1921 год.
Приезд Начальского в Москву с целью работы по совету его дяди. После приезда Начальский устроился грузчиком на пирсе за хорошую оплату.
Уже возвращаясь после первого рабочего дня, он с большим энтузиазмом разглядывал природу Москвы: голые деревья, создававшие атмосферный вид небольших лесных парков, мелкий снежок, хлопьями падавший на мокрый асфальт, и хруст свежего наста под грязными туфлями.
Придя домой, Начальский поздоровался с соседом:
— Добрый день.
— И вам, сударь, не хворать.
Бросив сумку, Начальский принялся разбирать вещи.
— Перейдем на «ты»? — предложил он.
— Мне кажется, как-то слишком рано, но почему бы и нет? Как вас зовут?
— Мы вроде бы перешли на «ты», разве нет?
— А я разве сказал, что готов переходить на «ты»?! — вдруг вскинулся сосед.
— Вы же сами сказали: «Почему бы и нет»!
— Зачем цепляться к словам? Ответьте на вопрос!
— Меня зовут Начальский. А вас?
— Меня зовут Константин. Приятно познакомиться.
— Сойдемся на этом. Чем ты увлекаешься, Константин?
— Я изучаю медицину и работаю библиотекарем. А вы?
— Очень интересно. Я приехал в Москву из Питера. Там учился, увлекался изучением других стран, путешествовал. Но мои сбережения закончились, и я по совету дяди переехал сюда, чтобы работать с ним на пирсе.
— О, тут достаточно хорошо платят!
— Да, я за день заработал приличную сумму.
— Думаю, пора спать.
— Доброй ночи!
*
На утро Начальский снова ушёл на работу, осматривая окрестности своего двора. Дойдя до пирса, он переоделся в рабочую форму и отправился в порт разгружать новоприбывший корабль.
Пока они таскали тяжёлые ящики с металлом, напарник спросил его:
— Привет, дружище! У тебя нет знакомых, кто мог бы сдать комнату в Питере? Я слыхал, ты оттуда приехал.
— А что, собираешься переезжать?
— Да, есть такое. Просто меня уничтожает рутина на этой работе.
— Что за рутина?
— Ну смотри: приходишь рано утром, а уставший уже поздней ночью бродишь по одинокой Москве. И если получится дойти домой живым и невредимым, то считай — рутина прошла идеально.
— А что может случиться?
Вдруг ящик выскользнул из рук Начальского. Начальник тут же прикрикнул, приказав живо поднять груз:
— Я за что деньги плачу? За то, чтобы ты ящики ронял?!
Взяв ящик, Начальский извинился, и напарник продолжил диалог:
— Случиться может всё что угодно. Спокойно дойти по ночной Москве в наше время — большой труд. Поэтому хотел бы тебе предложить доходить вместе хотя бы до середины пути.
— Думаю, я согласен. Но всё же, чего именно стоит опасаться?
— Ну смотри: от пирса до наших комнат вроде бы недалеко, но это самый неблагоприятный район. Ночью здесь случаются ужасные вещи. Мы не одни, кто погряз в рутине — люди просто сходят с ума, несут бред. Ты можешь и сам в этом погрязнуть, если встретишь такого безумца ночью.
— Звучит странно. Хотя меня больше пугает мой свихнувшийся сосед.
— Почему ты так считаешь?
— Могу предположить, что он просто старый маразматик. Очень сильно верит в Бога — у него везде иконы. А сегодня я проснулся и увидел крест прямо под собой. Это всё очень странно.
— Думаю, он и впрямь просто старик не в себе.
— Тоже так считаю. Думаю, сегодня стоит с ним поговорить об этом.
Когда смена закончилась, они переоделись и дошли до зелёного столба, у которого договорились встречаться и расходиться.
— Ну всё, Начальский, давай, — махнул рукой напарник.
— Всего хорошего тебе, Василий.
По пути Начальский задумался. Он посмотрел на механические часы и огляделся вокруг.
«Зачем мне вообще идти в комнату? Я приехал в Москву не только ради того, чтобы работать, но и отдыхать. Не зря же я сегодня получил оплату за смену, пусть и меньше из-за того упавшего ящика».
Развернувшись, он пошел в сторону местного заведения, которое светилось огнями и манило вывеской: «Сельский клуб "Вилы вверх"».
Дойдя до двери и собираясь её открыть, Начальский столкнулся с пьяным мужчиной неприятной внешности, который, выходя, пробормотал:
— Да пошли вы все к чёрту!
Начальский подумал: «Может, ему нужна помощь? Почему я должен оставаться равнодушным?» Но, вспомнив слова Василия, он сказал себе: «Никому не доверяй в этом большом городе, который тебе не знаком. Они тут все поехавшие».
Резко передумав, он подошёл и сел к барной стойке, опустив руки на липкий деревянный столик, от которого пахло дешёвым пойлом.
— Пришёл в карты поиграть или выпить? — спросил бармен.
— Думаю, выпить. И выпью я сегодня стакан пива и дешёвый ром с закуской из сыра. Есть такое в ассортименте?
— Да, такое есть, но это уже не модно.
— Абсолютно без разницы.
Бармен приготовил выпивку. Начальский передал ему деньги и спросил:
— Почему бар находится именно во дворах?
— Видимо, тайно, дружище. Честно говоря, не знаю и врать не буду. Больше интересует встречный вопрос: почему ты пришёл именно в этот бар, который находится в тёмных подворотнях?
— Слишком риторический вопрос... Но, думаю, потому, что я напьюсь как сволочь и хотя бы так найду дорогу домой.
Посмотрев на часы, он добавил:
— Пью до двенадцати и валю отсюда.
Резко взял стопку, хапнул обжигающий ром и закусил сыром.
— Ох, вкусно — предела нет! Кстати, бармен, сколько тут платят?
— Достаточную сумму, чтобы я работал в баре, который находится в тёмных дворах и переулках. А ты сам откуда будешь?
— Из Питера. Родина моя. Приехал сюда работать, живу со стариком в маразме, который несёт полную чушь.
— Ну, знаешь, всякое бывает. Гении часто отвергнуты обществом. Может, он говорит правду, а ты его не понимаешь?
— У каждого своя правда, бармен. Но вся суть в том, что она находится в одном мире, под одной крышей.
— Видимо, я понимаю...
До двенадцати сидел Начальский, а выпив последнюю стопку и покинув бар, попрощался со своим новым другом и ушёл. Идя по тёмной улице, он забыл про рассказы Василия: пел песни и немного мёрз, так как шёл крупный снег. Придя в комнату, он включил свет, чтобы переодеться и умыться.
— Выключи свет, изверг! — закричал сосед.
— Почему это я изверг?
— Это моя комната, сволочь! Выключи свет, или я скажу хозяйке, чтобы она выселила тебя поскорее!
— А что, этот процесс уже начат?
— Я неоднократно жаловался ей, она уже в курсе дел!
— Пропади ты пропадом!
— Завтра придёт хозяйка, чёртов ты грешник! Не дай бог ещё с таким соседом жить.
— Почему ты считаешь Бога правдой?
— Да как ты смеешь! Проклятье какое-то...
— Проклятие лишь то, что ты веришь в бородатого дядю и деградируешь, глядя на нарисованные людьми иконы. Молишься как сектант и винишь меня ни за что.
— Как ты смеешь так выражаться, негодяй?! Иисус реально существовал и отдал свою жизнь ради человечества!
— Я могу согласиться с тем, что он существовал и, вероятнее всего, умер, но ни в коем случае не магическим образом. Я даже догадываюсь, как это было: встал на бочку и говорит... Видимо, бился головой об стену и так достиг «божественного» ума. А потом он всем надоел, и его казнили. А сказочники так и написали, что он вознёсся на небо и стал Богом. Это переписывали испокон веков как доказательство, чтобы пугать вас, овец, искусителем-дьяволом, а точнее — волком-охотником. Он был простым дураком и цицероном, не больше!
— Я не собираюсь слушать этот бред. Считаю, что за свои слова ты ответишь на Божьем суде.
— На том свете и решим, будет ли это правдой.
Начальский умылся и вырубил свет.
Спустя три дня он проснулся в свой выходной от стука в дверь.
— Открывай, хозяйка пришла!
Открыв дверь, он увидел зрелую женщину, почти старуху, с обвисшими щеками и в платке на голове.
— Доброе утро, милок. Сосед жалуется твой.
— И вам не хворать. Да он поехавший головой! Сегодня единичный случай, когда он вышел на улицу прогуляться, поэтому я так смело и говорю.
— Милок, он тоже старенький, как и я. Мы все люди верующие. Уступите друг другу дайте пожить себе нормально, особенно ему — на старости лет.
договорив, начальский решил промолчать и закрыл дверь.
Сев за стол перед окном, он распаковал из сумки курицу, которую взял из бара, налил пиво и, параллельно прикурив сигарету, погрузился в раздумья.
Я вот всё думаю, это же не просто набожность. Это... сдвиг. Время оставило на его сознании свои глубокие морщины, как и на лице. Иногда истории повторяются. Логические цепочки в его словах, как я слышал, рассыпаются, уступая место обрывкам фраз и метафорам, понятным только ему одному. Иногда он просто заговаривается, а потом смотрит на меня ясными, но пустыми глазами, словно сам ищет нить потерянной мысли. Для меня это выглядит именно так — я человек светского воспитания, верю в себя.
Через некоторое время в моей голове начинается внутренняя борьба. Как отмахнуться от глубоко верующего старика, когда его вера переплетена с возрастной деменцией? Злость мешается с неловкостью, раздражение — с какой-то горькой жалостью. Он искренен в своём безумии или безумен в своей искренности? Невозможно разозлиться по-настоящему, ведь перед тобой не оппонент в споре, а человек, чей разум уже не принадлежит ему полностью. Он принадлежит многолетней вере в бородатого дядю.
За время, проведённое в этой четырёхстенной комнате, я уже научился кивать, улыбаться, иногда вставлять ничего не значащие «да-да» и «конечно». Смотришь на него и думаешь: а ведь, может, в этом и есть его спасение? Его мир сузился до этих небесных откровений, и они дают ему хоть какой-то смысл, хоть какую-то опору в хаосе угасающего сознания. Может, это и есть его способ не упасть окончательно в пропасть небытия — цепляться за единственную константу, которая осталась?
Я бы продолжил свои мысли за обедом и чаем, но дед Константин уже стоял у порога, громко крича на меня:
— Какого лешего ты куришь в комнате? Ты должен знать, что я болею туберкулёзом!
— Константин, наши диалоги не превосходят уровня обычного среднестатистического ума. Это не позволяет нам раскрыться и узнать друг о друге. Вы же понимаете — таким темпом я не буду знать, что вообще живу здесь.
— С каких пор я должен рассказывать о себе? Я отшельник.
— Отшельник, живущий в вонючей сырой комнате, как в темнице, молящийся своему богу, самовнушающий себе фальшивое чувство безопасности и кормящий мышей, из-за которых вы болеете? Или вы хотите сказать, что заболели не естественным, природным образом, а это просто испытание от боженьки?
— Всё верно. Ты вырос на одну единицу в моих глазах, Начальский, прекрасно! Ты принимаешь стадию верований.
— Я ничего не принимал. Будьте любезны ответить на мой вопрос.
— Раз вы принимаете веру, то я отвечу. Да, любое заболевание человека — это испытание от Бога, и Ему решать, пройдёт он его или нет.
— То есть... Бог даёт тебе испытание, но не даёт тебе права пройти или провалить его?
— Всё верно, сосед.
— То есть, больные дети, чумой тоже проходили испытание? Где же был Бог, когда они нуждались в этой некой лукавой штуке под названием «испытание»?
Константин промолчал, открыл окно, чтобы проветрить комнату, и начал засыпать под звуки московской зимы.
Да, я был сильно зол на этого человека. Он — просто дыра в моей голове, которую я не могу залатать. За время дискуссий с ним я сто раз убедился в своём мнении, что у каждого человека под одной крышей — своя правда. «И вправду иронично», — подумал я и сказал ему:
— С вами бесполезно спорить. Живите счастливо, верьте в кого хотите. Я тоже спать. Спокойной ночи.
Константин лишь ворчливо пробормотал, но, видимо, тоже пожелал ему доброй ночи.
Уже утром Начальский собирался на работу. Очень рано, часов в пять-шесть, когда на улицах Москвы ещё мерцала тьма. Он решил включить свет и немного потревожить сон Константина.
Включив свет, он увидел бледное, бездыханное и седое тело, лежащее на койке. Начальский был в большом шоке от увиденного, попытался привести в чувства своего соседа, но бездыханное тело — оно и есть бездыханное.
Закрыв веки Константина, Начальский произнёс речь.
— Знаешь, сосед, видимо, это было твоё испытание — прожить всю жизнь в вере во что-то непонятное, в так называемого бога, мучаться в своём бардаке под названием «голова». Боюсь представить твои мысли, сосед. И вот под старость лет, встретившись со мной, твой смысл был в том... точнее, испытание было в том, чтобы проиграть в моей дискуссии. Шах и мат.
Собрав вещи в свой чемодан, он захлопнул дверь и вышел на улицу, больше не возвращаясь. Начальский так и остался в шоке — не от того, что очередной шизофреник помер, а от того, что, уходя, ему никто не кричал вслед: «Гребаный грешник!»
На этом повесть закончилась. И Начальский после всего вернулся в родной Питер, нашёл новую работу, обрёл семью и жил счастливо, став тем самым маразматиком.
