Серия «Алиса. Повесть о дороге к обычной судьбе.»

Потягиваюсь. Впереди целый день, а если смотреть шире  –  вся поездка, а если ещё шире – вся жизнь!

Сколько бы её не осталось – добавляю почти в шутку. Не о том хочется думать под обжигающим солнцем. 28 – даже до 30 ещё есть время. А в «клуб 28» я не стремлюсь, не загоните и палкой. Распевать "Без меня апрель, без меня январь" - точно не моя история. Со мной, еще как со мной, не дождетесь!

Среди утренней суеты надо не забыть намазаться кремом от солнца, да поосновательнее. Солнце здесь совсем не такое, как у нас. Ярче. Жарче. И ещё не забыть резиновые туфли для купания и пляжа. Не только нам, людям, здесь нравится. Медузам тоже.

Каких-нибудь несколько минут, и начнётся работа. И я вместо того, чтобы чувствовать в полной мере, стану чувствовать ветер, и солнце, и звуки и всё прочее лишь настолько, насколько это будет помогать мне их продавать в дальнейшем.

Немного грустно вздыхаю. Да, я работаю, наверное, в райских условиях. Но я почти никогда в них... не отдыхаю.

Возможно, дело в моей голове.

Девчонки на работе посоветовали хорошего мозгоправа. Вот вернусь, и, наверное, запишусь.

Я заканчиваю приготовления и выпархиваю из номера – чтобы, немного обалдев, вынырнуть из череды мест и дел только несколько дней и ночей спустя.

***

Что мы знаем о Карибах? Пираты. Ром. Сахарный тростник. И, конечно, табак, чьим листьям уготовано превратиться в дорогущие сигары.

Мальчишки – мальчишки навсегда. Им не терпится померяться, у кого длиннее и толще сигара. У кого экзотичнее ром. У кого уже есть шкура льва или голова здоровенной рыбы. И пока они готовы платить за своё соревнование, такие, как я, будут ездить по всему свету – перед упитанными юношами средних и не очень лет, которым приспичило изобразить из себя не то первопроходцев, не то пиратов, не то ещё кого.

«Да, капитан!» – я иронически улыбаюсь. Даже я здесь не первопроходец, –  но мне и не особо нужны такие достижения в коллекции.

Вместо этого мне нужно сегодня отправляться в небольшое «путешествие  внутри путешествия»,  – как раз туда, где рождается знаменитый кубинский ром и не менее знаменитые сигары. Долина Веналес.

Нам обещают табачные плантации, сушильни, золотые табачные листья, укрытые от палящего солнца. Они напитывают воздух дурманящим, сладким, полновесным ароматом. Коптильни, где некоторые из них дополнительно «лечат» солнцем и дымом... Или паром? Вот и узнаю.

Сигары здесь попадаются буквально на каждом шагу. Тёмно-коричневые. Светло-коричневые. Светлые, цвета кофе с молоком. Почти чёрные.

Наверное, какой мужской способ смотреться... воинственнее? Успешнее? Дать понять окружающему миру, что у человека всё более чем в порядке?

Да, это можно продавать. Пусть лично мне вся эта ромово-табачная история не так уж и интересна, это не важно.

***

День выдался очень долгий. Жаркое солнце. Тростниковые и табачные поля. Хижины. Плантации. Сараи, набитые золотистыми листьями, и запах, пряный, сладкий, приятный – в то же время тяжёлый и густой. Он не сбивает с ног, он, скорее, ласково кладёт тебе свои сильные руки на плечи и мягко давит так, слабеют ноги. А глаза начинают искать стул, кресло, скамейку...  – что угодно, чтобы присесть.

Наша группа – одна из многих здесь. Ну что же, сахара и рома здесь хватит на всех.

В конце дня мы вышли на смотровую площадку с видом на океан. Я вдохнула морской воздух, наслаждаюсь смешанными чувствами. Радостью – от того, что день, наконец, закончился. Сожалением – от того, что от поездки осталось ещё на один день меньше, и на один день ближе стал аэропорт-дом-офис. Но радостнее всего – то, что на смотровой площадке оказалось довольно много скамеек, и я сразу же облюбовываю одну из них. Уселась, вытянула ноги – и почти сразу почувствовала, как ко мне возвращаются силы.

Определённо, день меня изрядно утомил. Очевидно, он исчерпал запас своих сюрпризов, и не успеет меня уже ничем удивить. Досмотреть закат – и в путь, да еще, может быть, с Сашей перекинемся парой фраз, и всё.

«Так, стоп. С каким таким Сашей?!» – удивлённо вопрошает одна часть меня. Другая часть хладнокровно уточняет: «вот с этим, с Сашей, с твоим знакомым и когда-то однокурсником, который сейчас, похоже, тебя заметил и прёт к твоей лавочке, от такой же, как у тебя, только другой туристической группы».

***

Это, действительно, был он. И не он одновременно. То, что более загорелый, чем обычно  –  это ерунда. Более... возмужавший? И дело даже не в какой-то сверхмускулистой фигуре – это вот так как раз и нет, обычная такая фигура: подтянутый, да; крепкий, широкоплечий – но не гора мускулов.

Нет, дело в другом. Пока он приближается, преодолевая разделяющее нас метры, части меня наперегонки пытаются объяснить мне(!), что же не так с мягким, как прелый табачный лист, Сашей, который тогда, лет пять-семь назад, смотрел на меня ласковыми, щенячьими глазами, и ездил в такие туры, куда даже легендарный Макар поостерегся бы гонять своих телят, только чтобы иметь повод увидеть меня, пусть бы и на рабочем месте.

Да! Вот и первое отличие: он по-другому смотрит. На других людей, на океан, на пальмы и зелень вокруг... Прямо. Внимательно. Открыто – и... жёстко? Строго? И главное – ладно с другими, океаном и пальмами. Он точно так же смотрит на меня.

Улыбается, да. Но иначе, чем тогда.

Тогда  – он искал меня. Даже, наверное, в какие-то моменты заискивал – мне, во всяком случае, так казалось. В эти моменты мне сильнее всего хотелось от него отодвинуться, даже несмотря на разделяющий нас стол.

Сейчас желания отодвинуться у меня нет. Пожалуй, такому Александру я могу уделить больше внимания, чем обычно.

Впрочем, тратить на самокопание больше нескольких секунд у меня не получается: он уже совсем рядом, и у нас завязывается разговор.

Мы (он и я) уделяем положенное время ничего не значащим банальностям. Охаем, ахаем, удивляемся нечаянной встрече, говорим о том, как тесен мир, какое удивительное совпадение, что не ожидали и всё такое прочее.

Наконец, в нашей донельзя светской беседе появляется первая пауза. Странно. Ещё пять минут назад я о нём не вспоминала и не думала, а теперь я не могу отделаться от ощущения, что есть что-то важное, может быть, даже почти волшебное, что будет сказано... а может быть, даже сделано сегодня.

–  Ну, и как тебе... Здесь? – Он неопределённо ведёт рукой вокруг.

– Мне? Да в целом... Хорошо! Да, я здесь на работе, но ведь... Там, где другие платят за то, чтобы оказаться здесь, я получаю часть их денег за то же самое. Устраивает. Солнце, море, песок и даже долина Веналес.

– Что, даже и парк Хосоне?

– Да, даже парк. Поровну развлечений для детей и стариков. Боулинг, тир, гольф.  Думаешь если бы их никто не спрашивал, они бы были здесь?

– Да я понимаю, но всякую книжку найдётся свой читатель, так и здесь. Но мне такое пока неинтересно... А на детской железной дороге мне пока катать некого.

– Я не пойму, не жалуешься, что ли? – Только этого мне не хватало, –  подумала я.

– Я? Жалуюсь? Он удивлённо вскинул брови, и через секунду засмеялся. – Нет, Алиса, ты всё же прелесть какая колючка. – Да не вспыхивай так, не напугаешь. Удивительно, как ты видишь и безошибочно угадываешь, если у человека какая-то задница в жизни, или если он сам по себе та самая вредная задница. И удивительно, как ты не замечаешь хорошее. Я говорю «некого» с удовольствием и легко – ведь всему своё время. Зачем его торопить? Так что, Алиса, я не жалуюсь, а, скорее, стараюсь успеть всё и заметить всё в свой подходящий момент.

– Рада за тебя, ну, а что касается удивления – для меня удивительного ничего нет. Это здесь, на отдыхе, все довольные и счастливые, а там... Одни кислые рожи. В автобусе, на улице, в магазине. И от таких я не жду какой-то радости.

–  Ну и зря. И не одни кислые рожи, а, скорее, ты их в основном замечаешь. Может быть, когда-нибудь...

–  Да-да, когда-нибудь я изменю своё отношение, и мир сразу же изменится в цвете, и даже последнего пьяницу будет тошнить радугой. Слушай, Александр, а что мы обо мне да обо мне? Расскажи, как у тебя?

–  Да, знаешь, чего-то особенного рассказывать вроде как и нечего. Работаю – Ну, как видишь, достаточно, чтобы съездить куда-нибудь кроме дачи. Дальше, чем Сочи и даже Турция. – Он усмехается. – Поработал хорошо, но и устал хорошо. Так что решил исполнить свою давнюю мечту  – увидеть страну сигар, команданте и Че – это всяко лучше, чем просто ходить с ним на футболке...

Я окидываю его взглядом: приходится признать, не похоже, чтобы на эту поездку он собирал последнее или забирался в долги. Не вердикт, конечно – но не похоже. Не может человек с долгами так свободно держаться. Я этих кредитных путешественников насмотрелась – и Александр на них не похож.

Получаю ответный взгляд. Как и мой – с головы до кончиков туфель. Не раздевающий, не вызывающий, не...  а какой? С улыбкой, немного грустный (чего бы это?) – Нет, не могу сказать! Будто мне вернули любезность, но так, словно это его забавляет.

Нет, это не флирт. Он... Мне в голову, наконец, приходит, как это назвать: «он смотрит на меня в прошедшем времени». Нет, чушь какая-то. Саня, Саша, Санёк, который звал меня в кино, и в театр, и прогуляться, и в бар (совсем отчаялся, что ли?), и безропотно ездил, куда бы я его ни «отправляла» – мой Саня-запасной аэродром, как я его называла  –  никуда не денется!

Сейчас включу обаяние, улыбнусь, поправлю волосы – зря дёргаешься, Санёк, что-то я не заметила, чтобы у тебя была хотя бы спутница, не говоря уже о жене и детях – а кто такого мужика отпустит отдыхать одного к морю? А раз один – значит, всё ещё почти со мной. И сейчас я тебе устрою такие качели из эмоций, что ты обалдеешь. Отомщу. Как минимум за то, что пару секунд назад использовала, думая о тебе, слова «такой мужик». Такой или не такой, сейчас будем из тебя обратно делать никакого.

– А что один смотришь на такую красоту? Или оставил жену на хозяйстве?

Александр вздыхает. Он смотрит на море.

– Знаешь, Алиса... Ты сейчас спросила про семью, жену и всё такое. Я бы мог тебе ответить... Но не хочу. Видишь ли, этот вечер слишком хорош, чтобы тратить его на мои ухаживания и твои игры. Да, ты очень мило выглядишь и мне приятно тебя видеть – но... Есть у меня подружка, жена – или нет, не твоё дело. Я оказался здесь не через твою «помощь» (как у него получилось сделать кавычки голосом?). Фактически, я отказался от идеи ухаживать за тобой и строить какие-то отношения. Наверное, это глупо было  –  столько лет ломиться в закрытую дверь? Вот я и не буду. И извини уж за прямоту: даже в открытую дверь – если это дверь к тебе  –  не пойду.

– Ну, то есть ты подошёл, чтобы мне вот это всё вывалить? Под закат, у моря, чтобы мы типа повздыхали каждый о своём?

Меня потряхивает от злости. Сдерживаюсь. Александр безмятежен. Кайфует, что ли, от того, как я бешусь?

– Ну да. А что здесь такого? Не увидел – не подошёл бы, даже, наверное, искать не стал. Была бы ты моим незавершённым делом, не сказанными словами. А теперь – хорошо. Сказал, что хотел. И теперь, Алиса, ты мне не нужна и не интересна.

– Фактически – и он сияет, как солнышко, когда говорит это! Мне! – Я теперь с тобой на одном гектаре не стану... Отправлять даже естественные надобности. Он буквально лучится лаской. – Ответил ли я на твой вопрос про то, почему один здесь?

Я смотрю на него с немой ненавистью. Мой ручной щенок, оказывается, отрастил зубы, и превратился во взрослую скотину, которая будет меня нарезать маленькими дольками и улыбаться.

–  Дело твоё, Алиска. Можешь сейчас задохнуться от возмущения, а можешь попробовать понять: я без зла тебе это сказал, и улыбаюсь от того, что счастлив – ты не представляешь, как это приятно  –  быть свободным! Я мог бы не заботиться сейчас о твоих чувствах – в конце концов, не на пустом же месте ты сейчас получаешь «ответку» от жизни? – Но в качестве последнего комплимента и благодарности – наверное, да. Спасибо тебе за то, что не дала моей любви (а это очень приятно – любить!) шанса на взаимность. Пока! – Он улыбнулся и не спеша пошёл к своей группе, оставив меня на скамье в одиночестве.

«Волшебное» действительно сказано и сделано. «Волшебный пендель» прямо под дых, нечего сказать. Ещё и намекнул, что получила по заслугам.

Я стираю с лица гримасу ненависти и надеваю отработанный за годы в услугах «Poker Face». Ну что же, Саша-Саша, Александр. Вычёркиваю. Руку жали, провожали. Саня, долго ты ходил, зато сразу и родил, и убил.

Пора собираться в обратный путь.

Злость начинает проходить, её место заползают грусть и горечь. Почему со мной так? За что? В автобусе меня накрыло полностью. И, как только выключился свет между рядами кресел, из моих глаз потекли непрошенные, тихие, жалобные слёзы.

Он всё это время извергал пустые слова, в которых я раньше умудрялась находить смысл, хотя смысл там ровно один: «я – хороший, а ты, оказывается, нет».

Наши взгляды встречаются, и он замолкает. Он смотрит на меня. И я вижу, что он видит, что я смотрю на него иначе. Свободнее. Прямее. И, что самое для него больное,  –  с усмешкой. Его глаза неуловимо меняют выражение. Сколько в них  ненависти!

Отшатнулся. Гримаса. Отшатывается, чтобы затем навалиться и попытаться поставить меня на место... Или убить.

В эти страшно долгие доли секунды я не сомневаюсь, что так оно и есть.

Он видел, что я вижу то, что видеть нельзя  – Льва Ничтожного, а не Льва Великолепного, которого должны видеть все. Leo Nihilis.

В руках у него кружка с остывшим кофе, а у меня – сковородка с кипящим маслом, в которое я хотела погрузить нарезанную длинными ломтиками картошку фри. Он буквально сверлит меня взглядом. Мне смешно.

Повожу носом и глазами на сковородку, немного ей покачиваю, приглашающе даже. Ожог маслом – страшная вещь. Я плесну прямо в его красивое лицо – я в этом не сомневаюсь ни на мгновение – если он посмеет сейчас на меня кинуться. Мозг услужливо подсказывает, что за моей спиной стоит подставка с ножами.

Он поглядывает на меня. Оценивает. Сковорода его явно не устраивает. Текут секунды. Он обмякает. Всё, спёкся. Драки не будет.

Медленно, повернувшись к нему боком, помещаю сковороду над огнём, а то остынет масло.

– Вечером поговорим! – Наконец буркнул он, и проскользнул в коридор. Похоже, к нему возвращается самообладание.

–  Пока, любимая! Я ушёл на работу. – Он ласково кричит мне из прихожей, зная, что я ещё на кухне.  Это голос того, раннего Льва. «Раннего», которого я приняла за настоящего. Он знает, что мне нравится, как он немного картавит, совсем не так, как его мама, Софья Моисеевна, и он умудряется подчеркнуть свою милую особенность.

Как у него складно получается, от ненавидящих оловянных глаз до ласкового тёплого голоса – каких-то пара минут. Я молчу. Хлопает входная дверь.

Масло перегревается и начинает чадить. Я что, всё ещё держу его над огнём?

Убираю его остывать на соседнюю конфорку, выключаю газ.

Я больше никогда не смогу доверять этому человеку. Даже сейчас я думаю, что хлопнувшая дверь не говорит ни о чём: он может меня поджидать там... Беру сковородку (супердорогая и брендовая, как хотел Лев, сидит в руке как влитая!)  и иду в прихожую.

Лев криво улыбается, увидев меня: «хотел сделать тебе сюрприз, дорогая...» И, бросив на меня ласковый взгляд ненавидящих глаз, выскальзывает на площадку.

Так. Значит, сейчас он попробует откатить всё в духе «ты меня неправильно поняла» и «я завоюю твоё прощение», как уже было. Я думаю о нём в третьем лице. Мысли мои холодны и рациональны.

Я знаю, что для меня под крышей этого дома истекают последние минуты.

* * *

Оказывается, собирать вещи совсем не сложно. Сложно их потом вывозить. И откуда у меня за это время накопилось столько? Одежда, посуда, пылесосы-утюги, ноутбук, гладильная доска, микроволновка...

Всё, что я покупала и привыкла считать «нашим»  – и только теперь то ли вспомнила, то ли осознала – это моё, купленное на мои деньги.

Документы. Телефон. Кошелёк.

На глаза попалась шкатулка с побрякушками.

Задумчиво верчу в пальцах серёжки. Вроде бы и с претензией на дорогое, вычурное – а сами тоненькие, невесомые. Турецкое золото. Спасибо, хоть не цыганское.

Цепочка. Колечки.

Вот первое  –  броское, даже аляповатое.

Эффектное  –  и неудобное.

А вот другое, которое он дарил сильно позже. День рождения? Новый год? Хлам.

Впрочем, какая разница.

Хоть дорогое, хоть дешёвое. Я не хочу, чтобы о нём мне что-то напоминало. Продавать их «золотникам» на рынке я всё равно не буду.

Сколько б ни дали  –  жизнь я на этом не построю, заработаю сама.

Я тебе – не содержанка. Я тебе – не «тарелочница».

Пальцы сжались, металл вдавило в кожу.

Злюсь. Зря. Не стоит он того.

А ведь, похоже, в наших отношениях всё же была любовь... Только моя.

***

Я смотрю в окно такси, по которому ползут капли дождя. Вещи на заднем сиденье. Наверное, я могла бы сейчас плакать. А я не хочу. Вот совсем.

Пусто.

Малышева опять стоит. Зачем мы вообще попёрлись здесь?

Водитель, молодой парнишка, косится на меня. Ну да, столько вещей. Ежу понятно, что происходит. Девчонка поругалась с парнем, собрала вещи и уехала к маме. Почти всё верно, кроме одного: не поругалась. Рассталась.

– Может, ещё образуется?  – Он смотрит на меня с полуулыбкой. наверное, хочет ободрить. Чтобы что? Залезь ко мне в штанишки? Я готова вспыхнуть. Нас в школе водили на «Ревизора» в театр. И там городничий, раненный в самую душу, униженный, растоптанный, метался  по сцене и всё повторял: «Не вижу людей... Одни свиные рыла вокруг!»

Тогда я смеялась. А понимаю только сейчас. Всё свиные, сальные, озабоченные, подлые рыла вокруг меня в этот миг. Ещё секунда, и то, что предназначалось Льву, вывалится на голову парня, ни в чём не виноватого, кроме того, что я ему понравилась.

...За эту секунду он успел, даже сам не заметил, наверное, сделать так, что мне осталось только хватать ртом воздух. И молча, мысленно – зарубить себе на носу, что читать мысли я не умею, и... мир не без добрых людей. Людей, которых мои штанишки интересуют далеко не в первую очередь:

– Мы вон со своей тоже сильно ругались, горшки врозь – обычное дело! Она вещи в охапку – к маме на ВИЗ. Я тоже хорош был, мог к родителям на неделю укатить, в Рудный, вроде и близко, а вроде бы и далеко. А только всё равно сходились обратно. Если двое любят – будут вместе, я так считаю. И характеры притрутся, и всё.

Он умудряется вести машину, сочувственно поглядывать на меня, и что-то нажимать на своём телефоне. Голова круглая, белобрысый, носик картошкой – и на какую-то долю секунды я принимаю то, что происходит сейчас, как есть – принимаю, что он, может быть и не сильно, в пределах поездки до Космонавтов, но всё же хочет меня приободрить –  и, что ещё важнее, я в эту долю секунды принимаю его поддержку – и мне становится легче. Пусть на всю ту же долю мгновения.

– Если любят двое – то да. – Я молчу, не договариваю вслух: «...Вот только из моего мальчика так и не вылупился мужчина, а мальчики не умеют любить, только трахаться – да и то на «троечку», потому что думают только о себе».

Впрочем, он не замечает. Переваривает то, что я сказала.

– А, даже так... тогда, я скажу так, что радуйся!  –  Ничего, что на «ты»?  – Радуйся, что не будешь тратить время на попытки пройти в закрытую дверь, да ещё и нарисованную на стене.

Я думаю: вот доеду домой, приму ванну, лягу спать, и, как только меня отпустит всё это дерьмо, так сразу и начну радоваться. А пока... я вздыхаю и машу рукой. – Вот ведь лев-козёл! – Но вслух говорю совсем другое:

– Как видишь, получается не очень, разве только злиться и огорчаться. –  И ещё очень устала. Пусто всё...

– Плавали, знаем... – Он сосредотачивается на управлении машиной. Пробка закончилась, мотор урчит мерно, убаюкивает. Я начинаю немного клевать носом... И открываю глаза.

Мы разговорились – в самом деле, почему бы не поговорить? Оказалось, мы из одного города, хотя и работаем в разных фирмах.

– «А, Парус»... – Сказал он. – Сергеич – зубр, один из тех, с кого весь наш туризм начинался в девяностые. Ему, конечно, дай волю – он бы и вас по форме одел, и на экскурсии вместо автобусов отправлял на бэтрах, как в том анекдоте, про «за границу – только на танке»... Хороший мужик, но...

– От добра добра не ищут!  -  сказала я.

Мне почему-то не очень приятно:  вроде бы В.С. не сват мне и не брат, но он не похож на того солдафона, которого мне нарисовал собеседник. «Сергеич» тебя прилично постарше, подумала я, мог бы и поуважительнее с ним.  И он ни разу не «сапог», не надо мне тут ля-ля...»

Лев (Я до сих пор избегаю называть его по имени!) одарил меня мимолётно-колючим взглядом. Это продолжалось долю секунды, как будто я заглянула в пустую комнатку с множеством зубчатых колёсиков, как в механических часах, в место, где живёт диковинный, механический, холодный и чуждый разум, воплощённый во вращение и сцепление бесчисленных колёсиков... и, почему-то, зеркал.

Но вот он уже снова улыбается, и мне кажется, что той секунды и не было вовсе: и правда, что я себе напридумывала? – То, что я себе что-то «напридумывала» я услышу, и не раз, уже не от себя, а от него  –  но это ещё только будет.

А пока он трогательно-искренне смущается, подчёркнуто поднимает и разводит руки, извиняясь – не хотел! Пошутил.

– И вообще, Алиса, я очень уважаю вашего...? твоего? – Ничего, что на ты?  – Шефа.  Если бы не маман и папан, у которых мне довелось родиться с перспективой стать у руля своего агентства, я бы, может быть, и сам пошёл к В.С., набираться ума-разума.

– Ого, твоё агентство?

Он расцветает.

– Ну да, может быть, не 100%, всё же. Так что, как видишь... – Он очаровательно улыбается. – Приходится узнавать, как всё устроено, изнутри. Люблю узнавать, как всё устроено... Мне кажется, или он пялится на вырез моего платья?

Он снова улыбается и увлекает меня танцевать.

Нет, мне не показалось.

И нет, в эту ночь мы спали в разных номерах.

Я помню, как сузились его глаза, когда ему отказала. Ну как отказала, пожелала спокойной ночи.

Узнай я тогда, что теперь я буду в списке его приоритетных целей, мне, наверное, это бы очень польстило.

Лишь позже я поняла, что проблема с приоритетными целями у Львов ровно одна: достигнутая цель ничего не стоит  –  сколько бы за неё не было уплачено во время достижения.

«Он пожирает меня глазами».

Это было и правда так. По возвращению меня ждала планомерная, настойчивая, обаятельная и милая осада. Ухаживания, когда каждый цветок, каждый подарок, взгляд и слово будто баюкает тебя в сахарно-карамельной ванне.

Да, меня «пожирают» глазами.

И да. То, что однажды пожрано, однажды будет и переварено. И, будучи переварено, будет вы...но исторгнуто наружу.

Но это будет позже, сильно позже. А пока мы летим обратно на одном самолёте, и наши места рядом, и он умудряется подарить мне какой-то трогательный пустячок, и я уже даже не помню, что именно – и номера наших телефонов уже друг у друга, это будто бы само собой разумеется.

Я вспоминаю первые недели, может быть, месяцы. Он был великолепен. Заботлив. Учтив. Ухаживал красиво. Подарки. Цветы. Самые приятные слова. Конечно, мне было очень хорошо. Кому не понравится купаться в ванне из обожания?

***

Устала? Я понесу тебя на руках. Отвезу. Я закажу такси. Проголодалась? А я знал! Вот, смотри, что я для тебя заказал! Твои любимые суши. Ну да, это ещё и мои любимые суши. Удивительно, как совпадают наши вкусы, да?

Слушай, как твой знакомый позволяет себе так с тобой разговаривать? Что значит «так»? – Да он уже над тобой буквально насмехается, издевается, как ты этого не видишь?

Вот, видишь, как хорошо стало, когда ты убрала этого нахала подальше? Зато теперь мы сможем проводить ещё больше времени вместе.

А вот эти твои подруги... Нет, они, конечно, замечательные девчата, но ведь они твои коллеги, а на работе ведь не бывает дружбы, верно? Это же не только я говорю, это говорят люди опытные, авторитетные, да вот хотя бы дядя Сёма, он знаешь как «обжигался» с дружбой на работе? Теперь – никаких, и очень у него всё хорошо в бизнесе, дружба отдельно, бизнес отдельно. И у мамы с папой такой опыт есть, и у меня  – так что ты аккуратнее с этими подружками. А то воткнут нож в спину, когда совсем не ждёшь... Вот я, например, так никогда не сделаю, потому что люблю тебя и никогда тебя не предам и не ударю...

... Вот и хорошо, Вот и умничка, никогда мне эти твои подружки не нравились, если честно... Смотри, как хорошо! Сколько можно ещё плюсом побыть вместе, сколько ещё можно сделать! Куда-нибудь сходить вместе... Давай только ты и я? А можно и не идти, тут дома столько ещё всякого  – вот, гляди-ка, вот грязно, и вот налёт на ванне... а ведь это наш дом, верно?

На самом деле наш дом – это твой, в который ты пригласил меня жить, и я переехала к тебе примерно пару недель назад, но мне приятно, что теперь ты называешь его «наш» дом, и выделяешь «наш», когда говоришь об этом.

Наш  –  и мы вместе наведём в нём порядок! Пока я наношу на ванну, раковину и унитаз какую-то особенную, едкую, но очень престижную химию, Лев наводит порядок в комнатах. Воздух ванной комнаты пахнет хлором. Престижная химия или нет, в основе всегда одно и то же.

Кашляю. Ненавижу этот запах! Для нашего общего счастья можно и потерпеть. Лев очень ценит чистоту, даже, наверное, стерильность. Он помногу и подолгу моет руки, и к чистоте относится с каким-то почти религиозным трепетом. Ну вот, перчатки порвались. Начинает щипать кожу. Осталось немного, домою и так.

Лев в комнате, перебирает и протирает свои многочисленные коллекции – начиная с моделек, которые собирал ещё с детства, и заканчивая коллекцией дорогого парфюма, которым он увлёкся сразу после коллекционирования экзотического кофе, а до кофе был чай, и ножи, и монеты... Лев завяз в мелких вещах, и делает всё очень размеренно. Кто-то, возможно, возмутился, как медленно, будто нехотя, он работает  –  а я восхищаюсь. Надо же, как основательно, неспешно, тщательно мой Лёва делает такие вещи!

Начинаю мыть пол.

«Мой Лёва». Это я позаимствовала у него. Часто говорит про меня моя «Алиска», «Алиса» и даже «моя Элис», на иностранный манер. Мне очень приятно, когда он меня расхваливает перед своими друзьями. Да, я меньше общаюсь со своими подружками теперь (у меня их и было-то немного), но друзья Льва теперь наши общие друзья!

Он хвалит меня.

Я – хорошая, самая лучшая хозяйка.

Я изумительно готовлю. Я обладаю замечательным вкусом к одежде и оформлению нашего гнёздышка. Тем более, что наши вкусы, вот же повезло, совпадают!

Я – Его девушка, а значит, я должна выглядеть лучше всех!

Мне, конечно, удобнее было бы одеваться так, как я привыкла. Но ничего не поделаешь, ведь и я должна что-то вложить в отношения – вот это неудобное, но с нужной биркой платье, и дорогая обувь.

Как же мне в ней неудобно! Но смотрится, и правда, очень красиво. Главное, сохранять лёгкую походку и улыбку  –  и ему будут завидовать все Его... наши? друзья.

А ещё не помешало бы что-то сделать с причёской. Оказывается, то, как по привычке делаю я, уже не модно. Как же меня угораздило так основательно отстать от времени? Даже неудобно. Вон какой у меня Лев! Он в курсе всего нового, а я? Я постараюсь нагнать упущенное. И цвет волос тоже поменяю. Вчера Лёва на меня как-то укоризненно смотрел, когда зашла об этом речь. Оказывается, это для него важно! Говорили, конечно, дома  –  на людях Он бы никогда себе такого не позволил. Он у меня такой предупредительный, просто душка! Что мне, жалко, что ли? Конечно, покраситься  это такой пустяк. Зато как Он будет доволен!

* * *

... Надо поработать над походкой. Лев говорит, что с моей что-то не так, он старался понять, ему очень трудно объяснить... Он очень старается быть милым, когда об этом говорит, но мне всё равно немного обидно.

Зато он получил повышение по службе! Он устроит большую встречу в ресторане по этому поводу. До первой новой зарплаты ещё не скоро, да она, как я поняла, вырастет не очень значительно. –  Ну что же, как-нибудь извернёмся.

Впрочем, это неважно. В конце концов, я сейчас на рабочем месте, и напротив меня сидит Александр, когда-то – мой однокурсник, а сейчас – практически клиент. Совсем недавно он пытался за мной ухаживать, а теперь собирается в свой первый отпуск куда-нибудь, на недельку, куда я ему подскажу... по-дружески. По-дружески, Саня, я тебе сейчас продам тур, который у нас не очень хорошо раскупают. Я же вижу, что ты больше смотришь на меня, а не на то, что я тебе показываю на экране своего компьютера. Значит, ты понял, где я работаю, по моим соцсетям, и пришёл, такой деловой, произвести на меня впечатление, что ты, оказывается, «можешь себе позволить», и что ты работаешь там-то и там-то, и за эти полгода прямо так устал, что готов ехать отдыхать.

Нет, Сашуля, ты и без пяти минут твои «четыре дня, пять ночей», которые я тебе сейчас продам, не производят на меня никакого впечатления. Как и твои ласковые, щенячье-влюблённые взгляды.

Сейчас я тебе улыбнусь...

Сейчас я похлопаю ресницами...

Сейчас я уделю тебе три минуты на бессодержательный трёп о том, как мои дела, и как твои дела, и как же удивительно тесен мир. Наслаждайся, Саша, ты за эти три минуты очень хорошо заплатишь, и это будут из оплаченного тобой времени самые приятные три минуты!

...Заканчиваю оформление, и Александр, поперхнувшись словами, которые не успел мне сказать (а я не имела ни малейшего желания слышать), освобождает место для следующего посетителя. Боже, какой же он нелепый! И робкий. И неумелый, наверное... Я хмыкаю и выбрасываю этого тюфяка из головы. Остается доработать день, и успеть на фитнес, а то мой Лев намекнул, что у львицы ягодицы и икры должны быть в полном порядке! Кто-то, может быть, и обиделся бы, но ведь это для моего же блага. Вот отскульптурю «пятую точку», сама же порадуюсь... Я почему-то вздыхаю. И продолжаю работать: очередная тётенька, уставшая от нехватки солнца в организме, собирается доверить какому-нибудь турку самое дорогое, что у неё есть (своё женское здоровье), а задача нашей фирмы и меня лично – всячески ей в этом помочь. И тогда я, в частности, получу премию – и смогу купить себе новое платье, и Лев будет доволен. Наконец-то доволен, как раньше.

* * *

Я устала. Просто очень устала. Устала быть не такой как хотел бы мой Лев. Он сейчас сидит напротив меня, прихлебывает утренний кофе, который я заварила, и не смотрит на меня. Молчит. Я ощущаю какую-то безнадегу по всему телу: как будто оно из ваты, и я его почти не чувствую. Я не знаю, что именно я сделала опять не так. Я знаю только, что он найдёт, где меня укусить, и я снова буду глотать слёзы, так, чтобы он не видел.

Я уже поняла, что он и злится, когда я плачу, но и одновременно будто даже радуется. Поёт, ходит по дому, мурлыкает что-то, оживает, прямо сияет, как сияет до блеска начищенная мной кухня, сантехника, полы и полки.  За этим он следит неукоснительно: после пары зуботычин я уяснила это очень хорошо.

– Знаешь... – Он говорит, и смотрит в окно, на осенние, желтеющие клёны. Неужели так сложно сделать кофе так, как я прошу? Он плотно сжимает губы, в одну тонкую линию. Просто. Сделай. Так. Как Я! Прошу! Он дышит, громко, тяжело.  –  И всё будет прекрасно! Но нет, даже в мелочах! А ведь мелочи  -  это то, из чего складывается наша жизнь! Если бы ты меня хоть немного любила, ты бы могла отнестись к тому, что для меня важно, более уважительно!

Раньше я бы возмутилась, но он дал мне понять, что возмущаться нельзя: не разговаривал со мной неделю, только смотрел на меня, так, что мне становилось не по себе.

А сейчас я молчу. Тупо, глухо.

Я подвела опять. Я – жирножопая тупорылая кругломордая кривоногая овца.

И у меня пусто в сердце.

– Ну, что ты молчишь? Как же я устал от твоего молчания! Я люблю тебя, и хочу с тобой обсудить то, что мы с тобой уже тысячу раз обсуждали, и ты меня всё равно не слышишь!! Как ты можешь так относиться к нашим отношениям, а?! Слушай, а может, Всё дело в том, что ты просто тупая?

Я отпиваю из своей чашки.

–  Нормальный кофе...

Он едко усмехается. – Ну, хоть кофе здесь нормальный! И вообще, что значит «нормальный»? Ведь можно было сделать хороший, но нет, тебя устраивает «нормальный», «как у всех», верно? Серятина! Он в сердцах отталкивает от себя кружку, кофе проливается на стол.

–  Да, и стол такой грязный, что ему тоже -  «нормально»!

Последнее слово он буквально в меня выплёвывает.

– Я не тупая.

–  А кто говорил, что ты тупая?

– Ты говорил.

– Ты совсем ку-ку уже? я такое не мог сказать! Ты ври, да в меру, а? набралась у той..., у Юльки, что ли? Откуда ты только таких подружек-дешёвок берёшь? Одни сплетни и ни слова правды. А вот я тебе никогда не вру, всё, что я тебе говорю, я для тебя же стараюсь, потому что на правду не обижаются.

Я почти его не слышу. Чувство опустошения усиливается. Если бы только он выпил свой чёртов кофе и убрался на работу! Внутри, в голове, будто что-то щёлкнуло. Это не я – тупая. Это не я  –  неуклюжая и некрасивая. Это не он со мной из жалости. Это он – пожрал меня, переварил, и прямо сейчас он занимается тем, что выделяет наружу то, что от меня осталось.

Он меня не любит.

У меня очень спокойно, ясно в голове.

Как будто встают на свои места много-много маленьких кусочков мозаики, и появляется картинка.

Его лицо, которое, словно маску на палочке, держит ещё одна маска. На этот раз – на ней брезгливо-яростная гримаса. Я уверена, что, хотя эта маска и активна, и ощущает гнев и всё такое прочее, это тоже не более чем маска.

Его настоящее лицо я вижу лишь на секунду, но мне достаточно и этого. Его и лицом-то сложно назвать  –  пустая личина, как у манекена, овал без каких-либо черт.

Никакой. Всё время ищущий, что бы такое поглотить, прилепить к себе. Но под нагромождением чужого  –  всё так же ничего своего.

Как ребёнок, которого выпустили в огромный взрослый мир и сказали, что он может брать что хочет – и он набрал все вещи, что, по его мнению, отличают взрослого от ребёнка. И когда он набрал этих вещей, оделся во взрослый костюм, который ему велик! – С него стали спрашивать как со взрослого. И он в восторге – прокатило! Но и в страхе  –  всё равно случится разоблачение, все равно под кучей барахла его увидят, а увидев – поймут,  каков он на самом деле. И он продолжает, в поисках одобрения кукловодов, нагружать на себя признаки. Дорогие вещи. Одежду. Тряпки! Бренды. Бирки. Дорогие телефоны. Подходящие приятели. Ослепительные девушки. Даже обычные девушки  –  главное, самого себя убедить, что они ослепительны...

А уж как приятно будет их в своё время растоптать. Я топчу – я выше, сильнее, успешнее тебя. Я вас всех превосхожу! И тебя, Алиса, тем более.

Сегодня я готовлюсь на какое-то время выпасть из офисных будней: еду в «рекламник». Это такой пробный тур на несколько дней, и организует его принимающая сторона. Меня ждут пляжи, гостиницы и экскурсии. Не только меня, конечно. Еще и таких же, как я, моих коллег, которым потом предстоит продавать эти направления – а как можно описать то, чего не знаешь? Вот и будем узнавать – а уж там нам постараются «выдать» самую красивую картинку из возможных – знают, что это окупится, и постараются вложиться на максимум.

В такие моменты я особенно люблю свою работу!

Остаток дня я добиваю офисную рутину, улаживаю дела, но как только вспоминаю, что завтра, рано утром я уже буду сидеть в самолете – будто откуда-то добавляется сил.

Все звонки сделаны.

Все документы подготовлены.

День заканчивается – и, когда я уже собираюсь выходить, у меня в голове снова начинает крутиться утренний разговор с В.С.

Он пригласил меня к себе в кабинет.

– Завтра рекламник, Турция, на три дня. Не вижу радости!

– Ура, Виктор Сергеевич! – Даже для себя, мой голос звучит довольно кисло.

– То-то же. Избаловались – Европу подавай, Франция, Италия... А вот оно как вышло, теперь мы для них враги, и нам они ни капельки не рады. Ты знаешь, я никогда им не доверял, но если клиент хочет Ниццу, то или ему ее продадим мы – или кто-то другой... И я предпочитал, чтобы это были мы! А теперь – другое дело, они показали свое истинное к нам отношение, подняли вопрос на принципиальную высоту – а того не учли, что, когда дело дошло до принципов, деньги отходят на второй план. Да и план Бэ включается – и он хитро прищурился. – Вот зачем, скажи мне, они сделали эту глупость? Ведь мы и без них прекрасно проживем. Китай. Индия. Турция. Египет. Бразилия. Ты видела – Христос Искупитель? Здоровенный! Даже на видео внушает, а я его видел – вот так, я к нему прикасался! А Европа... никогда их улыбкам не верил, и оказался прав, как видишь.

- Так я готова, Шеф! Хоть на Северный Полюс!

- Хм, Северный Полюс – это хорошо, это я учту, но пока не надо. Пока надо – в Турцию. Ну как, в Турцию. Фактически – да, но называется это место – Северный Кипр. Места нами почти не освоенные, а говорят, пляжи там очень даже ничего. Твоя задача – убедиться, что «ничего»  там не только пляжи, но и все остальное.

– Будет сделано, Шеф! – Я постаралась, чтобы мой голос теперь звучал более живо.

– Да я знаю, что будет... Потому тебя и посылаю. – Он помолчал, побарабанил пальцами по столу, и уже совсем другим, более спокойным, что-ли... тоном спросил:

– Как у тебя вообще?.. – Он сделал неопределенный жест ладонью. – Как дела, короче!

– Да ничего, спасибо, Виктор Сергеевич!

– Все так и одна?

– Виктор Сергеевич...

– Да ладно, я же не затем, чтобы сосватать тебе какого-нибудь убогого, или чтобы почесать языком. Мне, в общем, не так-то легко дается этот разговор!

Даже покраснел! – я отмечаю это про себя: и правда, Шефа такой расцветки увидишь нечасто.

– Я не затем, чтобы тебе кого-то сосватать, а затем, чтобы бесцеремонно полезть не в свое дело с непрошенным советом. Ну, да мне не привыкать. В общем, Алиса. Дело не мое и вообще тебе виднее, но имей в виду – время идет, и оно не делает моложе – и меня... и тебя. Со мной все ясно – семья, дети, «Парус» вот, Северный Кипр этот...

Он хлопает ладонью по стопке бумаг на столе.

– Но ты! Ведь нормальная... Он на секунду запнулся, видимо, выбирал – «девушка» или «женщина», и, видимо, решил, что так даже лучше:

– Нормальная! Работаешь хорошо, голова вроде есть, ну, может, нелюдимая немного, есть маленько. Но ведь красивая женщина – и одна. Слушай, ты ведь у меня не просто так «по белому» оформлена. Я же понимаю – вдруг декретный отпуск. Но ведь если так, как ты, жить, одной работой – ведь может не понадобиться, декрет-то... Неужели не хочешь – семья, дети... Ведь – радость! Извини, что не в свое дело лезу. Но мне за тебя чисто по-человечески обидно.

– Вот вы, Виктор Сергеевич, говорите «одна». А я так смотрю – не самый плохой вариант! Лучше, чем тот, Вы знаете. И лучше, чем этот, с игрушками.

Он чуть заметно кивает мне, и я продолжаю:

– Да нету, нету нормальных! То ли разобрали, то ли и не было их никогда – мне вообще начинает казаться, что все мужики – ... И соглашаться "на безрыбье" на все, что под руку попадется - не мое.

– Да, да. Ты так думаешь сейчас, но поверь, нормальные, как ты их назвала – есть. Может быть, не все, может быть, их немного. Но они существуют.

– Да? Что-то я еще ни одного не видела. Маменькины сынки, эгоисты, игроманы, пьяницы и просто неадекваты – я их насмотрелась, и у себя, и у знакомых!

– Я и так сказал больше, чем следовало. Алиса, я очень хотел бы, чтобы ты уже кого-нибудь встретила, и мой интерес я ни капельки не скрываю: сейчас тебе 28, и ты говоришь, что все мужики – дрянь. Еще лет десять – и «дрянью» окажутся не только мужчины, но и женщины. И в мире станет на одну личинку обозленной на все старушки больше. А обозленные старушки... Они мало того, что несчастливы. Это их дело. Они еще и плохо продают. У них не хочется покупать. На уровне инстинкта. Она может быть профи, но я. К ней. Не сяду. А сяду к такой же, но с которой тепло. Я желаю тебе, чтобы ты встретила хорошего мужчину, потому, что они существуют. Извини, если обидел. Но как человек, знавший...

И он осекся.

– «Знавший»... Кого, Виктор Сергеевич?

– Знавший немало достойных мужчин! Я могу говорить о том, что ты сгущаешь краски, когда перечисляешь все это человеческое барахло – алкоголики, маменькины сынки и прочее! И говоришь, что только оно одно на свете и есть.

– Ну, если вдруг увижу такого, то признаю свою ошибку и куплю Вам самый вкусный торт!

– М, киевский? Такой, с орешками? – Шеф оживляется. Похоже, он рад завершить разговор на полушутливой ноте. И еще у меня возникает ощущение, что прямо сейчас он от чего-то отскакивает, и с каждым словом, с каждой усмешкой то, от чего он хочет отпетлять, прячется все дальше, где-то в фоне, откуда оно, может быть, еще выскочит позже, или, может статься, не выскочит совсем. Ну что же, замечу себе. Будет над чем поразмыслить в полете.

– Да, киевский, с орешками! Только, Виктор Сергеевич, боюсь, ждать придется долго.

Он усмехается:

– Долго... Вы все говорите: «Долго!», а потом – раз! И в декрете. – Он окончательно вернулся к своему ироничному стилю, и я с огромным облегчением покинула его кабинет.

Хороший он мужик, и начальник что надо – вот только иногда увлекается и включает не то доброго папочку, не то бабку со скамейки перед подъездом. Раньше я могла бы вспыхнуть... Но теперь я смотрю на его попытки до меня «достучаться» куда спокойнее – в конце концов, решаю я, он по-своему, может быть, и неуклюже, желает мне, как он думает, добра – ну что же, неравнодушие в наше время – монета редкая, пусть будет.

***

Вылетать приходится очень рано, а вставать – ещё раньше. Суета, толкотня закончились тем, что я плюхнулась в кресло и позволила себе долгий выдох. Наконец-то я могу немного перевести дух – ехать пришлось быстрее, чем планировала, чтобы не опоздать.

Голова тяжёлая, будто накачивается чем-то, заполняется, немного гудит. Всё же, вставать в 5:00 утра довольно непросто. Какое-то обалдение.

Откидываюсь на спинку. Не сплю.  Не бодрствую, впрочем, тоже. Ни там, ни тут.  Непонятное состояние. Хотя, в этом непонятного меньше: в конце концов, это далеко не первый мой «рекламник». Глаза сами собой смыкаются. Гул двигателей успокаивает. Не первый, да. А вот первый...

...Тогда Европа была ещё на что-то похожа. Я на Лазурном побережье, впервые в жизни. Смотрюсь в зеркало, оно просто высоченное! Номер в светлых тонах, очень уютный, есть большая комната, прихожая и ванная. В комнате огромные окна, очень светло и свежо. Большая двуспальная... (многоспальная?) кровать,  солидный письменный стол,  небольшой холодильник с мини-баром.  Ну что ж, пока неплохо!  Я валюсь на кровать,  болтаю ногами – восторг!  У меня есть время,  чтобы подготовиться к программе и немного отдохнуть после перелёта.  Отдохнуть... Да я же ни капельки не устала!

Как раз успеваю принять душ и переодеться.  Капли воды барабанят по упругой коже,  разбиваются на водяные пылинки.  Может быть, я немного набрала в последнее время – но только самую малость. Зато наконец-то прибавилось в груди,  теперь струя душа сбегает по вполне симпатичной «двоечке»,  и устремляется дальше,  по плоскому животику – ниже, и ещё ниже!

Выпрыгнула из душа,  благоухая душистым мылом и шампунем – умеют же делать!  Такой запах вкусный,  сладкий и одновременно лёгкий – так бы себя и съела... Ну или хотя бы надкусила.

Одеваюсь, и уже привычно смотрю в зеркало.  Ну хороша ведь, правда хороша!

Решила не забираться в офисные вещи – жакет,  блузка,  и юбка чуть Выше колена. также без дела лежит спортивный костюм – будет много беготни по достопримечательностям и «активностям»,  что бы это ни значило. Вот тогда, может быть, и пригодится.

Остановилась на светло-голубых, почти белых джинсах, приталенных, из  тонкой хлопчатной ткани и лёгкой футболке. Долго выбирала между туфлями на каблуке и кроссовками. В итоге побеждают, всё же, кроссовки: кого мне здесь очаровывать, а главное, зачем? Зато будет удобно! Ловлю себя на последней мысли и нарочито-старчески сдавленно кашляю и дребезжащим голоском себе говорю: «Вот и правильно, внученька, удобно – это самое главное! А твоё от тебя и так не уйдёт,  хоть в кроссовках хоть босиком...»

– Да если «моё» – тем более не уйдёт! Догоню – я ж в кроссовках! – говорю «себе-бабуле», и пуф! пуф! «стреляю» из указательных пальцев по зеркалу, как из пистолетов. Дую на палец... и подмигиваю себе: я нашла работу, через какие-то несколько месяцев поехала в первый зарубежный рекламный тур, а ещё я молоденькая и симпатичная – мадам, спешите поднять с пола челюсть своих мусью!

День пролетел незаметно. Нам и правда показали всё, что представляло хоть какой-то интерес. Моё внимание привлекло уютное кафе рядом с гостиницей. Наверное, мне могло бы там понравиться. Но уже вечер – и я решаю отправиться в бар. Это моя первая поездка, мне немного не по себе в этом профессионально-приветливом краю.

Пусть будет музыка, и танцы, и может быть, немного красного вина для настроения! Катя, коллега из Питера, моя соседка по номеру, со мной вполне согласна. И вот уже мы, переодевшись, цокаем каблуками на танцы.

Большой зал... Точнее, несколько залов среднего размера, с довольно низкими потолками, как мне показалось (почему-то это даже уютно!) подумала я.

Сколько же здесь народу! Молодые, яркие, нарядные. Да и мы не хуже. В каких залах установлены столики, кресло и за ними сидят и разговаривают те, кто пришёл раньше нас. В других залах больше свободного места, там Танцуют девчонки и парни. Мы перемещаемся из зала в зал, хочется посмотреть всё, что здесь есть.

- О! Катя! Тоже решила выйти проветриться? Нам навстречу попадается ещё пара наших коллег – девчонки... Не помню, из каких городов.

А мы уже заняли столик, и идём танцевать. Пойдём вместе?

Ещё через полчаса я, чтобы отдышаться, забираюсь на высокое барное кресло и делаю бармену заказ. Ом профессионально широко улыбается и начинает смешивать коктейль. Блестят глаза. Блестят зубы. Блестят металлические украшения на его шее и пальцах. Блестит диско-шар. Всё блестящее. Мне очень легко. Можно ни о чём не думать. Всё организовано для отдыха и развлечения. Здесь ни о чём не надо заботиться  –  впервые за очень долгое время я могу расслабиться...

–  Не помешал?

Я будто раздваиваюсь, и между сном и явью успеваю удивится что слышу русскую речь так далеко от дома  и узнать тот  голос. Его голос...

Бррр. Открываю глаза пошире. Мне 28, и я лечу туда, где Его уж точно не будет. «Досматривать» то, что будет потом, я лучше буду от первого лица и в настоящем времени. Да, сейчас я свалюсь в воспоминания, но уж лучше я буду вспоминать осознанно –  чем снова это проживать.

Вот я и на месте. Туристическое агентство «Парус». Что же, название не впечатлило. Кич – бич современности! С этими мыслями я окидываю взглядом вывеску и дверь. А что, довольно уютно... Пальмы, самолеты, океанские лайнеры, и, конечно, паруса во всех и всяческих сочетаниях не оставляют сомнений: отсюда вам помогут добраться туда, где пальмы, солнце и песок – не исключение из правил, а часть повседневности, как у нас березки и сосны. Для кого-то – отдых, а для кого-то – и работа! Подумала я, и решительно потянула на себя дверь, на которой, кажется, не осталось живого места от наклеек банков, способов оплаты, вездесущих парусов и прочего околотуристического шума.

Внутри оказалось довольно мило.

Очень светло, чисто... и тепло – причем не столько в смысле температуры в помещении. Скорее, что-то неуловимое, больше связанное с атмосферой... ну и, наверное, с людьми – люди, похоже, тут довольно приятные. Вот, например, та девушка, которая прямо сейчас мне улыбается и спрашивает, чем она может мне помочь.

– Мне к Виктору Сергеевичу... Предваряя вопросы, я показываю ей небольшой сверток.

В ее глазах вспыхивает искорка удивления, но она не подает виду и профессионально приветливо предлагает:

– Я могу ему передать, скажите. От кого, может быть, надпишете?

– К сожалению, мне поручено передать лично в руки.

Ее улыбка начинает меня раздражать.

– Я сейчас узнаю, сможет ли Виктор Сергеевич Вас принять.

Она по-прежнему приветливо, хотя и чуть более холодно, улыбается и предлагает мне сесть, а сама, в меру плавно покачивая бедрами, уплывает в кабинет своего шефа. Ну что же, подождем... Я располагаюсь на пухлом кожаном диванчике и всем своим видом демонстрирую, что никуда не спешу. А ничего, удобно... Очень мягко.

Приняли меня очень быстро.

В просторном кабинете на внушительных размеров слое лежит груда бумаг, светится монитор, и время от времени пытается издать звонок телефон, но, видимо, где-то там, снаружи, его успевают отбить.

Виктор Сергеевич оказался среднего роста мужчиной, наверное, между 40 и 50 годами – вроде бы и не совсем седой и без морщин, но уже не такой свежий, как мои ровесники. Склонный к легкой полноте, которую удачно скрывает дорогой костюм, он выглядит очень солидно. Смотрит на меня внимательно, не спеша, и в то же время у меня нет ощущения, что меня «сверлят взглядом»... или раздевают. Скорее, ему и правда интересно – кто это заявился к нему на встречу.

Он не спеша вскрывает сверток. В его лапищах острый, как бритва, нож с волнистым узором на клинке кажется зубочисткой.

Из свертка выпадают старые, черно-белые еще фотографии, несколько квадратных «моментальных» на «Полароид», и небольшой лист бумаги.

На фото какие-то молодые парни и девушки, в старомодной одежде, с прическами как в 1980-е.... Хотя почему «как»? Это они и есть! На одном из снимков успеваю заметить трех молодых парней, наверное, солдат. Один в тельняшке, широкоплечий, невысокий, широко улыбается в объектив на переднем плане. Улыбаюсь. Наверное, он со временем будет склонен к легкой полноте и будет знать толк в дорогих костюмах! Другой сидит на валуне чуть поодаль, голова вполоборота, как будто что-то привлекло его внимание в той точке, где стоит фотограф. Он в форме песчаного цвета и почему-то в кроссовках, которые сильно выделяются в кадре своими контрастными полосками. Темноволосый, с прямым, острым взглядом, как будто прямо в глаза смотрит мне оттуда и из тогда – в мое здесь и сейчас.

Еще один боец попал в кадр лишь частично, наверное, случайно – он будто идет по какому-то своему делу, и на правом краю успевает отобразиться лишь рука, часть туловища, чуть наклоненного вперед, как у сильно уставшего человека, голова, покрытая панамой, в профиль к наблюдателю, смазанные движением черты лица...

Хозяин кабинета перехватывает мой взгляд, замечает улыбку.

Усмехается:

– А вы наблюдательны...

– Алиса.

– А вы наблюдательны, Алиса! Там, действительно, я. Всегда любил путешествия! Раньше мы путешествовали на броне или в кузове какого-нибудь, не приведи Господи, «Урала» – и неплохо путешествовали, должен сказать. А сейчас – комфорт! Все включено! Никакого интереса.

Его глаза смеются, впрочем, я понимаю, что, дурачится он или нет, это не мешает ему меня очень внимательно изучать.

– Так что сейчас я  не путешествую, но с удовольствием продаю тем, кого не отпугнут удобства и несколько звезд.

Он говорит, и одновременно аккуратно убирает фотографии в стол. Теперь в его руках остается лишь листок бумаги.

– Но, думаю, Вы здесь не для того, чтобы слушать мои воспоминания...

Я выжидательно смотрю на него и думаю, как бы уже вежливо закончить разговор: сверток передан, зачем-то лично в руки, но тут маме виднее. Я вздыхаю, чтобы сказать какую-нибудь завершающую банальность, но Виктор Сергеевич продолжает свою мысль, ни капельки не смущаясь моими вздохами (впрочем, похоже, что мало чьи вздохи могут стать ему помехой):

– Не для того, чтобы слушать мои истории, тем более, что Вам они будут непонятны и ничего не скажут, как слово «Шинданд». Вам такое что-нибудь говорит?

Я мотаю головой.

– Вот, и я о том же! Вы здесь для того, чтобы я с Вами предметно потолковал насчет Вашего трудоустройства. Ваша мама, Алиса, нашла убедительные слова в своей просьбе – и он слегка щелкнул пальцем по листку бумаги – чтобы я Вам предложил реальное собеседование. Не такое, как какие Вы ходили последнее время.

– Реальное собеседование?

– Ну да, реальное собеседование. Я задам вопросы, которые сочту нужным, и, если ответы меня устроят, возьму Вас на работу. С испытательным сроком... – Он понял палец вверх.

– С реальным испытательным сроком?

– А Вы схватываете на лету, Алиса. Именно, с настоящей работой, без дураков, если справитесь. Скажу сразу: я не могу позволить себе держать людей в штате просто так, придется работать, и работать как следует. Вот это, – и он положил письмо на стол перед собой – Ваш шанс... (И на секунду я увидела, какой жесткой может быть его хватка!) – он дается один раз, здесь и сейчас.

– То есть, если я захочу использовать его, например, завтра...

– То мы Вам предложим самые разнообразные туры, авиа, морем и пешком – но о работе речи идти уже не будет.

Я усмехнулась. А этот мужчина мне нравится! Говорит жестко, хотя и вежливо по форме. Говорит как есть. Если я налажаю, он так и скажет, без «мы вам позвоним» и прочей ерунды.

В этот раз собеседование я прошла.

По сути дела, все вопросы сводились к тому, что я соглашалась, соглашалась и снова соглашалась усердно работать, учиться работать, если и как только понадобится, уживаться с другими работниками и особенно работницами, не заводить амурных дел с клиентами и коллегами, относиться к коллегам – корректно, а к клиентам – ласково, к имуществу – бережно, и все такое прочее. Ну и – не болтать. Завершая встречу, мой новообретенный босс, улыбаясь глазами, дал последнее напутствие:

– Мы знаем, кто и куда из заметных в городе людей везет любовницу, и куда – жену. Но если мы хотим продавать, и продавать долго, то мы никогда не будем это обсуждать даже здесь, в офисе – и тем более, за его пределами. Мы занимаемся турами, а не сплетнями.

Как у него получается одновременно улыбаться глазами и смотреть серьезно, так, что я понимаю, что это – предупреждение?

– Сплетни – не моя стихия, Виктор Сергеевич, – говорю я. И даже не подозреваю, что в моей жизни начинается новая глава.

Я делаю первые шаги к тому, чтобы вечерами не спешить возвращаться домой и спать... просыпаться... в одиночестве.

И с этими мыслями я просыпаюсь окончательно.

Ну что же, девочка... Тебя ждет куча открытий. Сколько тебе? На вид – 22-23, очень ухоженная, вон какой плоский животик, гладкая кожа, приятные формы – я понимаю, что он в тебе нашел. Я, конечно, тоже вполне себе на уровне, но это так, попутные мысли. А вот что мне интересно – так это то, что в нем нашла ты? Или считаешь, что нашла – готова поспорить, ты купила тот же самый товар, что и я, только поданный чуть иначе. «Перспектива!»

Ну что же, посмотрим, как развернется затертая история, исполненная тремя конкретными героями (нет, Ванечка, не супергероями, а просто героями!), один из которых, вдобавок – я сама. Почему, когда я читаю о чем-то подобном или смотрю в каком-нибудь сериале после работы, мне так смешны герои-дураки, и понятно, что надо сделать, и что я обязательно бы сделала, попади я на место героини – ух я бы ему показала!

А сейчас я действительно в этой пошлой, унизительной ситуации, и мне совсем не ясно, что будет дальше, что я скажу, и я замечаю лишь одно: откуда-то с заднего плана у меня будто начинает расти комок, в котором переплетаются гнев, брезгливость, ярость... И главное – боль.

Мне очень нелегко дается сохранять спокойствие. Если не получится, я боюсь, что случится что-то страшное, даже не знаю – что, просто понимаю, что сейчас, здесь – мне надо любой ценой сохранить холодный, трезвый ум – а что будет «потом», и какое это будет «потом», и когда – я разберусь позже.

Нарочито спокойно окидываю взглядом парочку, переминающуюся в прихожей, носком одного из своих сапожек слегка поддеваю ало-розовые лепестки, дорожка из которых недвусмысленно уходит в спальню, к нашей... нет, наверное, уже просто моей! - кровати.

- А я-то уж подумала, что это ты так готовишься встречать любимую жену из поездки... Как же ты узнал, что я вернусь пораньше, вот проказник!

Мой тон не оставляет сомнений: я иронизирую над еще невысказанными даже оправданиями, которые уже промелькнули в его глазах маленького загнанного зверька, грызуна с длинным розовым голым хвостом.

- Да, милый, я понимаю, что я неправильно все понимаю. Это, конечно, твоя сестра? И она, так уж совпало, приехала, и ей нужно было помыться с дороги, а то очень устала?

- Алиса, я ... мы...

- Ваня, давай не будем, а? Вот просто не будем – и все.

Застигнутый врасплох зверек пошел в наступление:

- Что значит не будем? В этом есть и твоя вина, дорогая!

- Да, как можно было настолько не ценить Ивана, он такой талантливый, столько для Вас сделал, а Вы...

О, вот и у гостьи прорезался голос!

- Так, подружка, и что же я? Валяй, не стесняйся!

- Настя, не надо сейчас... – Иван действительно в чем-то одарен, даже талантлив, и сейчас он талантливо уловил, в какое неприятное лично ему болото может зайти беседа.

- Ваня, мне очень за тебя обидно! – Нет, Настю не собьешь, и момент, как она считает, вполне подходит, чтобы расставить все точки в предыстории ее с Иваном счастья:

- Вы совсем не уделяете Ивану времени, пропадаете неизвестно где, пока он обеспечивает вашу жизнь, подавляете его творчество, он в своей квартире будто находится у Вас в гостях, разве можно убивать близкого человека своей холодностью!

Анастасия вываливает какую-то кашу из обрывков мыслей и упреков, но кое-что в этом потоке сознания я, как «холодная» женщина (вопросили – получайте!), все же замечаю:

- И ты, стало быть, та-самая, кто ему даст ту теплоту и ласку, которой он достоин, и заодно освободишь его от холодной бесчувственной паразитки, которая из него выжимает все соки, верно?

- Я... – Настя, похоже, в недоумении. Уж очень я спокойна. И правда, застала своего мужчину с другой, и ни тебе крика, ни сцен – как есть, жесткая подошва, а не женщина.

- А знаешь, забирай... Или даже... убирай. – Вот его, и я указываю на Ивана. – Ваня, чего стоишь? Тебя любят! Искренне, тепло и совершенно безвозмездно. Уж точно не за твои доходы и квартиру, в которой ты чувствуешь себя гостем. Как я могу стоять на пути вашего счастья? Собирай свое барахло – и убирайся. Заодно, будь добр, расскажи твоей... кхм, подружке – чья на самом деле квартира и кто кого кормит.

В этот момент Анастасия, успевшая было приобнять свое сокровище, успела сделать два дела одновременно: поперхнуться и отстраниться, что не помешало мне продолжить:

- Но ты же обязательно напишешь главную книгу твоей жизни рядом с той, кто тебя и правда любит, верно? Правда, я ее читать не буду, уж извини. Неинтересно. Поэтому, повторюсь: собирай вещи и проваливай отсюда.

Иван переводит взгляд с меня на Анастасию и обратно. Туда – сюда. Он еще больше похож на загнанного зверька, который судорожно что-то прикидывает, пытается просчитать, что делать дальше. Умолять? Унижаться? Перед кем из нас? Прогонять Анастасию? Не факт, что я прощу – я смотрю на него в ответ выжидательно, и даже откуда-то нахожу силы на усмешку: он настолько жалок, что ситуация начинает меня забавлять.

Вот гад! Теперь, когда он уйдет, даже поплакать толком не получится, разве что от радости. Легко отделалась!

Наконец, шестеренки в голове Ивана, видимо, пришли в какое-то равновесное положение, и он решает демонстративно обидеться – но обидеться толком не успевает: шестеренки у Насти работают куда быстрее, все же двадцать с небольшим лет дают хорошую фору в реакции двадцати с большим:

- Иван, что это значит? В ее тоне нет и намека, что она не понимает, что это значит. – Ты меня обманывал? – Интонация не сулит Ивану ничего хорошего.

- Да ну же, Настя! Не совсем обманывал! Скорее не договаривал. – Я решаю (мелочно, но – пусть! Имею я право на маленькую шпильку в такой ситуации, или нет?) подлить масла в огонь:

- Он и правда меня обеспечивал, да, Ваня? Я говорю это вкрадчиво, почти ласково. – В основном, правда, обеспечивал своим присутствием. И тебя обеспечит. Ты, главное, зарабатывай побольше, и  все у вас будет хорошо!

Анастасия летит в спальню, и, судя по всему, начинает в спешке натягивать на себя то, что сбрасывала с себя в не меньшей спешке совсем недавно.

Вечная спешка, ну что за женская доля!

Я неумолимо сваливаюсь в иронию. Ладно, все лучше, чем кидаться на них с чем под руку попало...

Она прыгает на одной ноге, пытаясь натянуть узкие джинсы.

Я смотрю на нее – и – удивительно! Не испытываю гнева. Скорее, сочувствие. Взять хотя бы те же джинсы. Юбка, платье... Куда удобнее в этом плане. Да и смотрится привлекательнее, быстрее найдет себе нового Ваню. Молодая дурочка, и интерес ее – встретить «состоявшегося» мужчину – вполне понятнее. Ох, сколько тебе предстоит на этой дороге собрать синяков и шишек... Впрочем, я тебе не подруга, не сестра и не мама – вот к ним и беги, а здесь сейчас будет второй акт – проводы зимы Ивана!

Она выскальзывает в дверь, и я, проводив ее взглядом и удостоверившись, что она не прихватила ничего моего с собой, набираю номер мамы.

- Мама, привет. Отодвинь трубку от уха. Да не так! А чтобы меня слышать. Хорошо. Нажми громкую связь... Так. Теперь на красный кружок, это запись. Нажала? Хорошо. Слушай и не задавай вопросов. Иван съезжает сегодня, он мне изменил, я с ним одна на квартире. Если хочешь, приезжай, можно не срочно; мне главное, что есть запись и он это знает. Мало ли что у человека в голове? А так мне спокойнее.

Иван, с пучком компьютерных проводов  в руках, до этого всем своим видом изображавший оскорбленную невинность, стоит в дверях «своей» комнаты:

- Ты что, думаешь, я могу тебе что-то сделать?!

- Милый мой, я не думаю – я знаю! Ты мне буквально пять минут назад «что-то» сделал, когда залез на эту дуру!  Кстати, она-то дура, а ты – умный! У нее цвет волос – как у меня, и текстура похожа... Умный предатель – и я Вам, Иван Олегович, совершенно официально, с полным правом – с этого момента не доверяю. Провода собираете? Чудно, вот и ноутбук возьмите, и тряпочки свои, не обляпайтесь, знаю я, что Вы в эти тряпочки, извините за выражение, канализируете... А вот это не трогайте, это уже не Ваше, и не «наше» - оно мое лично, это пусть лежит.

Он скидывает вещи в узел, завязывает его. Ноутбук болтается за спиной. Похоже, решил уйти с высокого поднятой головой – кто знает, ведь я могу, чисто теоретически, «оттаять», и если он будет упорно говорить потом, что ничего не было, и я не так поняла, и что я сама во всем виновата – может быть, я и поверю?

Я думаю об этом, но ловлю себя на том, что мне не интересно, что он там думает. Если, и правда, он надеется загазлайтить меня задним числом... Что ж, надежды юношей питают!

Он молча, ожесточенно собирается. Будто это Его ранили в самое сердце. Громко, зло хлопает массивная входная дверь. И – немного погодя –  лязгает дверь лифта.

Всё.

Теперь – всё.

И я оседаю на моментально ставшие ватными ноги, прямо на плитку, на лепестки чужих роз. Помню, как по щеке покатилась слеза. Как там, «скупая, мужская»? Вот, типа того.

Щекотно.

И тихо.

В моем доме тогда вновь, после перерыва на эту странную помесь человека и домашнего кота в лице Ивана, поселилась Тишина.

***

...Тишина, как сейчас.

Я стою в пустой комнате.

У соседей работает телевизор. Классика российской документалистики – рентв! Что-то про рептилоидов.

У кого-то играет музыка. Ну, как музыка, мычание без голоса и слуха, на восточный манер.

От этого здесь еще тише.

Помню, как зачищала ту половину его комнаты, на которую хватило сил. Сдирала со стен и с вещей следы его присутствия – будто с себя самой. До обоев. До самого пола. До следов присутствия еще более «древнего зла», если выражаться языком «зла», если не более молодого, то уж точно более нового.

Вторая половина осталась такой, как он ее оставил. Пустой компьютерный стол. Коробки из-под пиццы. Под столом – пустые пивные банки и смятые банки энергетика. Его фигурки. Полуголые, в неестественных позах – что ж их так растопырило? Воительницы, лучницы, наездницы (хорошо хоть, не обратные наездницы!) – и все с попами, с бюстами, все как он любил и наконец, дорвался – «хотя бы купить...».

Я будто не замечала этого. Что он становится из моего Мужчины, роль которого так здорово исполнял вначале – моим «ребенком», моим «подростком».

Да, я к своим 30 годам очень хотела детей, не то, что раньше. Но не таким же способом!

...Я ухожу из комнаты. Хватит с меня воспоминаний на сегодня! Разогреваю нехитрый ужин, сыплю корм кошке – и уже через час, утомленная всем этим нескончаемым днем, проваливаюсь в сон.

Мой психолог говорит, что ночью, во сне, психика перерабатывает, будто пережевывает, события прошедшего дня.

– Ну давай, удиви меня, серое вещество! Что ты мне сегодня покажешь? – бормочу я, и день завершается.

Вот и моя «точка» - девять этажей развитого социализма, воплощенные в кирпиче. Где-то там, на седьмом этаже – дверь, в которую я не спешу пройти. Иначе не шла бы пешком – ну да, полезно для сердца, оставьте эти благовидные предлоги старикам – я просто не хочу оказаться в том месте, которое я привычно называю «домом». Место – и одна комната из двух, в которой у меня по коже начинают ползать не самые приятные мурашки, а на глаза наворачиваются слезы.

Его комната.

Там сейчас странная картина. Половину комнаты я смогла очистить от следов его присутствия. От постеров с пышногрудыми длинноногими красавицами в какой-то нелепой броне, которая словно создана специально для того, чтобы не укрывать тело от опасностей, а наоборот, оголять и чуть не к самым глазам придвигать оголенные места – «смотри, что у меня есть!».

Бедра, ягодицы, ядреные, будто воском намазанные, сияющие булки. Вываливающиеся, будто прогибающие своим напором броню наружу...  Гигантские – нет, не груди. Это уже титьки, оружие массового поражения распаленного воображения, в силу своего размера - с неизвестным науке номером.

Они там, на этих картинках юные. Стройные. Похотливые.

Фигурки, которые я сметала со стола. Опять титьки, хвосты, ушки.

Больной, никчемный ублюдок – как я не разглядела сразу?

Танки. Эльфы. Орки. Зерги.

Все, что угодно, только бы не видеть реальную жизнь.

Только бы не трогать реальную, живую женщину, несовершенную, не глянцевую, не всегда готовую к утехам, не всегда полную сил.

...Я, надушенная вкусными духами, нежно обнимаю его. Я решила, что в его холодности есть и мой вклад – и сегодня его ждет что-то особенное – если, конечно, он оторвется от клавиатуры и мышки.

Он так давно не проявлял инициативы – думаю я. Но теперь, я сделаю так, что он наконец заметит, и все будет иначе.

...Слишком быстро. Как будто он спешит быстрее вернуться к своим человечкам на экране. Слишком уж в этот раз я – не я, и он – не он. Зачем мне эти кошачьи ушки на голове? Он предлагает, снова и снова: давай, как будто мы – супергерои? Супергероиня! Супервоительница! Суперобольстительница. И я слышу в этом все отчетливее: давай ты перестанешь быть, и станешь одной из этих фигурок, а я буду другой фигуркой?

А потом мы лежим вместе, и мне хочется, чтобы объятия были дольше – а он уже напряжен. Отстраняется, готов бежать к своему суперигровому креслу. Снова и снова: я спереди, он сзади. Кого он представляет там, когда мы не можем встретиться взглядами?

Я упорствую в своей затее. Разные позы. Разные места в квартире – их уже не осталось, незнакомых, неиспользованных.

И каждый раз у меня все сильнее чувство, что я в этот момент – с ним, ощущаю его, осязаю, принимаю и обнимаю в сладкой истоме – а он где-то далеко, и мои руки обнимают... нет, не воздух, конечно, но очень близко к тому.

Тогда я не могла уловить, что же не так, не могла дать название тому, что происходит – а сейчас на меня накатывает непрошенная горечь.

Он до меня снисходил.

Жил в моей квартире, был очень мил, со всем соглашался – и я совсем не сразу заметила, что он все это время от меня ускользал. Его можно было потрогать, я могла его ощутить – но большую часть времени я будто соприкасалась не с ним, а с его поначалу вроде бы теплой оболочкой.

Он был так обаятелен... Иногда. Рассказывал, что вот-вот соберется с мыслями и напишет замечательную книгу по мотивам своих замечательных игр – и в этом, обаятельном состоянии, пропускал мимо ушей мои замечания, что игры – не его. Его – в лучшем случае – партии в эти игры. Игры чужими кубиками. Взятыми взаймы образами. Случайно составленными сюжетами.

А он продолжал, про главного героя, который ничего в жизни не добился, но зато много играл на компьютере, и когда он попал, таинственным образом, в другой мир, где правила устанавливает компьютерная система, уж там-то он всех врагов – победил, всеми красавицами – пообладал,  всем, кто его в обычной жизни то ли обскакал, то ли еще каким способом унизил - отомстил. И такой книги, такого оригинального сюжета, такого прочтения еще никто и никогда не писал, настолько все будет свежо и необычно.

И для того, чтобы лучше продумывать свой будущий шедевр, который, кстати, нас обогатит – и тут он выразительно на меня смотрел: мол, смотри, тебе такая возможность открывается, цени! – так вот, именно для этого ему приходится целыми днями гонять компьютер, и даже, для своего развития, жертвовать работой и заработком в реальной жизни.

- Ничего! – говорил он. – Вот выйдет Книга, попадет в топ продаж – и тогда!

Что же будет тогда? Он будто дает мне возможность додумать самой, насколько это будет великий день  для Нас, какое перед нами – перед Писателем и его Верной Подругой – откроется будущее.

- Жаль, не все понимают, - говорит он, и рассеянно гладит меня. – Зато ты – понимаешь!

Он как-то незаметно перебрался ко мне, и я была очень рада – дома перестало быть тихо, и мне хотелось возвращаться домой – пусть тяжелы сумки с покупками, и опять пришли квитанции за коммуналку – это такая мелочь! Если бы я еще поняла, как мне лучше разбудить его страсть, чтобы и мне, не идеальной, но живой женщине, достался тот огонь, с которым он уничтожал чертей в играх, раскрашивал фигурки, и развешивал по стенам комнаты свои глянцевые плакаты.

Я изо всех вил верила, что вот-вот, и Книга будет написана.

Зомби и постапокалипсис – все любят зомби и постапокалипсис! И Ваня, наконец, оживет, станет похож на того, каким он был три года назад, когда мы только начали встречаться – и я спешила домой.