1921 год.

Приезд Начальского в Москву с целью работы по совету его дяди. После приезда Начальский устроился грузчиком на пирсе за хорошую оплату.

Уже возвращаясь после первого рабочего дня, он с большим энтузиазмом разглядывал природу Москвы: голые деревья, создававшие атмосферный вид небольших лесных парков, мелкий снежок, хлопьями падавший на мокрый асфальт, и хруст свежего наста под грязными туфлями.

Придя домой, Начальский поздоровался с соседом:
— Добрый день.
— И вам, сударь, не хворать.

Бросив сумку, Начальский принялся разбирать вещи.
— Перейдем на «ты»? — предложил он.
— Мне кажется, как-то слишком рано, но почему бы и нет? Как вас зовут?
— Мы вроде бы перешли на «ты», разве нет?
— А я разве сказал, что готов переходить на «ты»?! — вдруг вскинулся сосед.
— Вы же сами сказали: «Почему бы и нет»!
— Зачем цепляться к словам? Ответьте на вопрос!
— Меня зовут Начальский. А вас?
— Меня зовут Константин. Приятно познакомиться.
— Сойдемся на этом. Чем ты увлекаешься, Константин?
— Я изучаю медицину и работаю библиотекарем. А вы?
— Очень интересно. Я приехал в Москву из Питера. Там учился, увлекался изучением других стран, путешествовал. Но мои сбережения закончились, и я по совету дяди переехал сюда, чтобы работать с ним на пирсе.
— О, тут достаточно хорошо платят!
— Да, я за день заработал приличную сумму.
— Думаю, пора спать.
— Доброй ночи!

*

На утро Начальский снова ушёл на работу, осматривая окрестности своего двора. Дойдя до пирса, он переоделся в рабочую форму и отправился в порт разгружать новоприбывший корабль.

Пока они таскали тяжёлые ящики с металлом, напарник спросил его:
— Привет, дружище! У тебя нет знакомых, кто мог бы сдать комнату в Питере? Я слыхал, ты оттуда приехал.
— А что, собираешься переезжать?
— Да, есть такое. Просто меня уничтожает рутина на этой работе.
— Что за рутина?
— Ну смотри: приходишь рано утром, а уставший уже поздней ночью бродишь по одинокой Москве. И если получится дойти домой живым и невредимым, то считай — рутина прошла идеально.
— А что может случиться?

Вдруг ящик выскользнул из рук Начальского. Начальник тут же прикрикнул, приказав живо поднять груз:
— Я за что деньги плачу? За то, чтобы ты ящики ронял?!

Взяв ящик, Начальский извинился, и напарник продолжил диалог:
— Случиться может всё что угодно. Спокойно дойти по ночной Москве в наше время — большой труд. Поэтому хотел бы тебе предложить доходить вместе хотя бы до середины пути.
— Думаю, я согласен. Но всё же, чего именно стоит опасаться?
— Ну смотри: от пирса до наших комнат вроде бы недалеко, но это самый неблагоприятный район. Ночью здесь случаются ужасные вещи. Мы не одни, кто погряз в рутине — люди просто сходят с ума, несут бред. Ты можешь и сам в этом погрязнуть, если встретишь такого безумца ночью.
— Звучит странно. Хотя меня больше пугает мой свихнувшийся сосед.
— Почему ты так считаешь?
— Могу предположить, что он просто старый маразматик. Очень сильно верит в Бога — у него везде иконы. А сегодня я проснулся и увидел крест прямо под собой. Это всё очень странно.
— Думаю, он и впрямь просто старик не в себе.
— Тоже так считаю. Думаю, сегодня стоит с ним поговорить об этом.

Когда смена закончилась, они переоделись и дошли до зелёного столба, у которого договорились встречаться и расходиться.
— Ну всё, Начальский, давай, — махнул рукой напарник.
— Всего хорошего тебе, Василий.

По пути Начальский задумался. Он посмотрел на механические часы и огляделся вокруг.
«Зачем мне вообще идти в комнату? Я приехал в Москву не только ради того, чтобы работать, но и отдыхать. Не зря же я сегодня получил оплату за смену, пусть и меньше из-за того упавшего ящика».

Развернувшись, он пошел в сторону местного заведения, которое светилось огнями и манило вывеской: «Сельский клуб "Вилы вверх"».
Дойдя до двери и собираясь её открыть, Начальский столкнулся с пьяным мужчиной неприятной внешности, который, выходя, пробормотал:
— Да пошли вы все к чёрту!

Начальский подумал: «Может, ему нужна помощь? Почему я должен оставаться равнодушным?» Но, вспомнив слова Василия, он сказал себе: «Никому не доверяй в этом большом городе, который тебе не знаком. Они тут все поехавшие».

Резко передумав, он подошёл и сел к барной стойке, опустив руки на липкий деревянный столик, от которого пахло дешёвым пойлом.
— Пришёл в карты поиграть или выпить? — спросил бармен.
— Думаю, выпить. И выпью я сегодня стакан пива и дешёвый ром с закуской из сыра. Есть такое в ассортименте?
— Да, такое есть, но это уже не модно.
— Абсолютно без разницы.

Бармен приготовил выпивку. Начальский передал ему деньги и спросил:
— Почему бар находится именно во дворах?
— Видимо, тайно, дружище. Честно говоря, не знаю и врать не буду. Больше интересует встречный вопрос: почему ты пришёл именно в этот бар, который находится в тёмных подворотнях?
— Слишком риторический вопрос... Но, думаю, потому, что я напьюсь как сволочь и хотя бы так найду дорогу домой.

Посмотрев на часы, он добавил:
— Пью до двенадцати и валю отсюда.
Резко взял стопку, хапнул обжигающий ром и закусил сыром.
— Ох, вкусно — предела нет! Кстати, бармен, сколько тут платят?
— Достаточную сумму, чтобы я работал в баре, который находится в тёмных дворах и переулках. А ты сам откуда будешь?
— Из Питера. Родина моя. Приехал сюда работать, живу со стариком в маразме, который несёт полную чушь.
— Ну, знаешь, всякое бывает. Гении часто отвергнуты обществом. Может, он говорит правду, а ты его не понимаешь?
— У каждого своя правда, бармен. Но вся суть в том, что она находится в одном мире, под одной крышей.
— Видимо, я понимаю...

До двенадцати сидел Начальский, а выпив последнюю стопку и покинув бар, попрощался со своим новым другом и ушёл. Идя по тёмной улице, он забыл про рассказы Василия: пел песни и немного мёрз, так как шёл крупный снег. Придя в комнату, он включил свет, чтобы переодеться и умыться.

— Выключи свет, изверг! — закричал сосед.
— Почему это я изверг?
— Это моя комната, сволочь! Выключи свет, или я скажу хозяйке, чтобы она выселила тебя поскорее!
— А что, этот процесс уже начат?
— Я неоднократно жаловался ей, она уже в курсе дел!
— Пропади ты пропадом!
— Завтра придёт хозяйка, чёртов ты грешник! Не дай бог ещё с таким соседом жить.
— Почему ты считаешь Бога правдой?
— Да как ты смеешь! Проклятье какое-то...
— Проклятие лишь то, что ты веришь в бородатого дядю и деградируешь, глядя на нарисованные людьми иконы. Молишься как сектант и винишь меня ни за что.
— Как ты смеешь так выражаться, негодяй?! Иисус реально существовал и отдал свою жизнь ради человечества!
— Я могу согласиться с тем, что он существовал и, вероятнее всего, умер, но ни в коем случае не магическим образом. Я даже догадываюсь, как это было: встал на бочку и говорит... Видимо, бился головой об стену и так достиг «божественного» ума. А потом он всем надоел, и его казнили. А сказочники так и написали, что он вознёсся на небо и стал Богом. Это переписывали испокон веков как доказательство, чтобы пугать вас, овец, искусителем-дьяволом, а точнее — волком-охотником. Он был простым дураком и цицероном, не больше!
— Я не собираюсь слушать этот бред. Считаю, что за свои слова ты ответишь на Божьем суде.
— На том свете и решим, будет ли это правдой.

Начальский умылся и вырубил свет.

Спустя три дня он проснулся в свой выходной от стука в дверь.
— Открывай, хозяйка пришла!
Открыв дверь, он увидел зрелую женщину, почти старуху, с обвисшими щеками и в платке на голове.
— Доброе утро, милок. Сосед жалуется твой.
— И вам не хворать. Да он поехавший головой! Сегодня единичный случай, когда он вышел на улицу прогуляться, поэтому я так смело и говорю.
— Милок, он тоже старенький, как и я. Мы все люди верующие. Уступите друг другу дайте пожить себе нормально, особенно ему — на старости лет.
договорив, начальский решил промолчать и закрыл дверь.

Сев за стол перед окном, он распаковал из сумки курицу, которую взял из бара, налил пиво и, параллельно прикурив сигарету, погрузился в раздумья.

Я вот всё думаю, это же не просто набожность. Это... сдвиг. Время оставило на его сознании свои глубокие морщины, как и на лице. Иногда истории повторяются. Логические цепочки в его словах, как я слышал, рассыпаются, уступая место обрывкам фраз и метафорам, понятным только ему одному. Иногда он просто заговаривается, а потом смотрит на меня ясными, но пустыми глазами, словно сам ищет нить потерянной мысли. Для меня это выглядит именно так — я человек светского воспитания, верю в себя.

Через некоторое время в моей голове начинается внутренняя борьба. Как отмахнуться от глубоко верующего старика, когда его вера переплетена с возрастной деменцией? Злость мешается с неловкостью, раздражение — с какой-то горькой жалостью. Он искренен в своём безумии или безумен в своей искренности? Невозможно разозлиться по-настоящему, ведь перед тобой не оппонент в споре, а человек, чей разум уже не принадлежит ему полностью. Он принадлежит многолетней вере в бородатого дядю.

За время, проведённое в этой четырёхстенной комнате, я уже научился кивать, улыбаться, иногда вставлять ничего не значащие «да-да» и «конечно». Смотришь на него и думаешь: а ведь, может, в этом и есть его спасение? Его мир сузился до этих небесных откровений, и они дают ему хоть какой-то смысл, хоть какую-то опору в хаосе угасающего сознания. Может, это и есть его способ не упасть окончательно в пропасть небытия — цепляться за единственную константу, которая осталась?

Я бы продолжил свои мысли за обедом и чаем, но дед Константин уже стоял у порога, громко крича на меня:

— Какого лешего ты куришь в комнате? Ты должен знать, что я болею туберкулёзом!

— Константин, наши диалоги не превосходят уровня обычного среднестатистического ума. Это не позволяет нам раскрыться и узнать друг о друге. Вы же понимаете — таким темпом я не буду знать, что вообще живу здесь.

— С каких пор я должен рассказывать о себе? Я отшельник.

— Отшельник, живущий в вонючей сырой комнате, как в темнице, молящийся своему богу, самовнушающий себе фальшивое чувство безопасности и кормящий мышей, из-за которых вы болеете? Или вы хотите сказать, что заболели не естественным, природным образом, а это просто испытание от боженьки?

— Всё верно. Ты вырос на одну единицу в моих глазах, Начальский, прекрасно! Ты принимаешь стадию верований.

— Я ничего не принимал. Будьте любезны ответить на мой вопрос.

— Раз вы принимаете веру, то я отвечу. Да, любое заболевание человека — это испытание от Бога, и Ему решать, пройдёт он его или нет.

— То есть... Бог даёт тебе испытание, но не даёт тебе права пройти или провалить его?

— Всё верно, сосед.

— То есть, больные дети, чумой тоже проходили испытание? Где же был Бог, когда они нуждались в этой некой лукавой штуке под названием «испытание»?

Константин промолчал, открыл окно, чтобы проветрить комнату, и начал засыпать под звуки московской зимы.

Да, я был сильно зол на этого человека. Он — просто дыра в моей голове, которую я не могу залатать. За время дискуссий с ним я сто раз убедился в своём мнении, что у каждого человека под одной крышей — своя правда. «И вправду иронично», — подумал я и сказал ему:

— С вами бесполезно спорить. Живите счастливо, верьте в кого хотите. Я тоже спать. Спокойной ночи.

Константин лишь ворчливо пробормотал, но, видимо, тоже пожелал ему доброй ночи.

Уже утром Начальский собирался на работу. Очень рано, часов в пять-шесть, когда на улицах Москвы ещё мерцала тьма. Он решил включить свет и немного потревожить сон Константина.

Включив свет, он увидел бледное, бездыханное и седое тело, лежащее на койке. Начальский был в большом шоке от увиденного, попытался привести в чувства своего соседа, но бездыханное тело — оно и есть бездыханное.

Закрыв веки Константина, Начальский произнёс речь.

— Знаешь, сосед, видимо, это было твоё испытание — прожить всю жизнь в вере во что-то непонятное, в так называемого бога, мучаться в своём бардаке под названием «голова». Боюсь представить твои мысли, сосед. И вот под старость лет, встретившись со мной, твой смысл был в том... точнее, испытание было в том, чтобы проиграть в моей дискуссии. Шах и мат.

Собрав вещи в свой чемодан, он захлопнул дверь и вышел на улицу, больше не возвращаясь. Начальский так и остался в шоке — не от того, что очередной шизофреник помер, а от того, что, уходя, ему никто не кричал вслед: «Гребаный грешник!»

На этом повесть закончилась. И Начальский после всего вернулся в родной Питер, нашёл новую работу, обрёл семью и жил счастливо, став тем самым маразматиком.

Проснулся от тишины. Не той, что гнетёт, а той, что обволакивает — густой, снежной, московской. За окном город утонул в белой вате, и даже рёв трасс где-то вдалеке звучал приглушённо. Этот день пахнул чем-то новым. Чем-то, что должно было случиться.

Вышел на улицу. Снег хрустел под подошвами, как кости. Дышал паром, цеплял взглядом редких прохожих, закутанных в тёмные пальто. И вот, вдалеке, у входа в метро «Чистые пруды», силуэт. Знакомый, несмотря на меховой воротник до бровей и шапку-ушанку. Походка — лёгкая, пружинистая, как у боксёра.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я крикнул, голос разрезал морозный воздух лезвием:
— Эй, ты!

Силуэт резко замер, обернулся. Пара секунд напряжённого молчания. Потом — ухмылка, которую видно даже за тридцать метров.
— MillMlli? Это ты?

Он подошёл ближе. Это был Костян. Не просто знакомый. Легенда полуподпольных «задач». Тот, кто мог «разрулить» всё что угодно: от поставки раритетных запчастей до деликатного изъятия информации. Мы не виделись полгода. С тех пор, как тот дельфинарий в Люберцах пошёл прахом.

— Я, — кивнул я. — Ты как вынырнул?
— Не вынырнул. Работаю, — он ткнул пальцем куда-то в сторону Садового. — Есть тема. Одна контора решила, что может не платить по счетам. Серьёзная контора. С охранением, с крышей.

В его глазах вспыхнул тот самый огонь, из-за которого с ним либо пускались в авантюры, либо бежали без оглядки.
— Поехали разруливать? — спросил он, и это не было вопросом. Это было предложением, от которого не отказываются.

Я ответил не словами, а жестом — открыл дверь его старенького, но злого как жук, BMW E34, припорошенного снегом.
— Поехали, — сказал я. — И не только тему.

Машина рванула с места, шины взвыли, выплюнув из-под себя комья снежной каши. Москва проносилась за окном бело-серой полосой. Костян лихо лавировал между потоком, его руки на руле были спокойны и точны.

— Что за контора? — спросил я, проверяя обойму в своем «Стечкине». Старая, неслужебная, но верная.
— «Сильвер Холдинг», — бросил он, резко выруливая на Набережную. — Фасад респектабельный, а внутри — гниль. Зажали бабки у одного нашего общего… друга. Другу больно, а мне — обидно.

Мы мчались по заснеженному городу, как призраки. Цель была на Таганке, в старом бизнес-центре с потемневшим гранитом. Костян припарковался в переулке, убив мотор.

— План? — спросил я.
— План «Б», — усмехнулся он. — Без церемоний.

Мы вышли из машины. Снег валил гуще. Это было к лучшему — меньше свидетелей. Охранник у стеклянных дверей, пухлый мужчина в плохо сидящей форме, даже не успел поднести рацию ко рту. Мой аккуратный, резкий удар локтем в солнечное сплетение, и он беззвучно сложился, зашипев. Костян подхватил его и усадил на стул, сделав вид, что тот спит.

Лифт поднял нас на шестой этаж. Дверь с табличкой «Сильвер Холдинг. Приём по записи». Костян даже не постучал. Он просто приложил плечо, и замок, хлипкий, несмотря на внушительный вид, с треском сдался.

Внутри было просторно, пахло дорогим кофе и страхом. За огромным столом сидел щеголь в итальянском костюме, а перед ним — наш «друг», тщедушный тип по кличке Барс, весь в поту. По стенам замерли два громилы в спортивных костюмах, руки уже тянулись подмышки.

— Опоздали, господа, — сипло сказал щеголь. — Разговор окончен.

— Только начинается, — парировал Костян. Его голос был спокоен и холоден, как московский асфальт под снегом.

Всё произошло за секунды. Первый громила рванулся ко мне. Я ушёл в сторону, пропуская его кулак мимо виска, и всадил ему коленом в живот. Он ахнул. Второй уже доставал «Форт». Выстрел Костина «Глока» прозвучал как хлопок пробки — он стрелял с бедра, целясь в руку. Пистолет с грохотом упал на паркет.

В кабинете запахло порохом и адреналином. Щеголь побледнел.
— Деньги, — сказал Костян, не повышая голоса. — Все. И проценты за беспокойство.

Тот, дрожа, открыл сейф. Пачки купюр легли в спортивную сумку Барса. Тот смотрел на нас, как на богов с Олимпа.

— И чтобы твоя контора забыла дорогу к нашему другу, — добавил я, подходя к столу. — Иначе в следующий раз мы поговорим без свидетелей. И без предупреждения.

Мы вышли тем же путём. Охранник у входа всё ещё посапывал. Снег теперь пах не тишиной, а победой.

В машине, отдышавшись, Барс бормотал слова благодарности, отсчитывая нашу долю. Мы молчали. Проехали мимо заснеженного Кремля, по пустынному ночному Арбату. Адреналин начал отступать, уступая место чистой, почти детской эйфории.

— И не только тему разрулили, — сказал наконец Костян, глядя на огни города, отражающиеся в чёрной воде Москвы-реки.
— А что ещё? — спросил я.
— Оживили город, — он ухмыльнулся. — Сделали его снова нашим. Из серой массы он снова стал полем. Ареной. Местом, где всё возможно.

Мы выпили по стопке горькой, тёплой водки в какой-то затерянной ночной забегаловке. Смеялись над перекошенной физиономией щеголя, над тем, как хрустел замок. За окном по-прежнему падал снег, затягивая следы нашей сегодняшней войны.

Этот день сделал лучший день. Не потому, что мы кого-то победили или получили деньги. А потому, что в этой снежной, спящей Москве мы на секунду снова почувствовали себя живыми. Волками в заснеженном лесу из бетона и стекла. И знали, что пока мы есть друг у друга, этот город — наш.

А снег шёл, стирая всё. Готовя полотно для следующего дня. Для следующего вызова.