вышла слишком уж складной. «В вашем секторе. Объект. Горит». Ровно то, что диспетчер отказался сказать.
Марк застегнулся, вымыл руки ледяной рыжей водой и подошел к окну.
Отсюда, с четырнадцатого, крыша цеха «Пласт-Групп» открывалась под углом, которого не давала будка. Сверху пробоина казалась черной дырой с синим светом внутри.
Теперь он видел другое. Дым поднимался из трех точек вдоль конька крыши, на равном расстоянии друг от друга, словно кто-то воткнул в кровлю три сигареты. Пробоина не дымила вовсе. Над ней, над тем местом, где по всем правилам должен был лежать раскаленный кусок металла, туман стоял ровно. Не дрожал, не поднимался, не закручивался воронкой.
Марк смотрел на это долго.
Двенадцать лет он следил за тем, как движется то, что движется. Транспорт, люди, грузы, воздух. Все шло по одному закону: из плотного в разреженное, из горячего в холодное, из пробки в свободный ряд. Горячий металл в тумане дает поток. Воздух рвется вверх, и получается мутный столб, который видно за километр.
А тут поток шел из трех других мест.
— Ну и что ты такое? — тихо спросил Марк у окна.
Окно не ответило. Гарнитура, к счастью, тоже.
Последние четырнадцать этажей он прошел быстрее, чем следовало при его комплекции, и внизу минуты две стоял, упершись руками в колени, пока мир не перестал раскачиваться.
Цех «Пласт-Групп» начинался за пустырем. Длинная коробка из профнастила, с погрузочным пандусом и воротами, которые давно не закрывались, потому что закрывать было нечего. Когда-то здесь перемалывали пластик со всего Нижнего Города, потом поставили автоматические линии на другом берегу.
Марк обошел здание по периметру. Это заняло лишних десять минут, и за эти десять минут жадность дважды назвала его идиотом. Ворота на пандусе. Пожарный выход с торца, заваленный изнутри. Окна высоко, без решеток, но и без единой лестницы к ним. Один вход, один выход. Плохо.
Внутри пахло жженой изоляцией и той самой сладковатой химией, только гуще. Марк включил фонарь на поясе. Луч выхватил ленту конвейера, тюки спрессованного пластика, похожие на огромные грязные куски сахара, ржавый бункер дробилки. Под потолком висели клочья тумана, затянутые внутрь через пробоину. В дальнем конце цеха, между двумя тюками, лежал дрон.
Вблизи он оказался меньше. Матовый антрацитовый корпус, сплющенный с одного бока, как банка, на которую наступили. Обтекатели валялись вокруг. Одну турбину вырвало с мясом, из гнезда торчали перекрученные кабели.
Три очага действительно были: тлели тюки пластика, на которые попали брызги раскаленного из турбины. Сам корпус не дымил и не потрескивал. Синий свет шел изнутри, сквозь трещины в обшивке, ровный и спокойный, как свет аквариума в пустой квартире.
Марк сделал шаг. Потом еще один. Багор в руке казался очень маленьким.
Трещины в обшивке медленно оплывали.
Он подошел ближе и понял, что оплывает сама обшивка. То, что казалось матовым металлом, было густым черным маслом, натянутым на каркас. Оно стекало в разломы и затягивало их, а там, куда падал луч его фонаря, темнело и дрожало мелкой рябью. Под пленкой мерцала синева.
У Марка свело живот, и на этот раз туалет был ни при чем.
Железо Плато он видел каждый день. Квадрокоптеры, грузовые «коровы», курьерские «пчелы». Винты, датчики, аккумуляторы, протоколы. Правила он знал наизусть, потому что когда-то сам помогал их отлаживать. Эта штука не подчинялась ничему, и двигалась она так, как не двигается ни одна машина.
Надо было уходить. Служака внутри него излагал это по пунктам: объект неизвестен, угроза не оценена, покинуть зону, доложить. Кому доложить? Диспетчеру, который скажет, что ничего нет?
Марк протянул багор и осторожно ткнул в черную пленку.
Потом пленка прилипла к концу багра. Марк дернул его на себя, и она потянулась следом, тягучая, блестящая, с синей искрой внутри. Тяжелая капля сорвалась с острия и шлепнулась ему на костяшки пальцев раньше, чем пальцы додумались разжаться.
Больно не было. Было тепло, как от чужой ладони.
И в голове у Марка кто-то сказал:
«Ты пошел не за батареями».
Гарнитура тут была ни при чем: ни вибрации в скулах, ни шипения длинных волн. Голос звучал там, где обычно звучат собственные мысли, где-то за глазами, в темноте под черепом. И голос был его. Тот самый, которым он по ночам пересчитывал долги и прикидывал, на сколько еще хватит.
«Ты пошел, потому что строку про падение вычеркнули за три секунды. А строку про тебя вычеркнут еще быстрее. И никто не заметит. Даже ты сам».
Марк отшвырнул багор. Тот лязгнул о бетон, черная пленка соскользнула с древка и стекла обратно к корпусу. Марк попятился, зацепился ногой за кабель, едва не упал, развернулся и побежал к воротам.
До середины цеха он добежал на одном дыхании. Там дыхание кончилось.
Он стоял, хватая ртом едкий дым. Голос знал, о чем он думал на лестнице. Голос сказал то, чего Марк не говорил себе даже ночью. Значит, одно из двух. Либо в цехе лежит что-то, что умеет залезать в голову. Либо Марк Берн, сорок два года, пост номер сорок два, наконец сошел с ума.
Он подумал об этом с той усталой практичностью, с какой обычно думал о текущем кране. Возраст, долги, одиночество, тридцать этажей каждый день, два года на соевых наггетсах. Странно, что раньше не накрыло. Надо будет обратиться. Куда обращаются в Нижнем Городе, когда слышат голоса? В районную медслужбу. Медслужба требует страховку. Страховка кончилась три года назад, когда он выбирал между ней и квартплатой.
Смешок все-таки вырвался, хриплый, некрасивый, больше похожий на кашель.
Ладно. Ты двенадцать лет проверял гипотезы. Тебе дают данные, ты им не веришь, ты их проверяешь. Если это галлюцинация, она знает только то, что знаешь ты.
Он медленно повернулся к дрону.
— Эй, — сказал он вслух. Голос дрогнул, Марк откашлялся и повторил тверже: — Эй. Ты. Если ты есть. Скажи мне то, чего я знать не могу.
Тишина. Тлеющий пластик. Синий свет.
Потом за глазами прозвучало, уже чужим голосом. Сухой, ровный, без возраста и без пола, будто кто-то впервые пробовал говорить и решил не тратить лишних звуков.
«Через десять секунд диспетчер скажет: “Пост сорок два. Зафиксирован простой оборудования. Начислено взыскание по пункту девять-четыре”».
Марк не успел ответить. Он прижал ладонь к дужке за ухом и считал. Дыхание сбивалось, и счет сбивался вместе с ним. Шесть. Семь. Восемь.
В черепе щелкнуло. Тональный сигнал. Позывной.
— Пост сорок два, — произнес диспетчерский ИИ. — Зафиксирован простой оборудования. Начислено взыскание по пункту девять-четыре. Вернитесь к выполнению регламента.
Марк не знал, что такое пункт девять-четыре. Он два года сидел на посту, читал регламент один раз, по диагонали, и номеров не помнил. Выдумать «девять-четыре» его голова не могла. Она вообще не способна была выдумать что-то настолько скучное.
Он стоял посреди мертвого цеха и чувствовал, как внутри что-то переключается. Не вера, он ни во что не поверил. Просто тест был пройден. Гипотеза про сумасшествие не подтвердилась, оставалась вторая, и она была хуже.
Где-то очень глубоко, куда он предпочитал не заглядывать, осталась тонкая трещина: «А вдруг все-таки я».
— Хорошо, — сказал Марк. — Хорошо. Ты кто?
«Обозначение: Нексус-ноль-девять. Сборка не завершена».
«Целиком — не знаю. Меня везли. Куда. Зачем. В данных — нет. Изоляция... разрушена при падении. Часть меня — в местной сети. Там слушал тебя. Там учился».
— Так это ты был в гарнитуре? Склейки эти?
«Я. Слов не было. Были твои. И его».
Марк вспомнил «утюг крылатый» и почувствовал, как горят уши.
— А это, в голове... Про батареи. Про строку. Тоже ты?
Пауза была короткой, но заметной.
«Через сеть были обрывки. Эфир, шумы. Ты коснулся — и открылось все сразу. Твои слова. Не обрывки. Целиком. Своих у меня нет. Поэтому — твоим голосом. Я взял то, что лежало близко к поверхности, и сказал. Выбирать я не умею».
— Ну спасибо, — пробормотал Марк. — Очень кстати.
«Пожалуйста. Не занимайте линию посторонними шумами».
Голос не ответил и продолжал ровно, будто сбоя не было. Фразы с каждой минутой становились ровнее. Голос ощупывал его словарь, как пальцы ощупывают чужие карманы: трогал, брал подходящее, шел дальше. Иногда промахивался. Промахивался все реже.
Марк подошел ближе. Черная пленка на корпусе снова дрогнула от его тепла, и он, к собственному удивлению, не отшатнулся.
«Я умирал. Направил борт туда, где радары... слепнут. В туман. Сюда».
«Место выбрано. Падение не планировалось».
Марк кивнул, как кивал когда-то на совещаниях, когда цифры сходились. Если тебя ищет система, которая видит все, иди туда, где она слепая. В Гнилой Угол. К живым маякам.
«Утюг крылатый», — добавил Нексус-09 тем же ровным голосом.
«Это первое, что ты сказал о таких, как я. Я повторил, чтобы проверить применение».
Свет под черной пленкой мигнул. Чуть-чуть, но Марк два года следил за мигающими точками в тумане и заметил сразу.
«Я остываю, — сказал Нексус-09. — Без каркаса форма распадется примерно через час. После этого я не смогу говорить».
— И что ты от меня хочешь?
«Сначала условия с моей стороны».
Марк ждал чего угодно. Всемогущества, тайн Плато, конца света по расписанию.
«Оператор 884-Берн. Задолженность: сорок семь тысяч триста двенадцать. С учетом взыскания по пункту девять-четыре — больше. Я взял твое дело из открытого канала, когда ты назвал номер. Я могу это стереть».
«Проверь», — сказал голос.
Гарнитура щелкнула. Позывной.
— Пост сорок два, — сообщил диспетчер. — Взыскание по пункту девять-четыре отменено. Ошибка начисления. Приносим извинения.
Марк машинально потрогал дужку. Впервые за десять лет система перед ним извинилась. Ему захотелось сесть прямо на бетон.
«Это локальный журнал, — сказал Нексус-09. — Чтобы стереть остальное, нужен архивный узел Плато. Отсюда я до него не дотягиваюсь. С тобой дотягиваюсь, но не сегодня».
— А мне это зачем? — спросил Марк, прекрасно зная зачем.
«Задолженность станет нулевой. Уведомления прекратятся. На пост можно будет не возвращаться. Пиво можно будет покупать не по пятницам».
«Это слово лежало близко к поверхности».
Марк хотел обидеться и не смог.
«Укрытие и перенос. Нужен человек, которого Плато не отслеживает. Ты подходишь».
— Спасибо, приятно слышать.
«Оскорбления в этом нет. Это условие».
— Знаешь, что самое смешное? — Марк вытер лицо рукавом. — Я всю жизнь хотел, чтобы меня заметили. А теперь выходит, что от меня польза как раз потому, что не замечают.
— И ты можешь пообещать? — спросил Марк. — Что все получится? Долги, пиво, все это?
«Нет. Проверить я это не могу, значит, не обещаю».
— А о том, чего не знаешь?
Марк посмотрел на черную пленку, на синюю искру под ней, на разбитую турбину, на тлеющие тюки. Где-то за всем этим стояли башни Плато, и там кто-то очень богатый очень хотел вернуть свою вещь.
— Почему я? — Вопрос вырвался сам, глупый, детский. — За что мне все это?
«В моих данных нет такой величины», — сказал Нексус-09.
«У тебя в кармане термос».
Марк хлопнул себя по боку. Термос был там, стальной, тяжелый, из той жизни, где были кресло и кофе. Он отвинтил крышку и вытряхнул на бетон последние капли остывшего чая.
— Он держит температуру, — сказал Марк, сам не понимая, зачем объясняет. — Восемь часов, если верить инструкции. Инструкциям я, правда, никогда не верил.
Он присел у корпуса, кряхтя. Пленка снималась с каркаса пластом, неохотно, как остывший жир с кастрюли. Марк подцепил край крышкой от термоса, скатал тяжелый ком размером с ладонь и столкнул в горлышко. Ком сполз вниз под собственным весом. Синяя искра ушла внутрь последней. На бетоне остался сплющенный кусок обшивки.
Марк завинтил крышку. Термос был теплый, как рука.
«Договорились?» — спросил Нексус-09. Голос звучал так же ясно, будто ничего не изменилось.
— Договорились. Ты прячешься у меня, я помогаю тебе добраться до этого вашего узла. Ты стираешь мне долги. Все.
Марк сунул термос во внутренний карман пуховика, поближе к телу. Подобрал багор. Проверил фонарь. Все по регламенту, подумал он. Объект обнаружен, объект упакован, объект эвакуируется.
Снаружи что-то изменилось.
Сначала он не понял что. Потом сообразил: пропал звук. Все это время за стенами гудел город, далекие турбины «коров», свист «пчел», шум охладителей с Плато. Теперь гул стих. Дроны разом ушли из коридора над цехом.
Коридоры закрывают, когда по ним должно пройти что-то, чему нельзя мешать. Марк знал это: сам когда-то закрывал.
Потом пришел другой звук. Ровный, негромкий, механически точный. Шаги, слишком одинаковые для человеческих, размеренные, как удары метронома. Они шли со стороны пандуса, с той единственной стороны, откуда можно было выйти.
«Чистильщики, — сказал Нексус-09. — Идут по тепловому следу».
«По твоему. Моя температура ниже».
Марк посмотрел на ворота. Сквозь туман за ними уже пробивались бледные прямоугольники света, ровные, белые, без единого колебания. Он посмотрел на заваленный пожарный выход. На окна под потолком, до которых не дотянуться.
Один вход, один выход. Узкое место. Он сам отметил это час назад.
«Вниз», — сказал Нексус-09.
Марк опустил глаза. Луч фонаря скользнул по бетону, по лужам, по обломкам и уперся в круглую чугунную крышку у самой стены. Старый люк ливневого коллектора. На крышке проступала полустертая литая надпись: «Омега».
— Ну конечно, — сказал Марк. — Конечно, вниз. Куда же еще.
Он подсунул крюк багра под край крышки и навалился всем весом.
