AndreRublik

Если такого свободного намерения и действия у Вас, применительно к приготовлению куличей и прочего, нет, то и ладно, в конце концов, Вы не обязаны это делать и тем более любить готовку лишь потому, что какие-то другие люди пекут и варят (еще неизвестно, пекут и варят потому, что им это в радость, или потому, что "ну другие же пекут и варят, суетятся, значит, и мы должны!").

И на закат мы смотрели – каждый рядом, отдельно, но не вместе. Будто не хватило  какого-то последнего, малейшего, еле заметного движения – от него и от меня. Граница сред, как там у физиков? А у лириков – и того хуже. Одиночество, возведенное в абсолют. Экзистенциальное! Не хрен собачий. И рядом с ним – отчаяние. Они пропахли отчаянием, а я так не хочу, потому что я знаю – можно иначе. И для мужества, о котором они так любят рассуждать, есть масса других применений, а не только мужественное самоистязание в стоянии и смотрении в Бездну.

Вот и выходит, что встретиться можно, как встречается с водой птица в поисках рыбы, но быть с одной стороны – нет. Можно только тепло проститься – и быть дальше, каждый в своем одиночестве.

– «Языка нет», а вон как заливаешь, как по писаному... А что ты хотел? Вас сейчас, таких инвалидов, знаешь, сколько? Которые, как твоя бутылка –  ни два, ни полтора, а 1,75?

–  Не знаю, но догадываюсь.

–  Догадывается он!

Мой собеседник фыркает, со смесью возмущения и удовольствия:

– Ты понимаешь, что меня сюда дёрнули почти от отчаяния, от того, что больше никого не нашлось, кого бы ты признал? Я ведь не второй–третий, я в норме – четвёртый–пятый ряд, случайно просочился в твою семантическую сеть... (на слове «семантическую» он позеленел, будто его сейчас стошнит). – Случайно! Не моя или твоя заслуга, но чья–то (чья?) недоработка.

– А первые ряды? – и он ответил сам себе:

– А пёс их знает, нет их. Скосило. Как корова языком. Нет, конечно, есть Илья из Мурома, Добрыня, Алексей Попов сын и святой Александр, что шведам и немцам навалял. Но ты же понимаешь что а) вас много, а их наоборот; они уже с ног сбиваются, их не хватает – и б) тебе это довольно не по чину, если к тебе придёт Такая Фигура!

– Ну да, мне достаточно и тебя.

– Ты, паря, даже не понимаешь, насколько здорово тебе повезло. Потому как это я в твоих списках брезжу, на самом донце, как свет в конце тоннеля. А на своей  – и на твоей! между прочим, почве  – я кой-чего могу. Но, как я понимаю, тебе нужны ответы, а не досужие разговоры.

– Да. И я понимаю, что не факт, что я их получу...

– Люблю оптимистов! Факт, что ты их не получишь, так будет вернее. Но сначала скажи: как там старый, всё ещё сидит на своей поляне и радуется каждой пылинке? Это ведь после него, после той тропинки стала неизбежной наша встреча. Ответы... Ты даже толком не знаешь, кто я.

– Как же, как же, знаю! Ты что-то типа барда – правда, гитара у тебя непонятной конструкции. Я в бардах и гитарах разбираюсь не очень, но нравилась мне когда-то давно – довольно, знаешь ли, символично – песенка «The Bard's Song – in the Forest». И вот мы сейчас с тобой в лесу, я даже припоминаю пару строчек:

«Tomorrow Will Take us Away

Far From Home...»

Мой собеседник смотрит на меня с весьма кислой миной.

– Нашёл, что горланить. Немчура, вечные проигравшие, на аглицком тужатся, на хозяйском. Вот уж у этих точно ничего своего, все отняли, все выпотрошили (за дело, кстати сказать), им, кастратам, на себя, на свою жизнь смотреть тошно, вот и бегут  – в фантазии, в книжки, да все в чужие фантазии и книжки. Эльфы–гномы–люди–орки – и всё это не стоит и арбузной корки. Не то это все, паря, пустое, и ты это знаешь не хуже меня.

А не пустое вот что: есть одно место, где ты, может быть, найдёшь ответ, который ищешь. Это на севере – далеко. Место ледяное, пустынное, очень, скажу тебе, мало приятное. Ты найдёшь его, если на ближайшем перекрёстке пойдёшь по дороге, по которой никогда бы не пошёл – и так семь раз по семь раз. Если сделаешь всё верно  –  поймёшь довольно быстро. Думаешь, легко? Нет, это очень непросто. Услышать себя – по настоящему.

– Погоди, а какой смысл?

–  Смысл? Можно было бы сказать тебе, что смысл присваиваешь ты сам, ты его творишь – и это было бы правдой. Частью правды, как минимум. Другая часть  – что это тоже ты. Там, куда ты не хочешь идти, не меньше, а может быть, больше тебя, чем там, куда, как ты считаешь, ты «хочешь» идти. Это всё  –  ты. Но что-то ты согласен замечать, согласен с чем-то, что оно есть и имеет право быть, а что ты замечать...

– Не хочу?

– Ну, хотя бы ты не прячешься за «не могу». – Да, не хочешь. А оно всё равно есть.

* * *

– И ты решил наведаться к Дому сейчас, перед дальней дорогой. Антонина...(?) –  да, сейчас её зовут так! –  смотрит на меня, сочувственно, но и спокойно тоже.

–  Да, я посчитал, что так будет правильно.

Мы сидим на залитой солнцем веранде, и ветер лениво шевелит занавески.

–  Да, пожалуй, так. Ты теперь не скоро вернёшься.

–  Может, чего подскажешь, присоветуешь?

– На твоём пути от советов немного толку, такую уж ты выбрал дорогу.

Она усмехнулась. – Нет, чтобы ходить и дальше, у тебя ведь неплохо получалось не вспоминать и не задаваться вопросами. Но... Раз уж ты пошёл. Чтобы ни случилось, иди до конца.

* * *

«Дануивона...!» –  сказал Серый Волк. Нет, серьёзно. Ты собрался идти – туда? За Смородину? 

Я киваю.

– Ну ты и дебил.

И, почти без перерыва: «я тебя провожу».

Я вспоминаю эти его слова, и как он на прощание махнул мне лапой, перед тем, как скрыться в низеньких елочках, из которых мы вышли. Да, сначала высокие сосны, потом ели, потом они стали все меньше и меньше, ниже и ниже – и, наконец, настало время для еще одного расставания. Извини, Серый, что попался я тебе без коня. Хотя бы в рюкзаке нашлось чем тебя угостить, и то хорошо.

* * *

Как же здесь смердит. Казалось бы, небольшая речушка, а несёт от неё тухлятиной так, что еле удерживаю в себе желудок. Хорошо, что в нём почти ничего нет. Мешочки стали какие–то маленькие, полупустые – и появляются в моём рюкзаке ладно, если через день. Вчера видел на луже, подернутой льдом, как льдинки замёрзли, и из них составились цифры. Очередная непонятная дата. – Хорошо, хорошо! – Понятная дата, даже слишком понятная, которую я никогда не хотел бы вспоминать.

Потому что ты была тогда права и уязвлена мною. А я был не прав, и, что ещё важнее, жесток и труслив – настолько, чтобы не признавать и не замечать это. Ни в тот день, когда гулко захлопнул за собой железную дверь на десятом этаже в нашей первой, однокомнатной ещё квартире, и услышал, уходя, как ты горько, безутешно плачешь – ни после, много дней и событий спустя.

А сейчас передо мной река смрада. Вроде бы и не очень  широкая. Течения нет, я пробую его заметить, но не получается. Вода будто стоит. К мосту, змеясь, подходят дороги  –  и по одной из них иду я.

Мост. Зачем ты здесь?

Я знаю. Чтобы я по тебе прошел.

Делаю шаг. Под ногой глухо отзывается старое, почерневшее от времени дерево. Тошнота. Я. Тебя. Пересеку. Хотя бы и ползком.

...Не смотри в воду. Она черна, холодна и бездонна – и противоестественно густа. На чем она так настоялась?

В борьбе с желудком мост незаметно заканчивается, и тошнота постепенно отступает. Становится не до нее: с каждым шагом становится холоднее. Я чувствую это, и плотнее запахиваю фуфайку. Свой старый добрый верный ватник. Сколько в нем наколото дров. Сколько в нем пожарено шашлыков на зимнем морозце. А на твои плечи, когда ты замерзла, он наброшен всего один раз. И вот под ж ты – его я и получил в дорогу, обнаружил в рюкзаке, когда во второй раз встретился с Домом.

* * *

...Зачем тебе эти? Орут, будто на унитазе? Вон он как кажилится, бедняга, не может облегчиться, что ли? – Мам, это норвежский black metal! – Ничего не знаю, это какой–то псих не может прокакаться на унитазе. Не может нормальный человек издавать такие звуки!

Эх, мам. Если бы они только что и не могли, что опростаться на горшке. И с остальным ты совершенно права. Обычные душевнобольные... И как минимум один убийца и поджигатель.

* * *

И снова – дорога и лес, только уже с этой... С Той? Стороны. Всё ниже и ниже ёлочки. Всё темней и темней. Холодно. Здесь всё время холодно. Дорога заканчивается, с последней, самой маленькой ёлочкой у её края. Диск солнца – точнее, его последняя светлая точка – исчезает за горизонтом. Ответов нет. Я иду дальше.

* * *

Темно. Здесь всегда темно. Серой массой невнятно проступают из темноты два неразлучных брата – снег и лёд. Они отражают скудный свет многочисленных, колючих и очень далёких звёзд. Ноги и руки задубели настолько, что уже почти не гнутся. Тихо. Только ветер иногда напахнет ледяной стужей. Вот уже несколько дней, как я видел последнее шевеление в бесконечном снежном поле.

Сегодня я достал из рюкзака мешочек. Полиэтиленовый пакет – а в нём задубевший, засохший хлеб. Безвкусный, царапающий нёбо и не поддающийся зубам. Сухой, как мои слова официальных сочувствий и соболезнований, которые мне приходилось время от времени исторгать из себя за свою жизнь. Сухой, как квас и твердый сыр, которым нас угощал А.Ю.., вечный старший преподаватель, когда мы, зеленые аспиранты, копали могилу для его матери – в сухом бору, в не менее сухом песке, за 500 рублей. Да мы бы и так выкопали, без денег – он нам всегда помогал, только он настоял – а я и взял. Зря. Я от этого не разбогател, а у него дома, когда я сидел на поминальном обеде – как же у него было небогато! И увидев это, я не выпустил деньги из рук, не оставил где-то в комнате, чтобы потом они нашлись...

Я через неделю заплачу ими за комнату с сухими трупиками тараканов в общежитии для командированных: командировочные будут после поездки, когда я сдам в бухгалтерию заявление и листок с тщательно подклеенными билетами и чеками – а платить, чтобы заехать, нужно уже сейчас. Новенькие купюры по сто рублей – нам тогда еще выдавали зарплату наличными, и почти всегда это были новые, свежие, будто вчера из типографии, купюры. Сухие, хрустящие, как крошки хлеба, которые я тщательно выскребаю из мешочка.

...Много позже ему самому я, правда, уже ничего не копал – только, узнав, в телефонном разговоре, что его не стало – опять торчал в командировке другом городе! – пошел и купил его любимую ярославскую «Приму» без фильтра, и, хоть и не курил, а сигарету выкурил – проводил, что ли...

Я понимаю отчего-то, что больше мешочков не будет, как уже давно нет спичек и дров.

Снежинки. Я подношу их к глазам, и вижу, как из ледяных лучиков на моей рукавице складываются даты, даты, даты... И каждая из этих дат несёт в себе боль и горечь других людей, и от каждой из них тяжелее становится на моём сердце, ведь эту боль и горечь причинил им я.

В хрустящей белой пустыне мой взгляд встречает тёмное бесформенное пятно впереди, и я подхожу ближе. Мужчина. Давно остыл... Давно застыл. Пустой заплечный мешок с дырой для головы, поверх шубы, будто пончо.

Сколько он лежит здесь, вот так, лицом в снег? Так же, шёл за ответами, и, получается, не нашёл? Не дошёл... Мешочек из кожи, с вычурными цифрами –  пустой – в снегу рядом с телом. Холод пронизывает меня, и каждый шаг даётся всё труднее. Труднее  –  но я иду, напрягая последние силы. Становится теплее. Значит, конец. Теплее становится тем, кто замерзает: тело расходует остатки  энергии в отчаянной попытке согреться. Но это уже не важно: я вижу, как навстречу мне летит стена из снега и миллионов льдинок, а потом темнота и тишина становятся полными.

* * *

Темнота. Тишина. Нет, не тишина. Что–то стучит. Тук–тук. Тук–тук. И нет холода. Тепло. Тесно. Пробую распрямить ноги, и они упираются во что–то упругое. Пробую на прочность, поддаю «стенку» ногой. Нет, не выбраться. Пока  –  нет.

Впрочем, это не главное. Главное – это та легкость, которую я давно звал так давно. Все пустое, что было раньше, все шелуха! Ха–ха! Я стремительно забываю – удивительное чувство! Там, тогда – я не мог забыть, даже если старался и очень хотел. Здесь, сейчас  – я не запомню, даже если очень захочу.

Да и кто это  –  я?

Лёня–Вова–Вася–Толя... Какая разница. Было одно – и закончилось, началось другое. Неизвестно, что будет дальше, и у меня есть роскошь повторять в эти блаженные мгновения: я – это я это я это я, и не морочить себе голову выбором имён. Проваливаюсь в сон.

Я...

~

– ... Получил свои ответы... Снова.

–  И не удержал их... Снова.

–  Как и должно быть.

На завалинке Дома девчонка с веснушками и юноша со странным струнным инструментом в руках понимающе усмехнулись друг другу, на секунду встретившись взглядами серьёзных, внимательных не по возрасту глаз.

Мимо них, не спеша, деловито, грузно летит шмель. Девчонка грызёт травинку. Юноша перебирает струны.

Вместо послесловия

– ...Этак он нам всю Пустошь загадит...

– Ну, или всё же дойдёт к Маре в гости.

– Этот – дойдёт, если, конечно, ты его спать не уложишь.

– Такие не сразу укладываются, ты же знаешь.

[Звуки гуслей и жужжание пчел  постепенно перерастают в мелодию, в которой, при желании можно улышать]

ВИА «Диамат». Альбом «Дикий мед». 1994

Песня «Что бы ни ранило»

***

ВИА «Бесформенное». Альбом «Королева времени», 2018

Песня «(определенная) Пчела»

– И меня, и моего уважаемого коллегу выдернули из наших уютных тоннелей реальности, к тебе, чтобы и он, и я торчали здесь, посреди твоих образов о нас. И да  – мы не можем понять, какую картинку тебе дать. В фэнтези ты не веришь, в техно- и прочее и подавно. Ты – извини за прямоту  –  непонятно что. Химера. Расщепленный, но так, что ни туда, ни сюда, ни в нашу сеть тоннелей, ни в свою.

– И что делать?

–  Ну, знаешь, я не намерен опускаться до советов. Хотя чисто по–человечески я тебе сочувствую. Да и что здесь посоветуешь, возможностей–то немного. Иди себе, как шёл раньше, а дальше... Дорога выведет. Или нет –  это уж как повезёт, как ты себя в этой дороге покажешь. Дом встретил, теперь вот мы. То ли ещё будет. Главное, что дат хватает.

– Дат?

– Ну да, дат. А ты что, не заметил, что на твоих припасах, если поискать, всегда можно найти дату?

–  Ну, даты и даты, эка невидаль.

– Не скажи, приятель! Это  –  особенные, они вполне могут кончиться. Если ты ещё не вкурил  – это конкретные даты, даты, когда ты (о, звезды!) не был му**ком, и сделал кому–то добро.

–  Говоришь, могут кончиться? Тогда я, пожалуй, начну их экономить.

– Пустое. Я и сам до конца не понимаю, как это работает, но я тебе могу сказать совершенно точно: как настоящее доброе дело делается не ради выгоды или экономии, так и свёртки в пути стоит принимать с благодарностью и легко  – тогда в твоём мешке они не переведутся никогда. Ха! Я знаю парня, редкий засранец. Добрых дел за всю короткую жизнь всего два, но он особо не заморачивался и принимает плоды своей доброты очень легко  – один день у него всегда чизбургер с колой, а другой  –  картошка фри, и так по кругу, он даты на зубок вызубрил. Только, говорит, убей не помню, что такого сделал  –  день как день...

–  Ладно, убедил. В крайнем случае, наведаюсь сюда ещё раз, вон на первом ярусе сколько жратвы, и ничего ей не сделалось, сколько она уже тут лежит...

– Это да, но тебе вряд ли понравится.  Мой первый собеседник, которого я было принял за смотрителя этого места, мягко качает головой. – Да, еды и всякого скарба здесь немало, её даже можно взять с собой. – И он бросает взгляд куда–то в область моих плеч, где проходят лямки рюкзака.

–  Только надолго всё равно не возьмёшь, верно? И приходится возвращаться.

– И потом они перестают отходить далеко. А потом – и недалеко тоже.

– И так и торчат у пирамиды?

Он вздыхает.

–  У пирамид... Каждый у своей. Они были их рабами там, когда громоздили башни из вещей к небесам. И вновь становятся их рабами здесь.

– Хех... Тупик? Не пойдёшь –  не дойдёшь, а пойдёшь  –  так и с голоду околеешь?

Мы молчим. В лесу тоже тихо.

–  Ладно, парни, мне, пожалуй, пора. Второй поворачивается и, пока он не сделал несколько шагов до своих монструозных дверей, я успеваю прочитать на его спине... рекламу?

«Нужна батарея тестов? Или хочется поиграть в компьютерные игры? Или нужна конкретная дурь?

Звони 1–2–3–TimTeam!

Никакой лирики, отличные тесты для всех.»

Гулко, с металлическим лязгом захлопнулась дверь.

– Знаешь, ты сказал «тупик», и я зацепился за это слово. Тупик, тупик... Если пойти воот в ту сторону, вон, видишь, тропинка? Теперь, когда мы с тобой встретились, ты можешь на ней встретить одного моего хорошего знакомого, который знает толк в тупиках.

* * *

Часы все утро показывают 7-40. У обочины дороги, на поляне сидит пожилой бородатый дедок с глазами навыкате. Он курит сигареты одну за одной. То улыбается, открыто, как ребёнок, то смотрит пристально и прямо. У него за спиной лёгкий одномоторный самолёт, который, похоже, уже давно не взлетал. Старик сидит в кресле, а напротив него  –  стул, на котором никого нет. Рядом с ним  –  небольшое помойное ведро, внутри и вне которого накопилось преизрядно окурков.

Мы разговариваем с ним уже довольно долго. Я делюсь с ним своими подозрениями, и задаю вопрос, который появился у меня сразу, как только я его увидел.

– Дедуль, у тебя  –  целый самолёт, почему ты не снимешься с этого места?

– Ты сейчас мучаешь себя вопросами, о том, что будет, и воспоминаниями о том, что было. А ещё успеваешь думать мысли, что можно найти где-то в другом месте и в другое время, если  улететь на самолёте куда-нибудь ещё. Это всё бычьё дерьмо. Лес, и дорога  – они нигде не кончаются, и они разные для каждого. Вот ты –  что видишь?

– Ну, дерево... Сосна.

– Вот, и я вижу дерево. Только это бук.

...

Пойми, лес и дорога не кончаются «где». Они кончаются «как».

– Ты говоришь загадками.

– Я говорю так, как говорю, не указывай как мне, доктору медицины, говорить то, что я считаю нужным! Я Старый волк, и знаю толк.

Он откидывается на спинку кресла и делает очередную затяжку. Дым табака неспешно плывёт в воздухе.

– Ты спрашиваешь, почему я не улечу куда-нибудь. Всё просто. Я оставил тревоги и волнения в покое. Здесь, сейчас. Это самое ценное. Это самое живое. Я смотрю, как всходит и заходит солнце. Как опускается туман. Как в моём мешке появляются свёртки с датами. На моём экране всё чисто и спокойно. Фон, из которого время от времени приходят фигуры вроде тебя. Однажды мой фон стал пустой, совсем пустой. Закончился круговорот фигур и фонов, от которого я успел устать. Это было в Чикаго. Знаешь, что это за город? Так вот, парень, я пришёл в себя уже здесь.

И я не хочу никуда идти и лететь. Здесь и сейчас, парень. Здесь и сейчас...

Я неловко переминаюсь, собираясь уходить: ребусов стало еще больше, а я так надеялся на ясность от этой встречи.

– Вижу, тебе не терпится в путь. Это мне нравится быть здесь. Но я –  это я. А ты... Это ты.

Возможно, ты встретишь на своём пути тех, кто предложит тебе свои ответы. Но намного ценнее, если ответы найдёшь ты сам.

– Так где искать–то?!

– Ты не о том печёшься. Где  –  это и ослу понятно – здесь! – и он обводит рукой всё вокруг. – Где  –  это булшит. Как  –  вот вопрос. Ты пройдёшь через перекрёстки тысячу раз, и каждый раз ты сделаешь это одинаково, если будешь морочить себе голову вопросами «что?», «где?» и «почему?».

И он закуривает новую сигарету.

* * *

Мы сидим в плетёных креслах почти у самой кромки воды. Солнце садится, но делает это нехотя и неспешно: ещё как минимум полчаса у нас есть. Я набрёл на это место, как и на все другие, нечаянно. Это случилось сегодня днём, а у меня такое чувство, что я знаком с тобой очень давно.

Ты сидишь в кресле, а второе –  рядом – пустует. Есть и третье, но на нём лежит чья-то белая шаль, и я понимаю, что оно, хоть и свободно, но кем–то занято. Кем-то, кто, наверное, близок и дорог тебе.

Совершенно не хочется говорить. Я усаживаясь рядом – мы киваем друг другу, ты и я.  Я с наслаждением вытягиваю ноги: всё же, пока я наткнулся на это место, утро успело закончиться и солнце перевалило за полдень.

Прослеживаю твой взгляд. Нет, не на водную гладь, и не на лес, и уж тем более не себе под ноги. Ты смотришь выше.

Сколько же ты сидишь здесь, вглядываясь в солнце? И как ты видишь меня, или это так усилился твой слух, как бывает у слепых?

Бросаю короткий взгляд на солнечный диск. Странно. Когда я шёл по полуденному, вполне уже сносному августовскому зною, солнце сияло так, что смотреть на него не стоило и думать. Когда я подходил к трём креслом на берегу незнакомого озера, с его яркостью ничего не происходило. Но стоило мне сесть рядом с тобой  –  и стоило заметить! – оно осталось ярким, но... перестало ослеплять.

И я постигаю смысл нашей встречи. Увидеть то, что даёшь мне ты –  прямо сейчас, не говоря ни слова, потому что всё, что ты говорил –  там – оно было об этом, и всё, что можно было сказать об этом  –  ты сказал там... тогда.

Странно выходит. О смерти говорят живые, а с той... с этой? стороны... мы о ней молчим.

Я не знаю, о чём ты думаешь, могу лишь догадываться, о ком – тёплый воздух шевелит ворсинки на белой шали. А я вспоминаю жизнь, и думаю о ней, так, как не думал и не вспоминал никогда раньше – вглядываясь в солнце.

И когда оно огромным, усталым, чуть расплющенным диском из червонного золота затекает тяжкой массой за горизонт так, что от него остаётся лишь узкая полоска между небом и землёй, я отвожу взгляд.

Тебя нет в соседнем кресле – исчез, растворился в подступающих сумерках.  В кресле лежит пара толстых одеял, и пару бумажек. Первая  – типографская схема, как разложить кресло в походную кровать. И вторая – записка, написанная от руки.

«в первый раз все смотрят так долго».

–  Спасибо, Ирв. Мне очень жаль, что так получилось с Мэрилин.

В лес.

Или между ними.

Всё одно... Одно ли?

И я поворачиваю в лес.

Весёлые, звонкие сосны стоят по обе стороны дороги.

А запах! Смола. Хвоя. И  –  тонкий, но неотступный: здесь живёт грибница. Белые нити притаились под, казалось бы, сухой палой хвоей.

«Здесь жизнь одних не будет,

Коль смерть других минует».

Что за обрывки  – непонятно, но декламировать их  – одно удовольствие.

Под соснами растёт какая–то лиственная мелочь. Где клён, а где дикая яблоня.

Мох. Папоротник  –  местами.

И белый песок под ногами.

Шлёп–шлёп–шлёп.

Ноги в ботинках из кордуры опускаются на песок.

Приминают его.

Я оставляю след.

Ну, хоть так.

В самом деле, не считать же следом то, что я когда–то, в молодости, написал и защитил кандидатскую, а потом  – в тридцать! – докторскую диссертацию?

Не считать же «следом» те помятые бутылки из–под пива, что я бросал в «бассейн» – яму в учебном корпусе, бока которой успели забрать бетонными блоками, но сам корпус закончить не успели, потому что рухнул Союз, и теперь не закончат уже никогда?

Да кто их прочитает, те мои научные труды? Я же знаю  –  никто. И потому второй вопрос заведомо не имеет смысла: «кто будет помнить?» – «Да Боже мой, всем насрать».

А здесь... Вот они, мои следы на песке. Здесь всё честнее. Здесь всё проще. Они не претендуют на то, чтобы «кирпичиками» лечь в основании здания Науки. Они просто есть  –  сейчас. Не больше. До ближайшего дождя. И не меньше.

* * *

Выхожу на большую прогалину. Странное место, будто не от мира сего.

Странное сооружение на поляне. Будто собранное из невообразимой мешанины вещей – и еле видное, будто полупрозрачное на верхних своих уровнях.

Уступами поднимается кверху, будто пирамида... Зиккурат?

И, похоже, это сооружение обитаемо.

Не спеша подхожу ближе.

Из земли торчат спрессованные в единую массу консервные банки, с этикетками и без, кислородные баллоны, пластиковые бутыли с водой, алюминиевые фляги, коробки, разрисованные непонятными надписями на кириллице, латинице, покрытые иероглифами и рисунками жующих людей, животных и сказочных персонажей. Мешки. Сахар, мука... Да сколько же здесь всего?

Поднимаю глаза туда, где пирамида делает первый уступ. Тот, кто её строил, явно не строитель: строительные материалы начинаются здесь, на втором ярусе. Кирпичи, газобетонные блоки, обоев, мешки с цементом – где-то навалены в беспорядке, где-то громоздятся, похоже, по какому-то замыслу –  но в замысел врываются, настойчиво, требовательно, раздвигая мешки и блоки – кровати, диваны, шкафы и шкафчики, одно- и двустворчатые двери, мебельные гарнитуры, вороха одеял и одежды.

Незаметно для себя я забрался на второй уровень, и, осторожно, чтобы не зацепиться за мотки из сетки–рабицы, подобрался к той границе, где второй уровень делает уступ. Что же там, на третьем?

На третьем уровне тихо и пустовато. Сосны шумят где–то в стороне; я примерно на уровне, где заканчивается тёмные, нижние части их стволов, и кора начинает светлеть.

Если первый уровень поражал своей циклопичностью, то здесь, на третьем, ещё вполне просторно, но я уже не чувствую себя песчинкой, зажатой между ящиком газировки и мешком муки.

Письма – старые, бумажные  – лежат под ногами. Телефоны. Под моими ногами хрустят телефоны. Кнопочные. Сенсорные. Запинаюсь о тяжеловесную трубку, которая свитым в кольца проводом соединяется с корпусом, а на корпусе – как давно я не видел такие аппараты! – круглый диск с цифрами 0... 9.

В детстве у нас стоял такой дома. В нём голос мамы говорил мне, что она задержится на работе, потому что работы очень много и отказаться никак нельзя – это очень страшно, потерять работу в девяностые. Работу, за которую платят мало, но  –  более–менее регулярно.

Я помню: рано темнеет зимнее небо. Бледно–красное солнце быстро соскальзывает за горизонт, и в квартиру сквозь деревянные, проклеенные бумагой с мылом по шву окна затекает темнота – вместе с холодными сквозняками, которые никогда не получается победить до конца.

Папа. Он тоже на работе.

Я смотрю на чёрный от угольного дыма снег. Кочегарка чадит в полкилометре за окном. Холодно. Еле тёплая вода в трубе с «горячей» водой.

Бетонная коробка панельной пятиэтажки, угловая комната. На наружной стене выступают капельки. Значит, всё же тепло. Когда холодно по–настоящему, в этом месте появляются блестящие звёздочки инея. Можно бы повесить на стену ковер, но он уже висит на точно таком же месте в другой комнате.

Мне очень не хватает тебя... И тебя. Вас. Mои Ма и Па.

Самое тёплое место в доме  – это туалет (в нём я люблю читать книги; они там всегда есть, несколько штук) – и кухня, но не всегда, а только когда зажигается газовая плита, и на сине–зелёном пламени сжиженного газа греется большой эмалированный чайник или кастрюля с супом. Ничего особенного: картошка, капуста... Зря мы их на даче растим каждый год, что ли?

В центре холма стоит старый письменный стол. Он будто выступает из сугробов, только это не снег. Я подхожу ближе. Конечно. Бумага. Письма. Открытки, ещё с советским гербом –  «цена 5 коп». Аккуратными буковками, будто из прописи по чистописанию – слова, слова... Приветствия. Поздравления. Пожелания. Новый год. 9 мая. 7 ноября – тогда ещё седьмое!

Мишки, зайки, еловые ветки. 8 марта. 23 февраля. Наивные картинки, которые я ворошу ботинком. Космонавты. Новостройки. Далёкие звёзды  – и дружба, дружба, дружба...

Не сильно–то оно им помогло. Недолгим был мир, а дружбы не было и тогда  – одно лицемерие у одних... и жгучая потребность в принадлежности у других. В общности. Чтобы  – всем миром! – взять и построить что–то эдакое, хорошее, доброе, человечное... Ведь при коммунизме все будет хорошо – настолько, что, наверное, и умирать то не надо будет. Да и наступит он скоро, надо просто подождать.

Новых писем очень мало. Как–то незаметно, я помню, мы перестали их писать  – после 1991–го. Не до писем было –  да и что в них писать? Не сдохли ещё? Ну да.

Усмехаюсь, ворошу кипы бумаги на столе. Потому, что кто-то и сдох. Исполнив последнее огневое шоу в бочке с бензином в лесополосе. С пулей в голове на площадке в таком знакомом, казалось бы, безопасном подъезде. От передоза. Отравившись спиртом «Royal» и водкой «Викинг». "Кто-то..."? Да нет, не так. "Много кто" - так честнее.

Какой занятный стол. В одной из папок лежит целая стопка благодарственных писем и почётных грамот.

Брезгливо морщусь, и вытряхиваю их на стол, на пол...

Вспоминаю своё первое место работы. Второе. Третье... Везде одно и то же. Хорошо поработал? Вложился, силами, энергией, придумкой? Молодец! Надо тебя поощрить. И тут встаёт выбор: поощрить чем-то, имеющим ценность, форму и вес, да хоть деньгами, наконец - или благодарственной бумажкой, полукартоном, которой даже не подтереться? Для меня ответ очевиден... Но и для непосредственного, и посредственного начальства ответ очевиден тоже! Только это две очень разных очевидности.

– Разные мы с вами фильмы смотрим! – Вздыхаю я себе под нос, пробираясь со сцены к своему креслу в актовом зале, сжимая в кулаке очередную грамоту. Да, есть похожие бумажки, к которым привязана премия, и она ждет счастливчиков... (ладно, не будем. Эти "счастливчики" каждый раз, каждый повод одни и те же, она ждет - своих), но это совсем другое.

А кулак-то потный. Волнуюсь. Ещё бы, выйди-ка перед залом, где сидят пара сотен твоих товарищей по несчастью работать в бюджетном учреждении, готовых сожрать (а не сожрать - так вежливо, корректно и технично обмазать фекальной массой) тебя и любого встречного-поперечного коллегу, если это понадобится, чтобы сохранить работу (нагрузка!!!) или подняться хотя бы на ступенечку выше...

«Грамота – признание ваших заслуг!» Ох, какая это всё-таки ерунда. Чушь. Закручиваю остаток грамот так, чтобы они вращались в полёте, и они, пролетев пару метров, разделяются в воздухе, валятся на землю. В этот момент я испытываю самое, наверное, приятное чувство за всё время, пока вожусь с этой дурацкой пирамидой.

«Грамота  –  это признание того, что система получила от меня много больше, чем когда-либо позволит мне получить взамен».

С каждым разом я все сильнее презирал эти клочки бумаги, а тех, кто замарал их своими ажурными подписями – презирал ещё больше.

А здесь... Здесь я легко, так же легко, как здесь дышится, улыбаюсь: мне больше не противно. Это было и все еще есть где-то там - и это закончилось для меня. В основном - там и тогда, а окончательно - прямо сейчас. Все эти организации, и должности, и мелкие и не очень начальнички, хвалящие свое болото, и вся гадость, пошлость и дрянь, которой я до отпуска вволю нахлебался «с двух рук», из ковшичков с непроизносимыми, смердящими бюрократией  надписями – ФГБОУ и ФГБУН, все это – вчерашнее, остывшее дерьмо.

«Грамота  – это признание того, что вы, как руководители  –  полное г***но».

Я ушёл оттуда, как только подготовился.

Признание... Мне не нужно признание тех, кого я не уважаю. То, что ты начальник, ещё не повод тебя уважать.

И про призвание не надо мне рассказывать: если призвание не может прокормить меня и мою семью – такое призвание отправляется в мусорное ведро. Если я хожу такой гордый своим призванием, учёной степенью и званием, в супермаркете и привычно высматриваю только жёлтые ценники – всегда! годами! Это значит только одно: меня обманули. Эксплуатировали моё чувство превосходства. Мою «нетаковость» и моё упоение от того что я – «особенный», «одарённый», «талантливый» и прочее дерьмо. Что я «строю будущее», что я «устремлён», и «вношу вклад», и что «не всё деньгами меряется». Конечно, не всё! Особенно если речь идёт не о ваших деньгах, вот тут–то вы умеете их считать, и умеете очень хорошо.

Вот и выходит, что часть своего вознаграждения за работу там я получал в нематериальной форме – в виде «глубокого морального удовлетворения». Но на «моральное удовлетворение» – ни на «глубокое», ни на «глубочайшее» – не купишь крышу над головой. Не купишь хлеба в магазине. И даже не купишь новые книги, чтобы остаться в профессии с не устаревшими знаниями. И что это значит? Всего лишь, что сам дурак.

Не было бы «кнопочек» на которые можно нажать – они бы и не нажали. Но «кнопочки»  – были. Желание посмотреть на остальных свысока: «вот, у меня  –  Призвание – а у вас что? Всего лишь деньги? Фи...».

Вот и здесь... Кто-то тоже собирал грамоты. Вон сколько собрал!

* * *

Одна из папок привлекла моё внимание. Обычная. Серо–жёлтый картон. «Дело №...»

Папка как папка  –  но я уже развязал тесёмки. Ну конечно. Что ещё может быть в папке без подписи? Потуги творчества. Стихи. Подмокли, что ли? Половина слов расплылась. только и можно разобрать, «любовь», «кровь», «звёзды», «гнёзда», «розы», «морозы»... А нет, вот одно, более–менее разборчиво. На серой немелованной бумаге.

Сделал шаг  –  сделай два.

Я исполняю чужие мечты.

Сделал шаг  –  сделай два.

Неважно, чего я хочу.

Сделал шаг  –  сделай два.

Ты будешь делать, что тебе говорят.

Сделал шаг  –  сделай два.

Это всё для твоего же блага.

Сделал шаг  –  сделай два.

Вот увидишь, ещё скажешь спасибо.

Сделал шаг  –  сделай два.

Видишь, какая замечательная у тебя жизнь.

Сделал шаг  –  сделай два.

Сделал шаг  –  сделай два.

Странно. Бумага «сыпется». Истёртая, помятая, местами до прозрачности – а буквы видны предельно отчётливо.

В короткое мгновение, в кратчайшую вспышку я вижу этот изжульканный листишко совсем иначе. Бумаги нет. В воздухе висят, сохраняя порядок, и тяжко горят, будто расплавленным золотом – Слова.

От них исходит боль. И тяжесть. И запах смирения со смертью мечты в одной из веток возможного... Но и надежда. Тщательно спрятанная надежда. Тщательно взращиваемая сила. Намёк на восстание... На Освобождение. Как однажды освободился я, разрешив себе хотеть и добиваться  –  своего.

За спиной раздаётся деликатное покашливание. Я оборачиваюсь.

–  Хорошо написано, верно?

На меня с лёгкой не то улыбкой, не то усмешкой смотрит человек, который мне кажется смутно знакомым.

Круглое лицо, крупные черты лица. Мясистый нос.

Я неопределённо хмыкаю в ответ.

– Причём хорошо даже не с точки зрения рифмы и размера, тут я, хоть и больше любитель, вижу, что до великих далеко, и довольно далеко. А хорошо всё равно потому, что тот, кто их писал, когда писал  – жил тем, что писал. Он в эти строчки вложил очень много... – Незнакомец на секунду замялся – ... энергии. Хотя кто–то, возможно, сказал бы более определённо  –  души.

Думаете, дело в рифме? В совершенстве текста? В закрученности сюжета и разнообразии отсылок, как любят постмодернисты? Вы же видели, как вспыхнули буквы?

–  Допустим, да...

–  Они так могут сделать, только когда заряжены живым Чувством. Неважно, что это  –  боль, горечь, радость... Как у Азимова в «Сами боги...» были заряжены чувством пластинки со словами, которыми через бездну пространства-времени обменивались герои – читали такое? – я машинально киваю. – Но есть нюанс.

Его глаза улыбаются, смеются, глядя на меня, и я не ощущаю в нём насмешки. Это другой смех, не надо мной, а смех... будто смешинки! От радости встречи. От радости быть здесь. Сейчас.

–...Нельзя зарядить энергией клише. Никто не знает, почему так. И он кивает на расплывающиеся на других листах пятна следов от слов. Эти слова не переживут бумагу  – а вот эти... –  и он кивает на клочок в моей руке – будут жить долго...

–  Долго?

–  Души живут долго, молодой человек. Так долго, что само понятие «долго или нет» к ним плохо подходит. А в этих словах есть частица чьей–то души. Нет, вы правда не знаете, кто бы мог это написать?

–  Увы. А что, должен знать? Не Александр Сергеевич Пушкин же! Ну, или это какие-то из его самых неудачных стихов.

Он мягко, в усы, усмехается и я понимаю, что прямого ответа не услышу.

Я аккуратно сворачиваю листок и прячу в рюкзак:

– Вы не против, если я это возьму?

Улыбка в его глазах становится ярче.

–  Я? Против? – И он тепло рассмеялся.  – Думаете, это... –  и он широко окидывает рукой странный холм, вершине которого мы стоим –

–... Моё?

– А чьё же ещё? Я почему–то так подумал. Что вы здесь... Что–то вроде смотрителя.

–  Нет, это не моё, совершенно точно не моё, если говорить о содержании.

Я усмехаюсь, вспоминая лекции по философии, там, давно и далеко:

– А если говорить о форме?

–  О, форма  –  да, тут всё чётко. Можно сказать, я... описывал такие штуки, а теперь помогаю им – здесь – принимать конкретную форму.

Мы не спеша съезжаем по неожиданно покатому склону пирамиды.

–  И всё же, чьё это тогда, если не Ваше?

И он снова молча улыбается мне.

–  Знаешь... Ничего, что на «ты»? там, откуда я, как–то забылось это деление ты–вы...

Я вспоминаю Настасью.

– На ты так на ты. Почему бы двум человеческим душам не поговорить «на ты»?

–  А, ты уже встретил Дом...

Он ловко выдёргивает из пирамиды пару небольших креслиц. –  Не возражаешь?

Я только утверждающе машу рукой: не моя же куча. Ведь... не моя же?

Хорошо, что в эту пару секунд мы успели устроиться в креслах.

И на меня, будто ведро ледяной воды, обрушивается узнавание.

Это не похожий телефон. Это тот телефон. Это не письма с чужими банальностями. Это письма и открытки, которые я узнаю́.

Он улыбается и протягивает мне две почтовые карточки. Чёрный круглый штемпель. Ваше дело поступило в ВАК –  первая. Номер приказа... – вторая.

Только имя размыто.

– Значит, это... всё  –  моё?

– Выходит, так.

– А Вы... Ты?

–  А я здесь, чтобы передать тебе то, что нельзя передать словами. То, где мы с тобой  –  странное место. Оно и обычно-то со словами не ладит, а в твоём случае... – И он прерывается на то, чтобы достать из свёртка бутерброд, аккуратно намазанный маслом. – Так вот, в твоём случае и образов-то немного, а какие есть  –  они... Нет, не так. – Знаешь, это трудно...

И в этот момент рядом с нами появляется дверь.

Настасья появилась, будто услышав мои мысли.

– Что, уже управился?

Мне кажется, или она запыхалась?

– А я как раз успела баню затопить. Там, за огородом. И нет, мыться будешь один. Она усмехнулась.

– Ну, а потом, уже и поговорим.

Ну что ж, баня так баня. Кто ж от такого откажется? Точно не я. Баней оказалось не то, чтобы небольшое, а откровенно маленькое строеньице на самом отшибе, у границы участка. Доски, обшитые снаружи рубероидом, шиферная крыша.

В низком и тесном предбаннике висит мутное, изъеденное влагой зеркало – нечего и думать в  такое посмотреться, ничего не увидишь. Вешаю одежду на металлический крючок, и открываю обитую клеёнкой деревянную дверь. Приходится полуприсесть, чтобы не снести головой простенок, и вот, наконец, я внутри.

Странно, изнутри баня определённо просторнее, чем кажется снаружи. Пышет жаром - до чешущейся кожи! железная печь. Через  маленькое подслеповатое окошко с трудом пробивается свет снаружи. С наслаждением вытягиваюсь на лавке. Будто смешинка попала. Надо же, откуда это в моей голове взялось? «Накорми, напои, да в бане искупай...» Откуда эта смешинка, эта неловкость, будто взял что-то своё, что своим отчего-то не считал?

Я же городской, в сущности, человек. Работаю, смотрю сериалы, снятые там, за бугром. Играю в игрушки, написанные там, за бугром. Чтобы не забыть английский, даже и русификаторами не всегда пользуюсь. Книги... Я ж Толкиена читаю с 11 лет, в переводе Муравьёва, я ж в 16 в первый раз открыл «Сильмариллион». Для меня  – естественно, что в ведёрке с водой, я скорее скажу, томится часть могучего Ульмо, а не водяной! Естественно  – что воздухом повелевает Манве, а баланс в их безответственную возню в песочнице пытается внести Мелькор, но не встречает ни понимания, ни снисхождения, и вся эта история, а на самом–то деле  – то–чего–не было  – для меня была естественна, как воздух, как вода для рыбы. Вот только сейчас я, подобно морской рыбе, нахлебавшейся пресной воды, начинаю чувствовать себя не в своих штанах – и привычный воздух начинает жечь мне лёгкие.

Чужое. Чужое всё было – в моей голове. Чужой был воздух в моих лёгких. Чужой был язык. Чужой, и вдобавок, ещё и искусственно сконструированный миф. А здесь  – всё своё.

У–у–у–у–м–м... Я мычу, а воздух, и правда, жжёт мои лёгкие изнутри.

Накорми, напои

У–у–у–у–м–м...

Спать уложи...

Кашляю. Долго, надсадно. Да что за на**й-то такой!
Врёшь, не ухвативши бела лебедя, да кушаешь...

Что за ахинею я несу?!

И почему мне от неё легче, и кашель  – не просто кашель, а будто я выкашливаю... Что–то. Что?

– Ааргхх...Ууургх.....Жжет! Жжет в груди.

Дотягиваюсь до ковшика.  Умываюсь холодной водой, остаток  –  под лавку. Так, где–то был веник, берёзовый. Кипятку, кипятку! Завариваю веник в эмалированном металлическом тазу.

Ааахх...

Запах.

Рвет жилы.

Рвет легкие. Я всю эту мерзость выхаркаю.

Кашляю. Надсадно.

А потом - вдыхаю.

И с первым вдохом боль отступает. Смешинка, с которой все началось, такая лёгкая и бесстыжая, куда–то делась –  незаметно, спряталась.
Вместо неё на меня наваливается –  стыд.
Ульмо... Тулкас... Ауле... Какая дрянь! Дрянь и чепуха. Чепуха и шелестящая, звенящая пустота, чужая, враждебная всему моему.

Навязчивая  –  пустота.

Навязанная  –  пустота...

И я начинаю париться. Остеревенело, так, как ещё не парился никогда. Да я, сказать по правде, париться не особо–то и любил, всё мечтал о сухом жаре, чтоб как у финнов, а не абы чё – елопукки, сатта перкеле!

Стыд становится жгучим – но и появляется, как будто на самом краешке, приятное чувство  – как будто я... дома?

Открылись поры – пошли откуда–то вонючие шлаки, будто даже какая–то чернота выступила – привидится же! Ну что ж, мыла здесь целый кусок, и довольно воды – а ещё мне совершенно некуда спешить.

– Что, дорвался, как Мартын до мыла?

Настасья, пока я мылся, будто прибавила пару десятков лет. Куда только делась та, утренняя девчонка, почти подросток?

– А я уже заждалась. Парился?

–  Угу... – выдыхаю я.

– Оно и видно. Мне даже и смотреть не надо, отсюда вижу. Где ж ты столько грязи нахватал, а? Мне отмывать тут на неделю!

– Да ладно, какой такой грязи? – я немного смущён.  – Я вот никакой не вижу...

– Ага, не видит он... Настасья усмехается. – А я вот  –  вижу! Не всякую грязь двумя глазами увидишь. А какую увидишь – это и не грязь вовсе, а так... пыль. Я – про другую, и ты меня прекрасно понимаешь сейчас.

–  Понимаю... Но не всё.

– Всё  –  никто не понимает, ни один из тех, кто здесь.

Иногда я задаю тупые вопросы  – я будто чувствую, что для этого самое время.

–  Здесь?

–  Ну да, здесь.

– Так здесь только ты да я.

Как она всё-таки заразительно, сочно, долго смеется!

–  Ох, насмешил.

–  Не вижу ничего смешного...

–  В том–то и дело, в том–то и дело...

–  Настасья, ну что за разговор у нас с тобой получается? Обещала  –  поговорим, а выходит не разговор, а одни загадки. Где мы? Ты знаешь?

– Знаю, ессно. Мы  – здесь.

– Да ты издеваешься, что ли?

– Думай, думай... Или забыл? И озеро, и как сейчас чернота в бане полезла?

– А ты и про это знаешь?

– Я? Знаю, и как в бане ты мычал – тоже знаю. Я вообще много чего ведаю, внучок. Я ж знаткая... – И она закашлялась скрипучим смехом.  – На. Велено передать тебе. В довесок к разговору. –  И она суёт мне в руки стеклянную бутыль:

– Понравилось, пиво–то? Держи в дорогу.

На боку отчётливо, горделиво даже, выдавлено: «объём 1,75 л»

–  Может, чего подскажет тебе... А то, может, всё же, заночуешь? В доме постелю, под крышей. Это солдатики давеча заходили, красноармейцы, всё просились на сеновале спать, мол, под открытым небом лежать привычные... А тебя... Со всеми удобствами уложу! Ты ведь городской, изнеженный, вы там все такие...

– Не, Настасья, пойду я. Ещё не совсем темно, может, нагоню...

–  Кого это?

– Да ты же сама говорила, что молодые какие–то проходили, вчера буквально?

– А, эти. Их двое было, да. Один от меня всё требовал какую–то телегу включить, и слова из него так и лезли, как опара из кадушки. Вроде бы и по–нашему, а вроде бы и нет – а потом спрашивает: «Ну, как тебе мой рэп?» – Иди, говорю, в баню! Вас не разберёшь – один рэп читает, а другой орёт, что рэп – это кал. А баню мне изгадили одинаково. Или вот ещё один, третий – взялся петь, как басурмане поют – не то поёт, не то плачет, не то воет, и слова всё растягивает... Да только какой из тебя басурманин – со свиным рылом, да в калашный ряд, хоть как мычи – твоё мычание – это как на корову седло.

– Ха, а моё...

–  А твоё, твой True norsk black metal, ничуть не лучше, не зазнавайся. «Твоё не пахнет» –  так только если тебе самому. А на поверку – и то, и то, и то  –  всё чужое, всё дрянь. Всё моей бане достаётся, когда оно из вас прёт...

Я выхожу за калитку, и, перед тем, Как спрятать бутылку в рюкзак, киваю на неё и спрашиваю:

– Да, а кем велено–то?

– Домом, домом... – И она снова засмеялась.

–  До свиданья, Настасья... – Я машу рукой женщине, почти старушке.

– Настасья? – на секунду замирает, а потом дарит мне долгий, пронзительный взгляд выцветших голубых глаз:

– Да... Настасья. Ещё сегодня, ещё да. До свидания?.. Да, может быть.

Может быть...

Я поворачиваюсь и делаю несколько шагов по мягкому песку дороги.

– Эй! – Она окликает меня. – Я знаю, ты забудешь, но... Имена будут другие.

–  И Дом другой?

–  А, начало доходить. Другой–то другой, да всё тот же. И понимай, как хочешь. Если с домом подружишься, то, когда захочешь, он будет в одном–двух днях пути. А не подружишься, исторгнет и будешь без дому, без племени...

– А я подружился?

–  Ха–ха. Ну, ты же уходишь не с пустыми руками, сам–то как думаешь?

Я улыбаюсь и от чего–то, сам не знаю от чего, смотрю на дом долю секунды  –  и кланяюсь ему в пояс. Мне кажется сейчас это абсолютно естественным и уместным, хотя до этого я никогда – и я уверен в этом! –  так не делал.

– Дом, благодарю тебя, что принял.

Взгляд Настасьи становится задумчивым и... испытующим? и, чтобы скрыть неловкость:

–  Долгие проводы  –  лишние слёзы! Теперь ты вернёшься наверное.

Дом медленно скрывается за поворотом. Вот и поговорили...