AndreRublik

Сломанная мама, всё хотела выгодно пристроить свою красоту, в обмен на безбедную жизнь. Каждый её следующий мужчина только утверждал её во мнении, что все мужчины  – сволочи. Но кто ещё согласится на то, что она предлагала окружающей действительности? Кто согласится содержать вместо того, чтобы любить?

Такой же надломленный человек. Даже если и обеспеченный, значит, циничный. Такой, который не верит, что его можно любить, и поэтому готов... покупать.

Сломанный дед. Верил, строил, боролся... Сдался. Сломался и запил  – ведь, когда ему нужна была поддержка, рядом была моя сломанная бабушка  – и она его пилила целыми днями. Я вспоминаю, с каким упоением она это делала, и меня передёргивает от отвращения. Дед не только «сломался». Его сломали... сломала! Та, перед которой он оказался беззащитен.

Вот она, перед моими глазами, как живая. Бабуля. С тебя, похоже, это всё и  началось. Сама соблазнилась чужой сытостью, и мою маму соблазнила, и мужа изломала.

– Только, бабуль, не на ту напала! Сообщаю я неизвестно зачем в пустую комнату. Странно. Обращаюсь к давно умершей бабушке, но понимаю, что желание проговорить вслух перевешивает смущение от какой-то немного сумасшедшей ситуации.

– Не на ту напала, бабуль! Я тебе  – не мама, я тебе – не дед. У меня есть папа! И он оказался тебе не по зубам. И его мама с папой, похоже, не сломались.

Что там об этом сквозь зубы признала мама? «Дед по отцу подрабатывал где только можно, но НИИ не бросал – идейный попался»? «Когда к ним пришла твоя бабушка, он с виду был трезвый  –  по-любому тихий алкоголик»? – Тебе самой-то не смешно, мама? Не знаешь человека, а уже готова его с головы до ног измазать.

Оооой. Я плюхаюсь на банкетку, чтобы стащить сапоги. Неужели я была – такая же? А ведь – была...

С какой-то невиданной скоростью, зацепляются друг за друга, складываются в единую картинку большие и малые кусочки моей жизни. Какие-то я всё же успеваю заметить, будто вспышки, будто фотографии,  а какие-то  –  нет, и они просто укладываются по-новому. Складно. Ладно.

Сижу в одном сапоге на банкетке, привалилась спиной к стенке.

Стыдно? Нет. Чего толку стыдиться – пустое это.

Это как наш админ однажды рассказывал – есть у него дружок, так, если перебрал или там еще какую ерунду исполнил – он перед женой на следующий день так убивается, так красиво просит прощения, так заглаживает вину, что устоять решительно невозможно. А потом смеется – мол, опять поверила! И потом, через недельку там, через две, глядишь, опять  домой на бровях. И вот вроде и на бровях, в сопли, ни бэ ни мэ, а вроде и вполне сознательно – с полным пониманием, как будет завтра каяться, с предвкушением даже. А сколько их, тех, кто делает так же, только самому себе в этом не хочет отдать отчет?

Так что ни стыдиться, ни посыпать голову пеплом я не буду. Не нужно это. Тут другое нужно. – Я стягиваю второй сапог и, почему-то тихо, чтобы не шуметь, мягко проскальзываю в темную комнату. Останавливаюсь напротив окна. Еле заметно ходит воздух – теплый от батареи поднимается вверх, более холодный опускается вниз. У воздуха нет свободы воли, одни лишь законы физики. Свобода воли есть у меня.

Решать.

Пора решать.

Вы можете быть сломанными  –  это дело ваше, ваше решение. А я ломаться не хочу и не буду – и это решение мое.

Я.

Буду.

Жить.

Иначе.

Потому что не все люди – дрянь. Есть и хорошие. Только вам в вашей яме с г**ом этого не видно.

Горят огни в окнах соседних домов. Я, не включая свет, смотрю на них из пустой комнаты, которой довелось быть пристанищем для моих «мужчинок». Я отбирала их, чтобы сильнее утвердиться в мысли, что жизнь  – дрянь, и люди – дрянь, а мужчины – в особенности. Господи, на какую ерунду я тратила жизнь! На подтверждение «правоты» одной обиженной на весь мир старой суки! – Я улыбаюсь. – Ну, или двух. – Меня накрывает чувство лёгкости, веселья и... свободы?

И я начинаю громко, в голос ржать.

***

–  Похоже, теперь в Вашей жизни найдётся место для изменений...

– Да, так и есть. Я решила сделать в той комнате ремонт. Но это так, ерунда, к слову. Пока ещё никого не встретила, но я знаю теперь, что это возможно. Я тогда себе сказала, глядя на окна в других домах, что там есть самые разные люди. Но только я выбираю, кого из них я впущу в свою жизнь – и теперь я буду выбирать совсем по-другому, чем было раньше. И уж точно я не буду соглашаться «хоть на что-нибудь», «потому что часики тикают».

–  Именно потому, что они тикают...

–  Да! Я не хочу тратить время на повторение старых ошибок. Я и так потратила его более чем достаточно. А ещё я заметила, как шарахаются мужчины от таких, кому срочно надо замуж и они даже не скрывают своё отчаяние и на всё готовость...

– И теперь...

– Теперь? Буду жить! Оказывается, жить можно так – когда тебя окружают обычные разные люди, а не одни только подонки, подлецы и мерзавцы. На работе заметили – чаще смеюсь. Босс даже спросил, не завела ли себе кого – говорит, не привык, что я могу быть и не «колючая»...

– Я очень рад за Вас, Алиса. Похоже, и моя, и ваша работа здесь сделана.

– Да, дальше я чувствую, что могу и хочу сама.

– О, каждый раз, когда я это слышу, я говорю себе: «Вот теперь, действительно – завершение».

***

– Юль, слышала, из 208-й вчера двое родили. Одна такая тёмненькая, а другая посветлее.

– Ага. Двести восьмая, так там одни пионерки – 1980-е, трудовые резервы! То карьеру делали, а теперь вот и до детей руки дошли. Самое время, в ковид – и рожать. Везучее поколение, ничего не скажешь.

– Так и слава Богу, пусть успевают. Что ж, что «ковид». Не рожать теперь, что ли? Нельзя без детей, уж очень это грустная жизнь, что для мужчин, что для женщин. Хоть вешайся...

– Да, а с другой стороны? Мы, кто девяностые застал, так напугались, что без надёжного тыла не то что рожать, тут иногда и остальное-то не сильно вариант, мол, давай сначала заработаем, а то родим, и зубы на полку.

–  А потом - хоп-па! И ты уже в старородящей палате! Тыл надёжный, да время чуть не упущено. А у кого-то и упущено...

– А что, папаши-то ходят?

–  Ходят, как не ходить. К этой, светленькой, Алиса, что ли... Чуть не каждый день папаша прибегает. Тоже возрастной! Такой, знаешь, среднего расточка, толстенький, в очочках – а как мальчишка, машет, машет под окнами...

– Видать, тоже... еле успел.

–  Повезло!

– А ещё раз пара стариков приходила. Такой там дед благообразный, прямо профессор, не иначе.

– Ага, улыбаются такие, видно, что добрые старики. Есть, знаешь, старики холодные, злые – на весь мир злые, что время их ушло. А эти добрые, сразу видно. Что я, людей что ли не вижу? За тридцать лет здесь, под окнами я их сколько перевидала – не счесть...

И, отзвучав, разговор растворился в воздухе. Его звуки смешались со звуками и отзвуками просторного корпуса родильного дома, а затем  – с гулом большого, деловитого, живого города, в который, наконец, пришло Лето.

Я...

Я ненавижу мужчин. Нет, не так. Я их ненавидела. Презирала. Тянулась к ним, и где-то там, на заднем, трижды затёртом плане  - ненавидела. Предатели. Негодяи. Подонки, которым нужно только одно. Лицемеры, им не сложно ломать комедию, чтобы получить от меня и от других женщин... Что? Ну, наверное, что-то очень важное для них. Тело. Тепло. Ласку. Мою самооценку. Мою преданность. Мою привязанность.

Все они одинаковы. Я слышала это, наверное, тысячи раз.

Все они алкоголики.

Все они лентяи.

Все они бабники.

Все они тупые.

Все они животные.

Все они ни на что не годны.

Мама не может ошибаться.

Бабушка не может ошибаться тоже.

Мне всю мою жизнь подсовывали под нос дедушку-алкоголика, рисовали его чудовищем, а сейчас – прямо сейчас! Он стоит у меня перед глазами – и я вижу не дебошира и драчуна, а обычно тихого, невзрачного и очень несчастного мужчину. Мужчину, которому досталась моя... бабуля. Женщина, которую я не могла долго выносить; могла – мама.

Мама, я иду к тебе. И вовсе не для того, чтобы слушать бесконечные жалобы на твоё давление, и сердце, и что очередной мужчина в твоей сильной и независимой жизни оказался (вот же удивительно, прямо как у меня!) – «козёл и гнида».

Я иду к тебе, чтобы сказать:

«Я всё знаю». И посмотреть на твоё лицо.

Мой папа, оказывается, не кто-то, кто спился в тумане девяностых, а перед этим успел «заделать» тебе – меня.

Он, оказывается, не сторчался в безвестном подъезде на излете тех проклятых лет.

И он уж точно не сидел и не сидит в тюрьме.

Но главное другое.

Он - честный человек.

Он -  верный друг.

Он - для меня! - герой войны.

Он не алкоголик.

Он не лентяй.

Он не бабник, и уж точно – не тупой.

И это ещё вопрос, кто из вас с ним оказался ни на что не годен.

Но самое-самое главное папа сделал для меня просто тем, что он такой  – был, существовал. Ведь значит, похожие есть ещё. Не такие же точно. Не идеальные, как и он был не идеален. Но они – есть. Они  – существуют. Вот что хотел мне однажды сказать В.С. И что я услышала только сейчас.

Это то, что очень не хотят замечать мама и бабушка. Это то, что я не могла помыслить, что я не могла представить, для чего в моём языке не было даже слов – в отличие от них, бабушки и мамы, которые не хотели, а я уже не могла.

Даже весной, в её лучшие моменты, полные солнца, цветущий сирени и голубого неба, мне не бывало настолько радостно. Я готова отчебучить какое-нибудь танцевальное коленце, прямо на кашице из намокших листьев.

В голове крутятся какие-то детские мысли, но мне кажется, они сейчас на своём месте. Пусть будут!

У меня. Есть. Папа.

Его никто не может у меня отнять.

Даже ты, мама.

Даже ты, бабушка.

Даже вы, мама с бабушкой.

У меня. Есть. Папа! Даже если он  -  Был.

И он -  хороший.

Даже если ты, мама, так не считаешь.

Прямо сейчас мне неинтересно, что ты мне скажешь. Какую привычную картинку начнёшь впаривать мне в ответ на мой вопрос.
Не всё ли равно? Для меня  –  не то, что для тебя.

***

Там, где нет фонарей и тысяч светящихся окон, наверное, уже совсем темно. Так темно, как может быть только на излете осени. Тучи разорвало ветром: где-то там, наверху, он бушует прямо сейчас, а здесь, у знакомого подъезда, довольно тихо. Лишь Луна  –  вышла из обрывков туч! – и смотрит на меня. Ярко. Нагло? Нет. Пронзительно.

Эти пятна на ней. Я знаю  – ведь нам ещё читали в школе астрономию! – это «моря», следы от ударов миллионов и миллионов больших и маленьких камней-метеоритов, и следы разливов лавы по поверхности тогда ещё молодого спутника.

Но, зная всё это, я буквально кожей,  вздыбленными волосками, ощущаю её взгляд, а эти пятна – будто глаза, которыми Она смотрит на меня, и силится увидеть меня – ещё отчётливее.

Под Луной всё и все равны. Её отражённый солнечный свет падает на пирамидку со звездой на одном из наших кладбищ - и на меня.

Что же я решила?

Задрав голову, смотрю на свой этаж. Добуду ещё ответы, или всё же хватит?

Мне – хватит.

Но я... Я здесь не только для себя. Если бы только для себя – я бы повернулась и ушла. Звучит по-дурацки, ну да ладно: возможно, тебе это не особо и нужно, но я найду возможность позаботиться о тебе, мама. Не так-то легко держать тайну под сукном столько времени. Незавершённое дело почти в три десятка лет – пора с ним кончать.

***

– А, узнала... – она смотрит на меня. Как я не заметила, как её действительно коснулось увядание? Как из яркой, лёгкой мамы получилось аляповато, не по возрасту раскрашенная немолодая женщина? Когда это успело случиться? Её плечи под застиранной тканью далеко не нового халата устало поникли. Она закуривает тонкую сигарету и выпускает облачко дыма.

– Ну, раз узнала, то слушай.

Я открываю форточку: на маленькой кухне в 5 квадратов нечем дышать.
–  Мы с ним... с твоим отцом тогда гуляли, в десятом классе всё и случилось. – Мама усмехается. – Один раз...

Я слушаю молча. Не спеша поднимается пар над нетронутой кружкой чая.

–  А потом...

***

– Слушай, ну зачем тебе этот Саня? На кой он тебе сдался, у него на лбу написано  –  пойдёт в армию, а потом будет на 110 рублей каким-нибудь 110 раз никому не нужным инженером, если, конечно, поступит.

– Неправда, зачем ты так?

– Нет, доча, правда, и ты это знаешь. А ведь у тебя в классе! Есть сын директора овощебазы! И в параллельном этот, Олег, что ли?

–  Какой ещё Олег?

–  А такой Олег, что у него папа – гинеколог, а мама – зубной врач! Ты знаешь, что такое  –  зубной врач? Это коронки! А где коронки  – там золото. У них дом – полная чаша, наверняка и видак есть, и телевизор – японский, а не какой-нибудь заплеванный  черно-белый «Рассвет». Ух, ненавижу, б**, опять помехи! – И мама... Тогда ещё не-бабушка! – Сдвинув сигарету «Космос» в угол губ, начинает люто вертеть «рога» комнатной антенны.

– Посмотри на меня! На папашу своего, полудурка.  Как поженились с голыми ж***ми, так и живём, даже стенки нет, табуретки, сука, и два стула скрипучих, буфет и койки. Построили коммунизм, называется.

Она с ненавистью толкает свободную табуретку ногой, и та с противным звуком скользит по дощатому полу, оставляя следы на коричневой масляной краске.

– А у них! – Она смотрит на меня, и мне не по себе от её боли. – У них  –  поездки! В Польшу! В Болгарию! Три раза – за последние пять лет, и это даже не они, а Верховцевы из второго подъезда. Рабочие! Гегемоны, б**. Он гайки точит до посинения и несёт с завода всё что можно и нельзя, а она тряпки выдаёт техничкам.

А мы на 150 рублей твоего папеньки и на мои 120 мнс  в этом треклятом отраслевом НИИ строим развитой, б**дь, социализм! Дураки мы были, доча. Только время и силы отдали ни за что. Нажили дулю с маслом от родной страны и партии. – Последнее слово она выплёвывает как какую-нибудь невообразимую гадость.

– Обманывали нас всё время. А такие, как эти – они никогда, в отличие от нас, дураков, не верили. И делали свои гешефты... Ну, или ходили на завод. У них  – у кого «Москвич», «Жигули», у этих, из соседнего дома, вообще служебная «Волга». А у твоего никчёмного коммуниста-папаши только шкаф с книжками, журналы и огромное моральное удовлетворение, как и положено строителю социализма. И ни копейки за душой.

...Мама-бабушка обнимает меня. Непривычно. Нечасто она меня обнимает.

–  Ладно, мы. Дело сделанное, ничего не изменишь. Но ты! Я не хочу, чтобы ты перебивалась от зарплаты до зарплаты. Я хочу, чтобы рядом с тобой был нормальный муж, который сможет тебя обеспечить не только журналом «Юность». Я хочу, чтобы ты побывала не только в Болгарии, как эта курица из второго. Я хочу, чтобы ты увидела  настоящую заграницу. Чтобы носила красивые вещи, а не это уродство  –  и она слегка оттягивает рукав платья. Чтобы обувь нормальная, а не какие-нибудь «скороходы». Понимаешь? Ни о каком социализме не идёт речи уже давно, это может только при Сталине социализм строили – так это уже сто лет в обед, а последние лет 20 нам просто морочили голову.  А последние лет 5 уже не особо-то и скрываются. Понимаешь? Сашка твой, и родители его – дураки. Их и нас просто используют, только мы так больше не согласны. Я их знаю, отец в нашем НИИ, в другом отделе. А мама то ли учитель, то ли воспитатель –  короче, не от мира сего, дурочка, учит детей, что волка из леса гонит голод, а мед – значительно вкуснее и питательнее, чем сахар.

– Ты у меня красивая, просто картинка! Это  –  твой козырь. Ум сейчас ничего не стоит, особенно такой, как у нас с твоим отцом. Много знать – ещё не значит хорошо устроиться в жизни.

Я задумчиво тереблю комсомольский значок на лацкане своего школьного пиджака. Мама замечает мое движение

–  А, да, конечно. Пионеры-комсомольцы. Ну ладно, пионеры – там понятно, они ещё дети. Но если взять постарше – ты сама-то как думаешь, много кто в твоём классе смотрит на это всё всерьёз? Никому до него – и она легонько щёлкает ногтем голову Ильича на значке – и до того, что он там думал и хотел – дела нет. Плевать. Им и на Ленина, и на Сталина, и на товарища Брежнева, и  – (здесь я всерьёз опасаюсь, что её стошнит) на товарища Раиса Максимовича – плевать.

Своя рубашка ближе к телу. Вот что для них главное. Им главное - выжать что-то для себя из того, во что сейчас принято верить. Мама-бабушка горько усмехается.

– Они говорят умные и правильные слова, и ни на грош в них не верят. И мы теперь не верим тоже. Я устала быть наивной дурой с плаката.  А вот твой папаша  –  не устал, и поэтому нам, дочка, уже ничего не светит. Я тебя об одном прошу – не спеши... Не может быть, чтобы на тебя не обратил внимания кто-то более... – она на секунду запнулась, будто слово стало ей поперек горла, – но, наконец, решительно выдохнула: ... подходящий.

– Подходящий, и правда, подвернулся, и очень скоро. Ну как, скоро. Мама глубоко затягивается, и странно улыбаясь, смотрит на старую деревянную табуретку у стенки. – Сначала я отшила Сашку. Поплакала, конечно, но уж очень мама меня задела за живое. Не хотелось ситца. Хотелось джинсов. С молниями на задних карманах!
Я тогда будто новыми глазами посмотрела на нашу квартиру. Родная? Уютная? Да. Коричневый крашеный пол, на полу синтетический ковёр. Книжный шкаф. Мама говорит, на его задней стенке стоит ОТК какой-то зоны, и брезгливо улыбается. Папа говорит, какая разница, главное, вошли книги. А мне... А мне этот шкаф, этот ковёр, этот кухонный столик теперь в один голос говорят: девочка, ты живёшь в сарае!

Сашка был ошарашен, но виду не подал. Мужик. Криво улыбнулся, пожелал счастья. В тот октябрьский вечер я плакала особенно горько. Но скоро плакать стало некогда; наступил ноябрь, меня – от тебя, дочурка! – стало тошнить, и вот этого я не ожидала точно. Санька ушёл в армию. Твоя бабушка меня сначала чуть не убила, а папа – твой дедушка – привычно ушёл в запой. Никакой пользы от них, от мужиков. – Она усмехается, не спеша давит окурок в пепельнице. – Потом, правда, успокоилась, и мы стали думать. Из всех раздумий получалось, что времени в обрез. Надо срочно найти уже хоть кого-нибудь, быстрой атакой перевести отношения в постель, а потом, если повезёт, проехать по ушам в стиле «ой, ребёночек родился недоношенным».
– Так что да, такой нашёлся, и, в каком-то смысле, ты знала эту версию правды. Был такой у тебя, как бы папа Вадим, и его, действительно, «заказали» и застрелили в 1994-м. Оборотистый был мужик, с виду тихоня, в компах шарил. Хорошо обеспечивал... Ну и требовал, соответственно. – Мама хмурится. Особые у него были... предпочтения в интимном плане. Он сразу просёк, что ты не от него, а ему того и надо. «Теперь», – говорит, «ты от меня никуда не денешься»... Так что да, пожили сыто, красиво, успели. А потом... Компьютерами торговал, вот и доторговался до пули из ТТ у подъезда. Да я, сказать по правде, не сильно и переживала. Уж очень я от его интимных закидонов устала!

–  А папа?

–  А что – «папа»? Погиб в Афгане, честно исполнил «интернациональный долг», или как там это у них называлось. Его родителям привёз один из сослуживцев фотографии оттуда, и на этом все. Девятнадцать ему было? Двадцать? Все напрасно, все зря... Столько тянуть, упираться, надеяться... Кормить, в конце концов! - чтобы получить похоронку.

Мама горько усмехается.

– А в 1995-м, когда ни зарплаты, ни денег, и папаша мой, твой дедуля, запил совсем по-чёрному, стало совсем туго. Вот тогда твоя бабушка взяла твоё фото и пошла к «сватам». Те фамильное сходство признали, но помочь было особо нечем: сами сидели без зарплаты. Правда, тот дед не пил: где-то подрабатывал... Так что дали в ответ пару фоток твоего папашки, коробку турецкого печенья и вот, это фото тоже. Сашки на нем нет, зато есть имена и адреса всех, кто в кадре – записаны на обратной стороне. Сказали, может, когда и пригодится. Если государству не до того, да и не то это уже государство, которое их туда отправляло – так хоть может свои помогут когда-нибудь, когда реально припрет. Из одного котла ведь хлебали, одну лямку тянули.

–  Пару фоток папы... Для меня?

–  Ну да, для тебя.

– Иии? – Я пристально смотрю на маму.

–  Чего «иии»? Зачем это было тебе? Что от него было толку, в цинке-то?

–  Ну да, ну да. Скажи прямо, не хотела мне рассказывать, потому что пришлось бы признаться, как ты опростоволосилась, а ведь мамы и бабушки не могут ошибаться?

Мама смотрит сквозь меня.

–  А даже если и так. Да, я налепила ошибок. Попробуй ты не налепи, моя тридцатилетняя одинокая доча.

–  Ну, мам, это мелко. Сделать мне больно в ответ? Ну да, одинокая. Да, без детей. Да, больно. – Я говорю спокойно.

–  Что за молодёжь пошла... Даже не поссориться толком. – Мама вздыхает, зажигает одной спичкой газ и новую сигарету, и прибавляет громкость в телевизоре. – Всё забили своим футболом, не продохнуть. Когда уже этот ср***ый чемпионат закончится...

- Мам, так это летом было!

-Да? А, какая разница. Одно г**но.

Всем на меня плевать.

Хотя нет. Мама. Был бы папаня – может быть, и его бы сосчитала. Но его нет, и не было никогда, и мама молчит. «Папаня...» Виктор Сергеевич будто бы  занимает эту должность, так, за неимением ничего, «на четверть ставки». Никак не пойму, что за отношение у него ко мне  – не то деловое, не то... нет, не родственное, и тем более не романтическое, А такое, будто он мне друг, но  как будто даже и не мне, а кому-то ещё, и вот этот «кто-то» уже имеет ко мне какое-то отношение.

Так.

Внезапно мне стали безразличны те, кто сейчас едет со мной в одном вагоне. Мне стало не до них. Появилось странное, очень необычное ощущение, какое бывает на крутом спуске, например, на лыжах, или на американских горках, или просто когда прыгаешь летом с мостков в воду, и в верхней точке прыжка, уже не взлетаешь в небо, но ещё и не падаешь.  Всё замирает внутри.  Вот такое чувство обрушилось на меня, будто я оказалась рядом с чем-то очень важным, с чем-то, что я уже довольно давно не замечала... Предпочитала не замечать, уж очень опасно оно для всей моей привычной жизни.

На табло в вагоне ползёт очередная рекламная строчка. На соседнем кресле сидит тощий волосатый юноша, уши плотно закрыты наушниками. Волосы чёрные, сальные. Редкие волоски там, где, теоретически, когда-нибудь появятся усы или бородка. Остановка. Он подхватывает бесформенный рюкзак и плетётся на выход.

Кто-то заходит. Плевать. Им всем – на меня, и друг на друга. И мне тоже. Кто мы в этом вагоне? Обрывки не связанных историй.

Здесь, сейчас  –  для меня есть вещи поважнее. «...Я захожу к В.С. в кабинет...»  – Как давно это было. Первый раз, какой-то дурацкий свёрток, предлог! Ну, думаю, может, мамин знакомый? Может, любовник? Непохоже. Папа? Три раза «ха-ха». Я не генетик, конечно, но оказаться настолько очевидно непохожими внешне, как я и он – это ещё надо постараться.

Чувство усиливается.

Я где-то совсем рядом.

На столе стоит фотография. В.С., ещё один боец рядом, и случайно попавший в кадр солдат  – в нижнем правом углу. Ни один из тех, кто в кадре, не похож на меня. Не «ёкает», нет фамильного сходства. И я привыкла к этой фотографии за годы работы. Ну, однополчане. Ну, мало ли, друзья. Для них, тех, кто прошёл через войну, это, говорят, много значит. Настолько, что они могут даже взять кого-то на работу...

Вот оно. Я, наконец, с размаху вхожу в воду, как при прыжках с трамплина. В какой-то кратчайший миг ко мне приходит не то вопрос, не то утверждение  –  и пока я «болтаю» руками и ногами в толще «воды», утверждение и вопрос плавно перетекают одна в другое.

Кто-то держит камеру которая сделала снимок.

Кто?.. держит камеру, которая сделала снимок?

Одна знакомая с работы, когда мы в очередной раз делали перерыв на чашечку кофе, рассказала нам, что такое «инсайт», и как она его испытала. Ну что же, похоже, испытала и я. Завтра я принесу этот вопрос тому, у кого есть на него ответ.

...Весь день у В.С. в кабинете кто-то был. Заходили, выходили... Я потихоньку сатанела, глядя, как движется минутная стрелка, отмеряя очередной час, приближающий окончание рабочего дня.

Посетители, документы, неотложные «помехи» слева и справа, которые обязательно надо решить сегодня и сейчас. Да я же не утерплю – ходить с этим вопросом ещё и второй день подряд! Хотя, конечно, в глубине души я даже немножко рада отсрочкам. Как ни крути, предстоящий разговор меня волнует.

До конца дня осталось десять минут.  Поток посетителей закончился, дела сделаны. И я делаю шаг к тяжёлой двери орехового цвета. Колотится сердце. Неужели я себе что-то напридумывала «на ровном месте»?

* * *

Жарко. Нет, не так. ЖАРКО! И пыль. Значит, день. Холодно. Нет, не так. ХОЛОДНО! И пыль. Значит, ночь. Вот уже скоро год, как мы здесь, «за речкой». Выполняем интернациональный долг. На поверку  –  защищаем местный «город», в котором еще, с поправкой на местный колорит, что-то более-менее похоже на что-то знакомое  –  от местной «деревни», и это уже совсем другое дело, скажу я вам. Деревня. Любой кишлак здесь  – это бороды, редкие искренние и частые пустые улыбки... И ненавидящие глаза. Они примут нашу помощь, наши дороги, и фабрики, и зерно – и будут ненавидеть нас за то, что мы якобы «пришли забрать их свободу». Да кому их «свобода» сдалась. Свобода не иметь простейших больниц. Свобода мучиться больными зубами. Деревня здесь глуха, темна и жестока. И очень, очень многочисленна. Не переучить – хорошему вообще учиться дольше и труднее. Куда проще выучить какую-нибудь дичь  – а уж в желающих научить недостатка нет.

Город здесь слаб. Он, дело даже не в том, что малочислен. Он ещё очень недалеко сам ушёл от своей деревни. Он не готов и не хочет отстаивать то, что делает его  –  городом. Он это особо даже и не видит;  не видя – не ценит... И он это потеряет. Может быть, пока мы здесь – нет. Но когда мы уйдём, потому что изначально пришли помогать, а не подменять, делать вместе, а не вместо – вот тогда здесь «посыпется» очень многое.

Но это всё высокие размышления, философия. Жизнь, простая, грубая жизнь – она о другом. Пыль. Жара. Отвратительная вода и чуждая микрофлора. Поносы. Грубая пища. Но пыль и жара всё равно главнее. Выгорает на солнце и без того песочная ткань, белёсая от соли в солдатском поте.

Место, где слабакам и нытикам нечего делать. Место, где то, буду я жить после выхода, или нет, или, того хуже, буду, но в инвалидной коляске, зависит не только от меня. Ещё и от моих товарищей.

Впрочем, и это тоже философия. А не философия – это вон то маленькое тёмное пятнышко, которое привлекло моё внимание на склоне горы, мимо которой мы едем по узкому серпантину. Не нравится настолько, что я трогаю Серёгу-снайпера за плечо – мол, глянь в прицел своего «весла», что это за точечка такая, вон там?

Впрочем, можно особо не вглядываться: «точечка» вдруг вспыхивает на долю секунды бликом отражённого солнечного света. Так, как это может делать в этих краях только одно: линза в оптическом прицеле.

Снайпер! И он целится в кого-то из нас, кто сидит на раскалённой броне нашей «восьмидесятки», а может быть, в кого-то из наших, кто сидит на соседней БМП-2. Скорее всего, выцеливает. Командира, или Юрку, которому досталось таскать на своем горбу «портативную» Р-159 весом в 20 кило. А может быть, водилу за рулём «Урала», чтобы колонна остановилась, или разорвалась, а перед остановившийся машиной – ещё и скучилась. И допускать этого никак нельзя. Как известно, недостаточную точность огня можно компенсировать его плотностью.  Через какие-то секунды в сторону «пятнышка» летит все, что только можно. Щедрые очереди «пятеры» и 7,62, одинокий 7,62х54. И, самое главное, 14 мм КПВТ.  Стреляет всё, что может стрелять.

«Точка» распределена по плоскости. Какой учебник геометрии расскажет про такое?

Колонна двигается дальше.

Сегодня нам повезло. Нам всем – и конкретно нам троим: Сереге, Сане и мне.

***

Не повезёт нам в следующий раз. Позже, на одном из выходов. Там было жарко - и быстро. Когда решают доли секунды - успеет тот навести своего Ли-Энфилда на твоего отца, или я окажусь быстрей? Успел я. А потом - другой - из кучи какого-то хлама, как чертик из табакерки, у меня за спиной. Его ножик против пули твоего бати – и пуля в этот раз оказалась далеко не «дура».

На этом, оказалось, наши дороги расходятся. Только мы об этом еще не знаем. У меня везение ещё оставалось, а у него оно закончилось через 5 минут, в самом конце боя.

Я не успел его спасти, да, наверное, и не мог – разве что подорваться вместе с ним на той мине – а ведь бой, считай, был уже закончен!

Он ещё дышал. Вкололи «промедол». Но помочь уже было невозможно.

Серёга демобилизовался первым – он и заехал к нам, сюда, по пути в свой Минск – чтобы передать Санькиным родителям... Что? Ну, что можно передать было в то время, да, наверное, и сейчас? Что остаётся от нас? Деньги? Не то. У солдата денег нет, да и что в них толку. Будто откупаешься – а нам откупаться не в чём. Память? Да, наверное, так. Фотографии. Воспоминания. Рассказ. И о последних минутах – тоже.

Виктор Сергеевич задумчиво вертит старое, чёрно-белое, так хорошо мне знакомое фото. Он смотрит на меня. Очень серьёзно, прямо. Он, оказывается, может быть и такой. Не кругленький «босс» с дымящейся кружкой кофе. Другой. Жёсткий – как посадка «на пузо» в десантном отсеке «крокодила». Прямой, как прицел «на три». Простой, как ткань 3303. Как песок на зубах.

... А потом приходишь ты. С фотографией  – одной из тех. Но не от его родителей – твоих дедушки и бабушки, а от какой-то женщины, про которую я ничего не знаю, а Саня никогда не рассказывал. Так, обмолвился пару раз, что любить девушку – всё равно, что добровольно сесть голым задом на муравейник, и только. Я подумал, что за этим есть какая-то история, но, знаешь, всё было не до того. Да и не наше это дело.

Так что, как видишь, есть часть истории, которая от меня скрыта. Ты, если захочешь, можешь копать дальше. Могу сказать тебе одно: такой человек, как Сашка... Он не мог оказаться дрянью. Я, Серёга, да все это бы увидели, будь это так. Там, на войне. Там всё видно про человека, там не спрячешься. Твой отец был очень достойный мужчина. И воевал как мужчина. И другом был – настоящим. И погиб  –  кто-то, может, и скажет, что нелепо, не «геройски»... А я скажу так: всегда есть место случайности. Для меня он – настоящий герой. И друг. И тебе есть, чем гордиться.

– А Вы... знаете, где живут его родители?

– А что, ты не знакома с дедушкой и бабушкой?

–  Мама о них никогда толком не рассказывала. Как я поняла, она на них то ли обижена, то ли сердита.

– А, даже так. Ну да, я знаю, где они живут. – И он пишет мне адрес на листе отрывного календаря.

– Но, Алиса, как ни крути, есть лишь один человек, у которого есть не просто  недостающий кусочек, а цельная история, и это не бабушка и не дед,  хотя встретиться с ними, думаю, было бы не лишне. Есть один, вполне конкретный человек, к которому ведут все дорожки. Ты прекрасно знаешь, где она и как её найти.

Потягиваюсь. Впереди целый день, а если смотреть шире  –  вся поездка, а если ещё шире – вся жизнь!

Сколько бы её не осталось – добавляю почти в шутку. Не о том хочется думать под обжигающим солнцем. 28 – даже до 30 ещё есть время. А в «клуб 28» я не стремлюсь, не загоните и палкой. Распевать "Без меня апрель, без меня январь" - точно не моя история. Со мной, еще как со мной, не дождетесь!

Среди утренней суеты надо не забыть намазаться кремом от солнца, да поосновательнее. Солнце здесь совсем не такое, как у нас. Ярче. Жарче. И ещё не забыть резиновые туфли для купания и пляжа. Не только нам, людям, здесь нравится. Медузам тоже.

Каких-нибудь несколько минут, и начнётся работа. И я вместо того, чтобы чувствовать в полной мере, стану чувствовать ветер, и солнце, и звуки и всё прочее лишь настолько, насколько это будет помогать мне их продавать в дальнейшем.

Немного грустно вздыхаю. Да, я работаю, наверное, в райских условиях. Но я почти никогда в них... не отдыхаю.

Возможно, дело в моей голове.

Девчонки на работе посоветовали хорошего мозгоправа. Вот вернусь, и, наверное, запишусь.

Я заканчиваю приготовления и выпархиваю из номера – чтобы, немного обалдев, вынырнуть из череды мест и дел только несколько дней и ночей спустя.

***

Что мы знаем о Карибах? Пираты. Ром. Сахарный тростник. И, конечно, табак, чьим листьям уготовано превратиться в дорогущие сигары.

Мальчишки – мальчишки навсегда. Им не терпится померяться, у кого длиннее и толще сигара. У кого экзотичнее ром. У кого уже есть шкура льва или голова здоровенной рыбы. И пока они готовы платить за своё соревнование, такие, как я, будут ездить по всему свету – перед упитанными юношами средних и не очень лет, которым приспичило изобразить из себя не то первопроходцев, не то пиратов, не то ещё кого.

«Да, капитан!» – я иронически улыбаюсь. Даже я здесь не первопроходец, –  но мне и не особо нужны такие достижения в коллекции.

Вместо этого мне нужно сегодня отправляться в небольшое «путешествие  внутри путешествия»,  – как раз туда, где рождается знаменитый кубинский ром и не менее знаменитые сигары. Долина Веналес.

Нам обещают табачные плантации, сушильни, золотые табачные листья, укрытые от палящего солнца. Они напитывают воздух дурманящим, сладким, полновесным ароматом. Коптильни, где некоторые из них дополнительно «лечат» солнцем и дымом... Или паром? Вот и узнаю.

Сигары здесь попадаются буквально на каждом шагу. Тёмно-коричневые. Светло-коричневые. Светлые, цвета кофе с молоком. Почти чёрные.

Наверное, какой мужской способ смотреться... воинственнее? Успешнее? Дать понять окружающему миру, что у человека всё более чем в порядке?

Да, это можно продавать. Пусть лично мне вся эта ромово-табачная история не так уж и интересна, это не важно.

***

День выдался очень долгий. Жаркое солнце. Тростниковые и табачные поля. Хижины. Плантации. Сараи, набитые золотистыми листьями, и запах, пряный, сладкий, приятный – в то же время тяжёлый и густой. Он не сбивает с ног, он, скорее, ласково кладёт тебе свои сильные руки на плечи и мягко давит так, слабеют ноги. А глаза начинают искать стул, кресло, скамейку...  – что угодно, чтобы присесть.

Наша группа – одна из многих здесь. Ну что же, сахара и рома здесь хватит на всех.

В конце дня мы вышли на смотровую площадку с видом на океан. Я вдохнула морской воздух, наслаждаюсь смешанными чувствами. Радостью – от того, что день, наконец, закончился. Сожалением – от того, что от поездки осталось ещё на один день меньше, и на один день ближе стал аэропорт-дом-офис. Но радостнее всего – то, что на смотровой площадке оказалось довольно много скамеек, и я сразу же облюбовываю одну из них. Уселась, вытянула ноги – и почти сразу почувствовала, как ко мне возвращаются силы.

Определённо, день меня изрядно утомил. Очевидно, он исчерпал запас своих сюрпризов, и не успеет меня уже ничем удивить. Досмотреть закат – и в путь, да еще, может быть, с Сашей перекинемся парой фраз, и всё.

«Так, стоп. С каким таким Сашей?!» – удивлённо вопрошает одна часть меня. Другая часть хладнокровно уточняет: «вот с этим, с Сашей, с твоим знакомым и когда-то однокурсником, который сейчас, похоже, тебя заметил и прёт к твоей лавочке, от такой же, как у тебя, только другой туристической группы».

***

Это, действительно, был он. И не он одновременно. То, что более загорелый, чем обычно  –  это ерунда. Более... возмужавший? И дело даже не в какой-то сверхмускулистой фигуре – это вот так как раз и нет, обычная такая фигура: подтянутый, да; крепкий, широкоплечий – но не гора мускулов.

Нет, дело в другом. Пока он приближается, преодолевая разделяющее нас метры, части меня наперегонки пытаются объяснить мне(!), что же не так с мягким, как прелый табачный лист, Сашей, который тогда, лет пять-семь назад, смотрел на меня ласковыми, щенячьими глазами, и ездил в такие туры, куда даже легендарный Макар поостерегся бы гонять своих телят, только чтобы иметь повод увидеть меня, пусть бы и на рабочем месте.

Да! Вот и первое отличие: он по-другому смотрит. На других людей, на океан, на пальмы и зелень вокруг... Прямо. Внимательно. Открыто – и... жёстко? Строго? И главное – ладно с другими, океаном и пальмами. Он точно так же смотрит на меня.

Улыбается, да. Но иначе, чем тогда.

Тогда  – он искал меня. Даже, наверное, в какие-то моменты заискивал – мне, во всяком случае, так казалось. В эти моменты мне сильнее всего хотелось от него отодвинуться, даже несмотря на разделяющий нас стол.

Сейчас желания отодвинуться у меня нет. Пожалуй, такому Александру я могу уделить больше внимания, чем обычно.

Впрочем, тратить на самокопание больше нескольких секунд у меня не получается: он уже совсем рядом, и у нас завязывается разговор.

Мы (он и я) уделяем положенное время ничего не значащим банальностям. Охаем, ахаем, удивляемся нечаянной встрече, говорим о том, как тесен мир, какое удивительное совпадение, что не ожидали и всё такое прочее.

Наконец, в нашей донельзя светской беседе появляется первая пауза. Странно. Ещё пять минут назад я о нём не вспоминала и не думала, а теперь я не могу отделаться от ощущения, что есть что-то важное, может быть, даже почти волшебное, что будет сказано... а может быть, даже сделано сегодня.

–  Ну, и как тебе... Здесь? – Он неопределённо ведёт рукой вокруг.

– Мне? Да в целом... Хорошо! Да, я здесь на работе, но ведь... Там, где другие платят за то, чтобы оказаться здесь, я получаю часть их денег за то же самое. Устраивает. Солнце, море, песок и даже долина Веналес.

– Что, даже и парк Хосоне?

– Да, даже парк. Поровну развлечений для детей и стариков. Боулинг, тир, гольф.  Думаешь если бы их никто не спрашивал, они бы были здесь?

– Да я понимаю, но всякую книжку найдётся свой читатель, так и здесь. Но мне такое пока неинтересно... А на детской железной дороге мне пока катать некого.

– Я не пойму, не жалуешься, что ли? – Только этого мне не хватало, –  подумала я.

– Я? Жалуюсь? Он удивлённо вскинул брови, и через секунду засмеялся. – Нет, Алиса, ты всё же прелесть какая колючка. – Да не вспыхивай так, не напугаешь. Удивительно, как ты видишь и безошибочно угадываешь, если у человека какая-то задница в жизни, или если он сам по себе та самая вредная задница. И удивительно, как ты не замечаешь хорошее. Я говорю «некого» с удовольствием и легко – ведь всему своё время. Зачем его торопить? Так что, Алиса, я не жалуюсь, а, скорее, стараюсь успеть всё и заметить всё в свой подходящий момент.

– Рада за тебя, ну, а что касается удивления – для меня удивительного ничего нет. Это здесь, на отдыхе, все довольные и счастливые, а там... Одни кислые рожи. В автобусе, на улице, в магазине. И от таких я не жду какой-то радости.

–  Ну и зря. И не одни кислые рожи, а, скорее, ты их в основном замечаешь. Может быть, когда-нибудь...

–  Да-да, когда-нибудь я изменю своё отношение, и мир сразу же изменится в цвете, и даже последнего пьяницу будет тошнить радугой. Слушай, Александр, а что мы обо мне да обо мне? Расскажи, как у тебя?

–  Да, знаешь, чего-то особенного рассказывать вроде как и нечего. Работаю – Ну, как видишь, достаточно, чтобы съездить куда-нибудь кроме дачи. Дальше, чем Сочи и даже Турция. – Он усмехается. – Поработал хорошо, но и устал хорошо. Так что решил исполнить свою давнюю мечту  – увидеть страну сигар, команданте и Че – это всяко лучше, чем просто ходить с ним на футболке...

Я окидываю его взглядом: приходится признать, не похоже, чтобы на эту поездку он собирал последнее или забирался в долги. Не вердикт, конечно – но не похоже. Не может человек с долгами так свободно держаться. Я этих кредитных путешественников насмотрелась – и Александр на них не похож.

Получаю ответный взгляд. Как и мой – с головы до кончиков туфель. Не раздевающий, не вызывающий, не...  а какой? С улыбкой, немного грустный (чего бы это?) – Нет, не могу сказать! Будто мне вернули любезность, но так, словно это его забавляет.

Нет, это не флирт. Он... Мне в голову, наконец, приходит, как это назвать: «он смотрит на меня в прошедшем времени». Нет, чушь какая-то. Саня, Саша, Санёк, который звал меня в кино, и в театр, и прогуляться, и в бар (совсем отчаялся, что ли?), и безропотно ездил, куда бы я его ни «отправляла» – мой Саня-запасной аэродром, как я его называла  –  никуда не денется!

Сейчас включу обаяние, улыбнусь, поправлю волосы – зря дёргаешься, Санёк, что-то я не заметила, чтобы у тебя была хотя бы спутница, не говоря уже о жене и детях – а кто такого мужика отпустит отдыхать одного к морю? А раз один – значит, всё ещё почти со мной. И сейчас я тебе устрою такие качели из эмоций, что ты обалдеешь. Отомщу. Как минимум за то, что пару секунд назад использовала, думая о тебе, слова «такой мужик». Такой или не такой, сейчас будем из тебя обратно делать никакого.

– А что один смотришь на такую красоту? Или оставил жену на хозяйстве?

Александр вздыхает. Он смотрит на море.

– Знаешь, Алиса... Ты сейчас спросила про семью, жену и всё такое. Я бы мог тебе ответить... Но не хочу. Видишь ли, этот вечер слишком хорош, чтобы тратить его на мои ухаживания и твои игры. Да, ты очень мило выглядишь и мне приятно тебя видеть – но... Есть у меня подружка, жена – или нет, не твоё дело. Я оказался здесь не через твою «помощь» (как у него получилось сделать кавычки голосом?). Фактически, я отказался от идеи ухаживать за тобой и строить какие-то отношения. Наверное, это глупо было  –  столько лет ломиться в закрытую дверь? Вот я и не буду. И извини уж за прямоту: даже в открытую дверь – если это дверь к тебе  –  не пойду.

– Ну, то есть ты подошёл, чтобы мне вот это всё вывалить? Под закат, у моря, чтобы мы типа повздыхали каждый о своём?

Меня потряхивает от злости. Сдерживаюсь. Александр безмятежен. Кайфует, что ли, от того, как я бешусь?

– Ну да. А что здесь такого? Не увидел – не подошёл бы, даже, наверное, искать не стал. Была бы ты моим незавершённым делом, не сказанными словами. А теперь – хорошо. Сказал, что хотел. И теперь, Алиса, ты мне не нужна и не интересна.

– Фактически – и он сияет, как солнышко, когда говорит это! Мне! – Я теперь с тобой на одном гектаре не стану... Отправлять даже естественные надобности. Он буквально лучится лаской. – Ответил ли я на твой вопрос про то, почему один здесь?

Я смотрю на него с немой ненавистью. Мой ручной щенок, оказывается, отрастил зубы, и превратился во взрослую скотину, которая будет меня нарезать маленькими дольками и улыбаться.

–  Дело твоё, Алиска. Можешь сейчас задохнуться от возмущения, а можешь попробовать понять: я без зла тебе это сказал, и улыбаюсь от того, что счастлив – ты не представляешь, как это приятно  –  быть свободным! Я мог бы не заботиться сейчас о твоих чувствах – в конце концов, не на пустом же месте ты сейчас получаешь «ответку» от жизни? – Но в качестве последнего комплимента и благодарности – наверное, да. Спасибо тебе за то, что не дала моей любви (а это очень приятно – любить!) шанса на взаимность. Пока! – Он улыбнулся и не спеша пошёл к своей группе, оставив меня на скамье в одиночестве.

«Волшебное» действительно сказано и сделано. «Волшебный пендель» прямо под дых, нечего сказать. Ещё и намекнул, что получила по заслугам.

Я стираю с лица гримасу ненависти и надеваю отработанный за годы в услугах «Poker Face». Ну что же, Саша-Саша, Александр. Вычёркиваю. Руку жали, провожали. Саня, долго ты ходил, зато сразу и родил, и убил.

Пора собираться в обратный путь.

Злость начинает проходить, её место заползают грусть и горечь. Почему со мной так? За что? В автобусе меня накрыло полностью. И, как только выключился свет между рядами кресел, из моих глаз потекли непрошенные, тихие, жалобные слёзы.

Он всё это время извергал пустые слова, в которых я раньше умудрялась находить смысл, хотя смысл там ровно один: «я – хороший, а ты, оказывается, нет».

Наши взгляды встречаются, и он замолкает. Он смотрит на меня. И я вижу, что он видит, что я смотрю на него иначе. Свободнее. Прямее. И, что самое для него больное,  –  с усмешкой. Его глаза неуловимо меняют выражение. Сколько в них  ненависти!

Отшатнулся. Гримаса. Отшатывается, чтобы затем навалиться и попытаться поставить меня на место... Или убить.

В эти страшно долгие доли секунды я не сомневаюсь, что так оно и есть.

Он видел, что я вижу то, что видеть нельзя  – Льва Ничтожного, а не Льва Великолепного, которого должны видеть все. Leo Nihilis.

В руках у него кружка с остывшим кофе, а у меня – сковородка с кипящим маслом, в которое я хотела погрузить нарезанную длинными ломтиками картошку фри. Он буквально сверлит меня взглядом. Мне смешно.

Повожу носом и глазами на сковородку, немного ей покачиваю, приглашающе даже. Ожог маслом – страшная вещь. Я плесну прямо в его красивое лицо – я в этом не сомневаюсь ни на мгновение – если он посмеет сейчас на меня кинуться. Мозг услужливо подсказывает, что за моей спиной стоит подставка с ножами.

Он поглядывает на меня. Оценивает. Сковорода его явно не устраивает. Текут секунды. Он обмякает. Всё, спёкся. Драки не будет.

Медленно, повернувшись к нему боком, помещаю сковороду над огнём, а то остынет масло.

– Вечером поговорим! – Наконец буркнул он, и проскользнул в коридор. Похоже, к нему возвращается самообладание.

–  Пока, любимая! Я ушёл на работу. – Он ласково кричит мне из прихожей, зная, что я ещё на кухне.  Это голос того, раннего Льва. «Раннего», которого я приняла за настоящего. Он знает, что мне нравится, как он немного картавит, совсем не так, как его мама, Софья Моисеевна, и он умудряется подчеркнуть свою милую особенность.

Как у него складно получается, от ненавидящих оловянных глаз до ласкового тёплого голоса – каких-то пара минут. Я молчу. Хлопает входная дверь.

Масло перегревается и начинает чадить. Я что, всё ещё держу его над огнём?

Убираю его остывать на соседнюю конфорку, выключаю газ.

Я больше никогда не смогу доверять этому человеку. Даже сейчас я думаю, что хлопнувшая дверь не говорит ни о чём: он может меня поджидать там... Беру сковородку (супердорогая и брендовая, как хотел Лев, сидит в руке как влитая!)  и иду в прихожую.

Лев криво улыбается, увидев меня: «хотел сделать тебе сюрприз, дорогая...» И, бросив на меня ласковый взгляд ненавидящих глаз, выскальзывает на площадку.

Так. Значит, сейчас он попробует откатить всё в духе «ты меня неправильно поняла» и «я завоюю твоё прощение», как уже было. Я думаю о нём в третьем лице. Мысли мои холодны и рациональны.

Я знаю, что для меня под крышей этого дома истекают последние минуты.

* * *

Оказывается, собирать вещи совсем не сложно. Сложно их потом вывозить. И откуда у меня за это время накопилось столько? Одежда, посуда, пылесосы-утюги, ноутбук, гладильная доска, микроволновка...

Всё, что я покупала и привыкла считать «нашим»  – и только теперь то ли вспомнила, то ли осознала – это моё, купленное на мои деньги.

Документы. Телефон. Кошелёк.

На глаза попалась шкатулка с побрякушками.

Задумчиво верчу в пальцах серёжки. Вроде бы и с претензией на дорогое, вычурное – а сами тоненькие, невесомые. Турецкое золото. Спасибо, хоть не цыганское.

Цепочка. Колечки.

Вот первое  –  броское, даже аляповатое.

Эффектное  –  и неудобное.

А вот другое, которое он дарил сильно позже. День рождения? Новый год? Хлам.

Впрочем, какая разница.

Хоть дорогое, хоть дешёвое. Я не хочу, чтобы о нём мне что-то напоминало. Продавать их «золотникам» на рынке я всё равно не буду.

Сколько б ни дали  –  жизнь я на этом не построю, заработаю сама.

Я тебе – не содержанка. Я тебе – не «тарелочница».

Пальцы сжались, металл вдавило в кожу.

Злюсь. Зря. Не стоит он того.

А ведь, похоже, в наших отношениях всё же была любовь... Только моя.

***

Я смотрю в окно такси, по которому ползут капли дождя. Вещи на заднем сиденье. Наверное, я могла бы сейчас плакать. А я не хочу. Вот совсем.

Пусто.

Малышева опять стоит. Зачем мы вообще попёрлись здесь?

Водитель, молодой парнишка, косится на меня. Ну да, столько вещей. Ежу понятно, что происходит. Девчонка поругалась с парнем, собрала вещи и уехала к маме. Почти всё верно, кроме одного: не поругалась. Рассталась.

– Может, ещё образуется?  – Он смотрит на меня с полуулыбкой. наверное, хочет ободрить. Чтобы что? Залезь ко мне в штанишки? Я готова вспыхнуть. Нас в школе водили на «Ревизора» в театр. И там городничий, раненный в самую душу, униженный, растоптанный, метался  по сцене и всё повторял: «Не вижу людей... Одни свиные рыла вокруг!»

Тогда я смеялась. А понимаю только сейчас. Всё свиные, сальные, озабоченные, подлые рыла вокруг меня в этот миг. Ещё секунда, и то, что предназначалось Льву, вывалится на голову парня, ни в чём не виноватого, кроме того, что я ему понравилась.

...За эту секунду он успел, даже сам не заметил, наверное, сделать так, что мне осталось только хватать ртом воздух. И молча, мысленно – зарубить себе на носу, что читать мысли я не умею, и... мир не без добрых людей. Людей, которых мои штанишки интересуют далеко не в первую очередь:

– Мы вон со своей тоже сильно ругались, горшки врозь – обычное дело! Она вещи в охапку – к маме на ВИЗ. Я тоже хорош был, мог к родителям на неделю укатить, в Рудный, вроде и близко, а вроде бы и далеко. А только всё равно сходились обратно. Если двое любят – будут вместе, я так считаю. И характеры притрутся, и всё.

Он умудряется вести машину, сочувственно поглядывать на меня, и что-то нажимать на своём телефоне. Голова круглая, белобрысый, носик картошкой – и на какую-то долю секунды я принимаю то, что происходит сейчас, как есть – принимаю, что он, может быть и не сильно, в пределах поездки до Космонавтов, но всё же хочет меня приободрить –  и, что ещё важнее, я в эту долю секунды принимаю его поддержку – и мне становится легче. Пусть на всю ту же долю мгновения.

– Если любят двое – то да. – Я молчу, не договариваю вслух: «...Вот только из моего мальчика так и не вылупился мужчина, а мальчики не умеют любить, только трахаться – да и то на «троечку», потому что думают только о себе».

Впрочем, он не замечает. Переваривает то, что я сказала.

– А, даже так... тогда, я скажу так, что радуйся!  –  Ничего, что на «ты»?  – Радуйся, что не будешь тратить время на попытки пройти в закрытую дверь, да ещё и нарисованную на стене.

Я думаю: вот доеду домой, приму ванну, лягу спать, и, как только меня отпустит всё это дерьмо, так сразу и начну радоваться. А пока... я вздыхаю и машу рукой. – Вот ведь лев-козёл! – Но вслух говорю совсем другое:

– Как видишь, получается не очень, разве только злиться и огорчаться. –  И ещё очень устала. Пусто всё...

– Плавали, знаем... – Он сосредотачивается на управлении машиной. Пробка закончилась, мотор урчит мерно, убаюкивает. Я начинаю немного клевать носом... И открываю глаза.

Мы разговорились – в самом деле, почему бы не поговорить? Оказалось, мы из одного города, хотя и работаем в разных фирмах.

– «А, Парус»... – Сказал он. – Сергеич – зубр, один из тех, с кого весь наш туризм начинался в девяностые. Ему, конечно, дай волю – он бы и вас по форме одел, и на экскурсии вместо автобусов отправлял на бэтрах, как в том анекдоте, про «за границу – только на танке»... Хороший мужик, но...

– От добра добра не ищут!  -  сказала я.

Мне почему-то не очень приятно:  вроде бы В.С. не сват мне и не брат, но он не похож на того солдафона, которого мне нарисовал собеседник. «Сергеич» тебя прилично постарше, подумала я, мог бы и поуважительнее с ним.  И он ни разу не «сапог», не надо мне тут ля-ля...»

Лев (Я до сих пор избегаю называть его по имени!) одарил меня мимолётно-колючим взглядом. Это продолжалось долю секунды, как будто я заглянула в пустую комнатку с множеством зубчатых колёсиков, как в механических часах, в место, где живёт диковинный, механический, холодный и чуждый разум, воплощённый во вращение и сцепление бесчисленных колёсиков... и, почему-то, зеркал.

Но вот он уже снова улыбается, и мне кажется, что той секунды и не было вовсе: и правда, что я себе напридумывала? – То, что я себе что-то «напридумывала» я услышу, и не раз, уже не от себя, а от него  –  но это ещё только будет.

А пока он трогательно-искренне смущается, подчёркнуто поднимает и разводит руки, извиняясь – не хотел! Пошутил.

– И вообще, Алиса, я очень уважаю вашего...? твоего? – Ничего, что на ты?  – Шефа.  Если бы не маман и папан, у которых мне довелось родиться с перспективой стать у руля своего агентства, я бы, может быть, и сам пошёл к В.С., набираться ума-разума.

– Ого, твоё агентство?

Он расцветает.

– Ну да, может быть, не 100%, всё же. Так что, как видишь... – Он очаровательно улыбается. – Приходится узнавать, как всё устроено, изнутри. Люблю узнавать, как всё устроено... Мне кажется, или он пялится на вырез моего платья?

Он снова улыбается и увлекает меня танцевать.

Нет, мне не показалось.

И нет, в эту ночь мы спали в разных номерах.

Я помню, как сузились его глаза, когда ему отказала. Ну как отказала, пожелала спокойной ночи.

Узнай я тогда, что теперь я буду в списке его приоритетных целей, мне, наверное, это бы очень польстило.

Лишь позже я поняла, что проблема с приоритетными целями у Львов ровно одна: достигнутая цель ничего не стоит  –  сколько бы за неё не было уплачено во время достижения.

«Он пожирает меня глазами».

Это было и правда так. По возвращению меня ждала планомерная, настойчивая, обаятельная и милая осада. Ухаживания, когда каждый цветок, каждый подарок, взгляд и слово будто баюкает тебя в сахарно-карамельной ванне.

Да, меня «пожирают» глазами.

И да. То, что однажды пожрано, однажды будет и переварено. И, будучи переварено, будет вы...но исторгнуто наружу.

Но это будет позже, сильно позже. А пока мы летим обратно на одном самолёте, и наши места рядом, и он умудряется подарить мне какой-то трогательный пустячок, и я уже даже не помню, что именно – и номера наших телефонов уже друг у друга, это будто бы само собой разумеется.

Я вспоминаю первые недели, может быть, месяцы. Он был великолепен. Заботлив. Учтив. Ухаживал красиво. Подарки. Цветы. Самые приятные слова. Конечно, мне было очень хорошо. Кому не понравится купаться в ванне из обожания?

***

Устала? Я понесу тебя на руках. Отвезу. Я закажу такси. Проголодалась? А я знал! Вот, смотри, что я для тебя заказал! Твои любимые суши. Ну да, это ещё и мои любимые суши. Удивительно, как совпадают наши вкусы, да?

Слушай, как твой знакомый позволяет себе так с тобой разговаривать? Что значит «так»? – Да он уже над тобой буквально насмехается, издевается, как ты этого не видишь?

Вот, видишь, как хорошо стало, когда ты убрала этого нахала подальше? Зато теперь мы сможем проводить ещё больше времени вместе.

А вот эти твои подруги... Нет, они, конечно, замечательные девчата, но ведь они твои коллеги, а на работе ведь не бывает дружбы, верно? Это же не только я говорю, это говорят люди опытные, авторитетные, да вот хотя бы дядя Сёма, он знаешь как «обжигался» с дружбой на работе? Теперь – никаких, и очень у него всё хорошо в бизнесе, дружба отдельно, бизнес отдельно. И у мамы с папой такой опыт есть, и у меня  – так что ты аккуратнее с этими подружками. А то воткнут нож в спину, когда совсем не ждёшь... Вот я, например, так никогда не сделаю, потому что люблю тебя и никогда тебя не предам и не ударю...

... Вот и хорошо, Вот и умничка, никогда мне эти твои подружки не нравились, если честно... Смотри, как хорошо! Сколько можно ещё плюсом побыть вместе, сколько ещё можно сделать! Куда-нибудь сходить вместе... Давай только ты и я? А можно и не идти, тут дома столько ещё всякого  – вот, гляди-ка, вот грязно, и вот налёт на ванне... а ведь это наш дом, верно?

На самом деле наш дом – это твой, в который ты пригласил меня жить, и я переехала к тебе примерно пару недель назад, но мне приятно, что теперь ты называешь его «наш» дом, и выделяешь «наш», когда говоришь об этом.

Наш  –  и мы вместе наведём в нём порядок! Пока я наношу на ванну, раковину и унитаз какую-то особенную, едкую, но очень престижную химию, Лев наводит порядок в комнатах. Воздух ванной комнаты пахнет хлором. Престижная химия или нет, в основе всегда одно и то же.

Кашляю. Ненавижу этот запах! Для нашего общего счастья можно и потерпеть. Лев очень ценит чистоту, даже, наверное, стерильность. Он помногу и подолгу моет руки, и к чистоте относится с каким-то почти религиозным трепетом. Ну вот, перчатки порвались. Начинает щипать кожу. Осталось немного, домою и так.

Лев в комнате, перебирает и протирает свои многочисленные коллекции – начиная с моделек, которые собирал ещё с детства, и заканчивая коллекцией дорогого парфюма, которым он увлёкся сразу после коллекционирования экзотического кофе, а до кофе был чай, и ножи, и монеты... Лев завяз в мелких вещах, и делает всё очень размеренно. Кто-то, возможно, возмутился, как медленно, будто нехотя, он работает  –  а я восхищаюсь. Надо же, как основательно, неспешно, тщательно мой Лёва делает такие вещи!

Начинаю мыть пол.

«Мой Лёва». Это я позаимствовала у него. Часто говорит про меня моя «Алиска», «Алиса» и даже «моя Элис», на иностранный манер. Мне очень приятно, когда он меня расхваливает перед своими друзьями. Да, я меньше общаюсь со своими подружками теперь (у меня их и было-то немного), но друзья Льва теперь наши общие друзья!

Он хвалит меня.

Я – хорошая, самая лучшая хозяйка.

Я изумительно готовлю. Я обладаю замечательным вкусом к одежде и оформлению нашего гнёздышка. Тем более, что наши вкусы, вот же повезло, совпадают!

Я – Его девушка, а значит, я должна выглядеть лучше всех!

Мне, конечно, удобнее было бы одеваться так, как я привыкла. Но ничего не поделаешь, ведь и я должна что-то вложить в отношения – вот это неудобное, но с нужной биркой платье, и дорогая обувь.

Как же мне в ней неудобно! Но смотрится, и правда, очень красиво. Главное, сохранять лёгкую походку и улыбку  –  и ему будут завидовать все Его... наши? друзья.

А ещё не помешало бы что-то сделать с причёской. Оказывается, то, как по привычке делаю я, уже не модно. Как же меня угораздило так основательно отстать от времени? Даже неудобно. Вон какой у меня Лев! Он в курсе всего нового, а я? Я постараюсь нагнать упущенное. И цвет волос тоже поменяю. Вчера Лёва на меня как-то укоризненно смотрел, когда зашла об этом речь. Оказывается, это для него важно! Говорили, конечно, дома  –  на людях Он бы никогда себе такого не позволил. Он у меня такой предупредительный, просто душка! Что мне, жалко, что ли? Конечно, покраситься  это такой пустяк. Зато как Он будет доволен!

* * *

... Надо поработать над походкой. Лев говорит, что с моей что-то не так, он старался понять, ему очень трудно объяснить... Он очень старается быть милым, когда об этом говорит, но мне всё равно немного обидно.

Зато он получил повышение по службе! Он устроит большую встречу в ресторане по этому поводу. До первой новой зарплаты ещё не скоро, да она, как я поняла, вырастет не очень значительно. –  Ну что же, как-нибудь извернёмся.

Впрочем, это неважно. В конце концов, я сейчас на рабочем месте, и напротив меня сидит Александр, когда-то – мой однокурсник, а сейчас – практически клиент. Совсем недавно он пытался за мной ухаживать, а теперь собирается в свой первый отпуск куда-нибудь, на недельку, куда я ему подскажу... по-дружески. По-дружески, Саня, я тебе сейчас продам тур, который у нас не очень хорошо раскупают. Я же вижу, что ты больше смотришь на меня, а не на то, что я тебе показываю на экране своего компьютера. Значит, ты понял, где я работаю, по моим соцсетям, и пришёл, такой деловой, произвести на меня впечатление, что ты, оказывается, «можешь себе позволить», и что ты работаешь там-то и там-то, и за эти полгода прямо так устал, что готов ехать отдыхать.

Нет, Сашуля, ты и без пяти минут твои «четыре дня, пять ночей», которые я тебе сейчас продам, не производят на меня никакого впечатления. Как и твои ласковые, щенячье-влюблённые взгляды.

Сейчас я тебе улыбнусь...

Сейчас я похлопаю ресницами...

Сейчас я уделю тебе три минуты на бессодержательный трёп о том, как мои дела, и как твои дела, и как же удивительно тесен мир. Наслаждайся, Саша, ты за эти три минуты очень хорошо заплатишь, и это будут из оплаченного тобой времени самые приятные три минуты!

...Заканчиваю оформление, и Александр, поперхнувшись словами, которые не успел мне сказать (а я не имела ни малейшего желания слышать), освобождает место для следующего посетителя. Боже, какой же он нелепый! И робкий. И неумелый, наверное... Я хмыкаю и выбрасываю этого тюфяка из головы. Остается доработать день, и успеть на фитнес, а то мой Лев намекнул, что у львицы ягодицы и икры должны быть в полном порядке! Кто-то, может быть, и обиделся бы, но ведь это для моего же блага. Вот отскульптурю «пятую точку», сама же порадуюсь... Я почему-то вздыхаю. И продолжаю работать: очередная тётенька, уставшая от нехватки солнца в организме, собирается доверить какому-нибудь турку самое дорогое, что у неё есть (своё женское здоровье), а задача нашей фирмы и меня лично – всячески ей в этом помочь. И тогда я, в частности, получу премию – и смогу купить себе новое платье, и Лев будет доволен. Наконец-то доволен, как раньше.

* * *

Я устала. Просто очень устала. Устала быть не такой как хотел бы мой Лев. Он сейчас сидит напротив меня, прихлебывает утренний кофе, который я заварила, и не смотрит на меня. Молчит. Я ощущаю какую-то безнадегу по всему телу: как будто оно из ваты, и я его почти не чувствую. Я не знаю, что именно я сделала опять не так. Я знаю только, что он найдёт, где меня укусить, и я снова буду глотать слёзы, так, чтобы он не видел.

Я уже поняла, что он и злится, когда я плачу, но и одновременно будто даже радуется. Поёт, ходит по дому, мурлыкает что-то, оживает, прямо сияет, как сияет до блеска начищенная мной кухня, сантехника, полы и полки.  За этим он следит неукоснительно: после пары зуботычин я уяснила это очень хорошо.

– Знаешь... – Он говорит, и смотрит в окно, на осенние, желтеющие клёны. Неужели так сложно сделать кофе так, как я прошу? Он плотно сжимает губы, в одну тонкую линию. Просто. Сделай. Так. Как Я! Прошу! Он дышит, громко, тяжело.  –  И всё будет прекрасно! Но нет, даже в мелочах! А ведь мелочи  -  это то, из чего складывается наша жизнь! Если бы ты меня хоть немного любила, ты бы могла отнестись к тому, что для меня важно, более уважительно!

Раньше я бы возмутилась, но он дал мне понять, что возмущаться нельзя: не разговаривал со мной неделю, только смотрел на меня, так, что мне становилось не по себе.

А сейчас я молчу. Тупо, глухо.

Я подвела опять. Я – жирножопая тупорылая кругломордая кривоногая овца.

И у меня пусто в сердце.

– Ну, что ты молчишь? Как же я устал от твоего молчания! Я люблю тебя, и хочу с тобой обсудить то, что мы с тобой уже тысячу раз обсуждали, и ты меня всё равно не слышишь!! Как ты можешь так относиться к нашим отношениям, а?! Слушай, а может, Всё дело в том, что ты просто тупая?

Я отпиваю из своей чашки.

–  Нормальный кофе...

Он едко усмехается. – Ну, хоть кофе здесь нормальный! И вообще, что значит «нормальный»? Ведь можно было сделать хороший, но нет, тебя устраивает «нормальный», «как у всех», верно? Серятина! Он в сердцах отталкивает от себя кружку, кофе проливается на стол.

–  Да, и стол такой грязный, что ему тоже -  «нормально»!

Последнее слово он буквально в меня выплёвывает.

– Я не тупая.

–  А кто говорил, что ты тупая?

– Ты говорил.

– Ты совсем ку-ку уже? я такое не мог сказать! Ты ври, да в меру, а? набралась у той..., у Юльки, что ли? Откуда ты только таких подружек-дешёвок берёшь? Одни сплетни и ни слова правды. А вот я тебе никогда не вру, всё, что я тебе говорю, я для тебя же стараюсь, потому что на правду не обижаются.

Я почти его не слышу. Чувство опустошения усиливается. Если бы только он выпил свой чёртов кофе и убрался на работу! Внутри, в голове, будто что-то щёлкнуло. Это не я – тупая. Это не я  –  неуклюжая и некрасивая. Это не он со мной из жалости. Это он – пожрал меня, переварил, и прямо сейчас он занимается тем, что выделяет наружу то, что от меня осталось.

Он меня не любит.

У меня очень спокойно, ясно в голове.

Как будто встают на свои места много-много маленьких кусочков мозаики, и появляется картинка.

Его лицо, которое, словно маску на палочке, держит ещё одна маска. На этот раз – на ней брезгливо-яростная гримаса. Я уверена, что, хотя эта маска и активна, и ощущает гнев и всё такое прочее, это тоже не более чем маска.

Его настоящее лицо я вижу лишь на секунду, но мне достаточно и этого. Его и лицом-то сложно назвать  –  пустая личина, как у манекена, овал без каких-либо черт.

Никакой. Всё время ищущий, что бы такое поглотить, прилепить к себе. Но под нагромождением чужого  –  всё так же ничего своего.

Как ребёнок, которого выпустили в огромный взрослый мир и сказали, что он может брать что хочет – и он набрал все вещи, что, по его мнению, отличают взрослого от ребёнка. И когда он набрал этих вещей, оделся во взрослый костюм, который ему велик! – С него стали спрашивать как со взрослого. И он в восторге – прокатило! Но и в страхе  –  всё равно случится разоблачение, все равно под кучей барахла его увидят, а увидев – поймут,  каков он на самом деле. И он продолжает, в поисках одобрения кукловодов, нагружать на себя признаки. Дорогие вещи. Одежду. Тряпки! Бренды. Бирки. Дорогие телефоны. Подходящие приятели. Ослепительные девушки. Даже обычные девушки  –  главное, самого себя убедить, что они ослепительны...

А уж как приятно будет их в своё время растоптать. Я топчу – я выше, сильнее, успешнее тебя. Я вас всех превосхожу! И тебя, Алиса, тем более.

Сегодня я готовлюсь на какое-то время выпасть из офисных будней: еду в «рекламник». Это такой пробный тур на несколько дней, и организует его принимающая сторона. Меня ждут пляжи, гостиницы и экскурсии. Не только меня, конечно. Еще и таких же, как я, моих коллег, которым потом предстоит продавать эти направления – а как можно описать то, чего не знаешь? Вот и будем узнавать – а уж там нам постараются «выдать» самую красивую картинку из возможных – знают, что это окупится, и постараются вложиться на максимум.

В такие моменты я особенно люблю свою работу!

Остаток дня я добиваю офисную рутину, улаживаю дела, но как только вспоминаю, что завтра, рано утром я уже буду сидеть в самолете – будто откуда-то добавляется сил.

Все звонки сделаны.

Все документы подготовлены.

День заканчивается – и, когда я уже собираюсь выходить, у меня в голове снова начинает крутиться утренний разговор с В.С.

Он пригласил меня к себе в кабинет.

– Завтра рекламник, Турция, на три дня. Не вижу радости!

– Ура, Виктор Сергеевич! – Даже для себя, мой голос звучит довольно кисло.

– То-то же. Избаловались – Европу подавай, Франция, Италия... А вот оно как вышло, теперь мы для них враги, и нам они ни капельки не рады. Ты знаешь, я никогда им не доверял, но если клиент хочет Ниццу, то или ему ее продадим мы – или кто-то другой... И я предпочитал, чтобы это были мы! А теперь – другое дело, они показали свое истинное к нам отношение, подняли вопрос на принципиальную высоту – а того не учли, что, когда дело дошло до принципов, деньги отходят на второй план. Да и план Бэ включается – и он хитро прищурился. – Вот зачем, скажи мне, они сделали эту глупость? Ведь мы и без них прекрасно проживем. Китай. Индия. Турция. Египет. Бразилия. Ты видела – Христос Искупитель? Здоровенный! Даже на видео внушает, а я его видел – вот так, я к нему прикасался! А Европа... никогда их улыбкам не верил, и оказался прав, как видишь.

- Так я готова, Шеф! Хоть на Северный Полюс!

- Хм, Северный Полюс – это хорошо, это я учту, но пока не надо. Пока надо – в Турцию. Ну как, в Турцию. Фактически – да, но называется это место – Северный Кипр. Места нами почти не освоенные, а говорят, пляжи там очень даже ничего. Твоя задача – убедиться, что «ничего»  там не только пляжи, но и все остальное.

– Будет сделано, Шеф! – Я постаралась, чтобы мой голос теперь звучал более живо.

– Да я знаю, что будет... Потому тебя и посылаю. – Он помолчал, побарабанил пальцами по столу, и уже совсем другим, более спокойным, что-ли... тоном спросил:

– Как у тебя вообще?.. – Он сделал неопределенный жест ладонью. – Как дела, короче!

– Да ничего, спасибо, Виктор Сергеевич!

– Все так и одна?

– Виктор Сергеевич...

– Да ладно, я же не затем, чтобы сосватать тебе какого-нибудь убогого, или чтобы почесать языком. Мне, в общем, не так-то легко дается этот разговор!

Даже покраснел! – я отмечаю это про себя: и правда, Шефа такой расцветки увидишь нечасто.

– Я не затем, чтобы тебе кого-то сосватать, а затем, чтобы бесцеремонно полезть не в свое дело с непрошенным советом. Ну, да мне не привыкать. В общем, Алиса. Дело не мое и вообще тебе виднее, но имей в виду – время идет, и оно не делает моложе – и меня... и тебя. Со мной все ясно – семья, дети, «Парус» вот, Северный Кипр этот...

Он хлопает ладонью по стопке бумаг на столе.

– Но ты! Ведь нормальная... Он на секунду запнулся, видимо, выбирал – «девушка» или «женщина», и, видимо, решил, что так даже лучше:

– Нормальная! Работаешь хорошо, голова вроде есть, ну, может, нелюдимая немного, есть маленько. Но ведь красивая женщина – и одна. Слушай, ты ведь у меня не просто так «по белому» оформлена. Я же понимаю – вдруг декретный отпуск. Но ведь если так, как ты, жить, одной работой – ведь может не понадобиться, декрет-то... Неужели не хочешь – семья, дети... Ведь – радость! Извини, что не в свое дело лезу. Но мне за тебя чисто по-человечески обидно.

– Вот вы, Виктор Сергеевич, говорите «одна». А я так смотрю – не самый плохой вариант! Лучше, чем тот, Вы знаете. И лучше, чем этот, с игрушками.

Он чуть заметно кивает мне, и я продолжаю:

– Да нету, нету нормальных! То ли разобрали, то ли и не было их никогда – мне вообще начинает казаться, что все мужики – ... И соглашаться "на безрыбье" на все, что под руку попадется - не мое.

– Да, да. Ты так думаешь сейчас, но поверь, нормальные, как ты их назвала – есть. Может быть, не все, может быть, их немного. Но они существуют.

– Да? Что-то я еще ни одного не видела. Маменькины сынки, эгоисты, игроманы, пьяницы и просто неадекваты – я их насмотрелась, и у себя, и у знакомых!

– Я и так сказал больше, чем следовало. Алиса, я очень хотел бы, чтобы ты уже кого-нибудь встретила, и мой интерес я ни капельки не скрываю: сейчас тебе 28, и ты говоришь, что все мужики – дрянь. Еще лет десять – и «дрянью» окажутся не только мужчины, но и женщины. И в мире станет на одну личинку обозленной на все старушки больше. А обозленные старушки... Они мало того, что несчастливы. Это их дело. Они еще и плохо продают. У них не хочется покупать. На уровне инстинкта. Она может быть профи, но я. К ней. Не сяду. А сяду к такой же, но с которой тепло. Я желаю тебе, чтобы ты встретила хорошего мужчину, потому, что они существуют. Извини, если обидел. Но как человек, знавший...

И он осекся.

– «Знавший»... Кого, Виктор Сергеевич?

– Знавший немало достойных мужчин! Я могу говорить о том, что ты сгущаешь краски, когда перечисляешь все это человеческое барахло – алкоголики, маменькины сынки и прочее! И говоришь, что только оно одно на свете и есть.

– Ну, если вдруг увижу такого, то признаю свою ошибку и куплю Вам самый вкусный торт!

– М, киевский? Такой, с орешками? – Шеф оживляется. Похоже, он рад завершить разговор на полушутливой ноте. И еще у меня возникает ощущение, что прямо сейчас он от чего-то отскакивает, и с каждым словом, с каждой усмешкой то, от чего он хочет отпетлять, прячется все дальше, где-то в фоне, откуда оно, может быть, еще выскочит позже, или, может статься, не выскочит совсем. Ну что же, замечу себе. Будет над чем поразмыслить в полете.

– Да, киевский, с орешками! Только, Виктор Сергеевич, боюсь, ждать придется долго.

Он усмехается:

– Долго... Вы все говорите: «Долго!», а потом – раз! И в декрете. – Он окончательно вернулся к своему ироничному стилю, и я с огромным облегчением покинула его кабинет.

Хороший он мужик, и начальник что надо – вот только иногда увлекается и включает не то доброго папочку, не то бабку со скамейки перед подъездом. Раньше я могла бы вспыхнуть... Но теперь я смотрю на его попытки до меня «достучаться» куда спокойнее – в конце концов, решаю я, он по-своему, может быть, и неуклюже, желает мне, как он думает, добра – ну что же, неравнодушие в наше время – монета редкая, пусть будет.

***

Вылетать приходится очень рано, а вставать – ещё раньше. Суета, толкотня закончились тем, что я плюхнулась в кресло и позволила себе долгий выдох. Наконец-то я могу немного перевести дух – ехать пришлось быстрее, чем планировала, чтобы не опоздать.

Голова тяжёлая, будто накачивается чем-то, заполняется, немного гудит. Всё же, вставать в 5:00 утра довольно непросто. Какое-то обалдение.

Откидываюсь на спинку. Не сплю.  Не бодрствую, впрочем, тоже. Ни там, ни тут.  Непонятное состояние. Хотя, в этом непонятного меньше: в конце концов, это далеко не первый мой «рекламник». Глаза сами собой смыкаются. Гул двигателей успокаивает. Не первый, да. А вот первый...

...Тогда Европа была ещё на что-то похожа. Я на Лазурном побережье, впервые в жизни. Смотрюсь в зеркало, оно просто высоченное! Номер в светлых тонах, очень уютный, есть большая комната, прихожая и ванная. В комнате огромные окна, очень светло и свежо. Большая двуспальная... (многоспальная?) кровать,  солидный письменный стол,  небольшой холодильник с мини-баром.  Ну что ж, пока неплохо!  Я валюсь на кровать,  болтаю ногами – восторг!  У меня есть время,  чтобы подготовиться к программе и немного отдохнуть после перелёта.  Отдохнуть... Да я же ни капельки не устала!

Как раз успеваю принять душ и переодеться.  Капли воды барабанят по упругой коже,  разбиваются на водяные пылинки.  Может быть, я немного набрала в последнее время – но только самую малость. Зато наконец-то прибавилось в груди,  теперь струя душа сбегает по вполне симпатичной «двоечке»,  и устремляется дальше,  по плоскому животику – ниже, и ещё ниже!

Выпрыгнула из душа,  благоухая душистым мылом и шампунем – умеют же делать!  Такой запах вкусный,  сладкий и одновременно лёгкий – так бы себя и съела... Ну или хотя бы надкусила.

Одеваюсь, и уже привычно смотрю в зеркало.  Ну хороша ведь, правда хороша!

Решила не забираться в офисные вещи – жакет,  блузка,  и юбка чуть Выше колена. также без дела лежит спортивный костюм – будет много беготни по достопримечательностям и «активностям»,  что бы это ни значило. Вот тогда, может быть, и пригодится.

Остановилась на светло-голубых, почти белых джинсах, приталенных, из  тонкой хлопчатной ткани и лёгкой футболке. Долго выбирала между туфлями на каблуке и кроссовками. В итоге побеждают, всё же, кроссовки: кого мне здесь очаровывать, а главное, зачем? Зато будет удобно! Ловлю себя на последней мысли и нарочито-старчески сдавленно кашляю и дребезжащим голоском себе говорю: «Вот и правильно, внученька, удобно – это самое главное! А твоё от тебя и так не уйдёт,  хоть в кроссовках хоть босиком...»

– Да если «моё» – тем более не уйдёт! Догоню – я ж в кроссовках! – говорю «себе-бабуле», и пуф! пуф! «стреляю» из указательных пальцев по зеркалу, как из пистолетов. Дую на палец... и подмигиваю себе: я нашла работу, через какие-то несколько месяцев поехала в первый зарубежный рекламный тур, а ещё я молоденькая и симпатичная – мадам, спешите поднять с пола челюсть своих мусью!

День пролетел незаметно. Нам и правда показали всё, что представляло хоть какой-то интерес. Моё внимание привлекло уютное кафе рядом с гостиницей. Наверное, мне могло бы там понравиться. Но уже вечер – и я решаю отправиться в бар. Это моя первая поездка, мне немного не по себе в этом профессионально-приветливом краю.

Пусть будет музыка, и танцы, и может быть, немного красного вина для настроения! Катя, коллега из Питера, моя соседка по номеру, со мной вполне согласна. И вот уже мы, переодевшись, цокаем каблуками на танцы.

Большой зал... Точнее, несколько залов среднего размера, с довольно низкими потолками, как мне показалось (почему-то это даже уютно!) подумала я.

Сколько же здесь народу! Молодые, яркие, нарядные. Да и мы не хуже. В каких залах установлены столики, кресло и за ними сидят и разговаривают те, кто пришёл раньше нас. В других залах больше свободного места, там Танцуют девчонки и парни. Мы перемещаемся из зала в зал, хочется посмотреть всё, что здесь есть.

- О! Катя! Тоже решила выйти проветриться? Нам навстречу попадается ещё пара наших коллег – девчонки... Не помню, из каких городов.

А мы уже заняли столик, и идём танцевать. Пойдём вместе?

Ещё через полчаса я, чтобы отдышаться, забираюсь на высокое барное кресло и делаю бармену заказ. Ом профессионально широко улыбается и начинает смешивать коктейль. Блестят глаза. Блестят зубы. Блестят металлические украшения на его шее и пальцах. Блестит диско-шар. Всё блестящее. Мне очень легко. Можно ни о чём не думать. Всё организовано для отдыха и развлечения. Здесь ни о чём не надо заботиться  –  впервые за очень долгое время я могу расслабиться...

–  Не помешал?

Я будто раздваиваюсь, и между сном и явью успеваю удивится что слышу русскую речь так далеко от дома  и узнать тот  голос. Его голос...

Бррр. Открываю глаза пошире. Мне 28, и я лечу туда, где Его уж точно не будет. «Досматривать» то, что будет потом, я лучше буду от первого лица и в настоящем времени. Да, сейчас я свалюсь в воспоминания, но уж лучше я буду вспоминать осознанно –  чем снова это проживать.