Мгла
Иван вошёл в комнату не для того, чтобы найти спасение. Ему было просто невыносимо скучно. Интернет, телевизор, четыре стены — всё это слилось в серую муть. А тут — собрание. Люди. Хоть какое-то движение.
«Приветствую, новичок. Садись, будь как дома», — сказал мужчина в центре круга, не глядя. Фраза прозвучала как команда. Обращение «на ты» ударило Ивана в грудь, будто тупой удар. «С какой стати?» — мелькнуло в голове, но язык не повиновался. Иван молча опустился на свободный стул, чувствуя, как сжимается внутри.
«Мы тут делимся. Чтобы стать свободными, нужно сначала признать своё рабство», — продолжил ведущий. Его голос был ровным, почти ласковым, но в глазах стоял лёд. «Кто хочет поделиться? Может, наш новый друг?»
Вопрос повис в воздухе, нацеленный прямо в него. «О чём?» — хотелось крикнуть Ивану. «Я вас даже не знаю». Но рот был сух. Иван лишь покачал головой, ощущая жар в щеках. Это было прочитано как слабость. Мужчина в центре кивнул, будто получив подтверждение.
Потом начались истории. Их рассказывали с каменными лицами, но голоса дрожали от натужного пафоса. Один, с потухшим взглядом, говорил о том, как «отрёкся от своего я» и нашёл покой в полном доверии к наставнику. «Сам себя не спасёшь, нам дано право спасать других», — произнёс он, и это прозвучало как заученная мантра. Всё было выверено, слишком гладко, будто спектакль для одного зрителя — для Ивана.
Иван ловил взгляды. В них не было сочувствия, только оценка. Тихий, жадный интерес: «Клюнет? Поддастся? Станет одним из нас?». Это была не поддержка. Это была обработка. Медленная, методичная. Попытка размыть границы, стереть личность до чистого, послушного листа.
Ему сказали, что выход один. Что программа — навсегда. Что только здесь, в этом круге, Ивану дадут новую жизнь, но ценой будет старая. Ценой будет он сам, со своим «неправильным» гневом, вопросами и обидой на это бесцеремонное «ты».
Иван не кричал. Не спорил. Он сидел, сжавшись, и внутри него бушевала немая, яростная буря. Они забрали его скучный, но безопасный вечер и подменили его этим — давлением, игрой в спасение, которую Иван не заказывал.
Когда собрание закончилось, и все стали расходиться, к Ивану подошла женщина. «Приходи ещё, — улыбнулась она без тепла. — Здесь твой дом. Мы научим, как должно быть».
Иван вышел на улицу, в прохладную мглу. Домой он шёл быстро, почти бежал. Ему не было страшно. Ему было противно. Противно от прикосновения к чужой воле, от ощущения, что на него пытались надеть намордник его же собственного отчаяния. Они предлагали спасти его от одиночества, навесив на Ивана новые цепи — цепи вечной благодарности и зависимости.
Иван не вернулся. Его спасением стало не вступление в их круг, а яростный, животный порыв убежать от него. Иногда спасение — это не дверь, в которую входят, а та, которую захлопывают, услышав за спиной сладкий голос: «Оставайся. Будь как дома».
Тишина его квартиры, пустая и честная, в тот вечер показалась Ивану самым полным и уважительным ответом на все их немые вопросы.