На следующее утро после выставки пентхаус Элеоноры Витальевны напоминал штаб-квартиру рок-звезд после дебоша, но с поправкой на тяжелый люкс: вместо пустых банок из-под пива — пустые коробки от лавандовых макарун, а на люстре висел тот самый «авангардный» пиджак Вероники.

Элеонора лежала в гостиной в золотой маске на всё лицо, напоминая фараона, который слишком много выпил на собственных поминках.

— Ника, если ты еще раз громко зевнешь, я вычту стоимость твоего углекислого газа из твоего же гонорара, — прохрипела она, не открывая глаз. — Моя голова сейчас похожа на барабан, по которому бьют кувалдой грешники.

— Тетя , к нам в дверь звонят уже пять минут, — Вероника, в пижаме с депрессивными единорогами, ковыряла в зубах дорогой шпажкой для канапе.

— Скажи, что хозяйка умерла от избытка эстетики. Или что у нас карантин по бешенству.

В дверь не просто звонили — в нее начали колотить. Через минуту в гостиную ворвался Жан-Пьер — тот самый французский галерист, который вчера предлагал Париж. Сегодня он выглядел так, будто его пропустили через соковыжималку: шарф завязан узлом на ухе, в руках — контракт на сто листов.

— Мадемуазель! Мы должны ехать! — закричал он, размахивая бумагами. — Париж ждет! Но есть условие! Мой босс, великий куратор Анри, сказал, что Вероника слишком... — он запнулся, подбирая слово, — слишком ухоженная! Для успеха в Европе она должна выглядеть как голодный художник-отшельник. Никакого пентхауса! Мы снимем ей каморку под крышей без отопления, чтобы она прочувствовала боль бытия!

Элеонора медленно приподнялась на локтях. Золотая маска треснула на подбородке, придавая ей вид зловещего киборга.

— Каморку? — переспросила она ледяным тоном. — Моя племянница будет жить в подвале только в том случае, если в этом подвале есть винный погреб урожая 1945 года и шелковые простыни от Hermes. Ты что, Жан-Пьер, перепил дешевого бордо?

— Но Анри говорит — страдание рождает искусство! — не унимался француз. — Ей нужно пожить среди крыс и пить только воду из-под крана!

— Слушай сюда, инфузория-туфелька, — Элеонора встала в полный рост, сверкая шелковым халатом. — Единственное страдание, которое грозит этой девочке — это если у неё разрядится айпад или если я запрещу ей заказывать десерты. Страдание в Европе сейчас стоит слишком дорого, у нас на него нет времени. Либо вы селите её в «Риц», либо я рисую на тебя шарж, где ты занимаешься любовью с багетом, и отправляю его во все газеты Франции. Понял?

Француз икнул и попятился.

— Но... концепция...

— Концепция у нас одна: мы забираем ваши деньги и тратим их на то, что нас радует, — Элеонора повернулась к Веронике. — Ника, детка, иди собери свои шмотки. И не забудь тот рисунок, где ты изобразила Артемия в виде глиста. Мы продадим его французам как «аллегорию на экзистенциальный кризис мужского эго».

В этот момент телефон Элеоноры разразился звонком. Это был папа Вероники.

— Нора! — орал он в трубку. — Мне звонили из опеки! Сказали, ты устроила в галерее притон для малолетних экстремистов и продаешь картины с изображением моего начальника в виде Квазимодо! Я сейчас приеду и заберу её!

Элеонора вздохнула и посмотрела на Веронику:
— Твой отец решил поиграть в ответственного родителя. Видимо, у него в офисе отключили интернет, и ему стало скучно.

— Тетя , я не хочу к папе! — Вероника демонстративно плюхнулась на ковер. — Там скучно, там нужно убирать в комнате и нельзя называть директора школы «биомусором»!

— Спокойно, — Элеонора поправила тюрбан. — Жан-Пьер! Хочешь «перчинку» для выставки? Сейчас сюда приедет разъяренный представитель среднего класса. Бери камеру, будем снимать арт-объект «Столкновение титана и деспота». Вероника, быстро мажь лицо углем, делай вид, что я заставляю тебя работать в кандалах.

— А кандалы есть? — оживился Жан-Пьер.

— Кандалов нет, но есть мои браслеты от Cartier, они весят примерно так же, — Элеонора схватила телефон. — Алло, Малик? Да, мой золотой массажист. Бери свои иголки и заходи через черный ход. У нас намечается сеанс экзорцизма для моего брата. И захвати ту мазь, которая пахнет серой. Мы будем убеждать налоговую и папашу, что мы здесь вызываем демонов творчества, а не просто рубим бабло на детских травмах.

Когда через 10 минут в дверь ворвался отец Вероники, он застал эпичную картину: Жан-Пьер лежал на полу и рыдал от «восторга», Вероника в кандалах-браслетах рисовала на стене огромный глаз, а Элеонора в клубах благовоний читала вслух прайс-лист на французскую недвижимость.

— Что здесь происходит?! — вытаращился отец.

— Мы изгоняем из неё дух МГИМО, Лёня! — пафосно провозгласила Элеонора. — Не мешай, иначе прокляну и лишу наследства твоих будущих внуков. Кстати, ты отлично выглядишь. Это что, костюм из прошлогодней коллекции? Как ты в нем вообще дышишь, это же социальное самоубийство!

Отец замер, не зная, то ли вызывать психиатрическую помощь, то ли просить у сестры автограф. Элеонора подмигнула Веронике: шоу продолжалось, а перца в этой кастрюле хватило бы на весь Париж.
Отец Вероники, Лёня, стоял посреди гостиной с таким выражением лица, будто у него на глазах только что сожгли его пенсионные накопления и посыпали пеплом его любимый фикус.

— Элеонора, ты совсем с катушек съехала? — выдавил он, глядя на Малика, который в этот момент старательно окуривал Веронику какими-то палочками, пахнущими горелыми носками и амбициями. — Какое «изгнание духа МГИМО»? У ребенка аттестат горит, а ты её кандалами из Tiffany обвешала!

— Это Cartier, неуч, — Элеонора даже не повернула головы, продолжая подкрашивать губы цветом «Кровь бывших мужей». — И не ори. Ты распугиваешь моё вдохновение и сбиваешь Жан-Пьеру творческий экстаз. Посмотри на него, человек впервые в жизни увидел живого представителя российской бюрократии и теперь думает, что это инсталляция «Крах мезозоя».

Жан-Пьер, почуяв момент, выставил перед собой телефон и начал снимать Лёню.
— О-о-о, этот гнев! Этот галстук, завязанный так туго, что мысли не могут покинуть черепную коробку! Мадемуазель Вероника, рисуйте! Рисуйте своего отца в образе Спящего чиновника, которого целует в лоб налоговая декларация!

— Вероника, марш домой! — Лёня попытался схватить дочь за руку, но Вероника, вдохновленная присутствием тети, артистично отшатнулась и зашипела, как обиженная кобра.

— Не трогай меня, отец! — пафосно выкрикнула она. — Моя душа теперь принадлежит Парижу и концептуальному хаосу! Ты хочешь запереть меня в кабинете с фикусом и кулером, но я рождена, чтобы рисовать баклажаны и унижать Артемия на международном уровне!

— Какой баклажан? Кто такой Артемий?! — Лёня начал багроветь так стремительно, что Элеонора обеспокоенно присмотрелась к нему.

— Малик, плесни ему в лицо водой. Нет, не той из-под крана, возьми вон ту, из ледника, за сорок евро бутылка. Пусть почувствует вкус роскоши, перед тем как вернется в свой офис перебирать скрепки.

Малик с готовностью плеснул. Лёня замер, обтекая элитной влагой, и на секунду в пентхаусе стало тихо.

— Значит так, — Элеонора подошла к брату вплотную, обдав его ароматом парфюма и непоколебимой уверенности. — Послушай меня, жертва дресс-кода. Твоя дочь за вчерашний вечер заработала больше, чем ты за квартал. Если ты её сейчас заберешь в свою панельную реальность, я подам на тебя в суд за препятствование экономическому росту таланта. К тому же, Париж оплачивает всё. Ты же любишь слово «халява»? Так вот, это она, только в профиль и с круассанами.

Лёня посмотрел на чек, который Элеонора небрежно вытащила из декольте, и его гнев начал медленно трансформироваться в легкое замешательство, а затем — в жадность, смешанную с уважением.

— Десять тысяч?.. Евро? — прошептал он. — За рисунок, где завуч похожа на рыбу-каплю?

— Это «рыба-капля в океане безразличия», папа, — поправила Вероника, вытирая уголь с лица. — Ты ничего не понимаешь в современном искусстве.

— Короче, Лёня, — Элеонора подтолкнула брата к выходу. — Иди домой, выпей валерьянки и скажи жене, что дочь в надежных руках. Я научу её главному: как продавать свою ненависть к миру так, чтобы на это можно было купить небольшой остров. А ты... ты можешь прислать список своих врагов, Вероника их нарисует, и мы сделаем серию «Враги народа в стиле ню».

Когда дверь за Лёней захлопнулась, Элеонора облегченно выдохнула и сорвала золотую маску.

— Уф. Родственники — это самый тяжелый вид перформанса. Вероника, выкинь эти браслеты, они натирают. Жан-Пьер, хватит валяться, у нас самолет через три часа. И если в Париже нас не встретит лимузин цвета «розовый закат над трупом врага», я устрою тебе вторую французскую революцию прямо в аэропорту.

— А мне можно будет взять с собой тот рисунок с Артемием? — спросила Вероника, собирая краски.

— Детка, мы сделаем из него принты на футболках и будем продавать их парижским хипстерам как «символ упадка патриархата», — Элеонора подмигнула. — Поехали. Париж еще не знает, что к нему едут две фурии, одна из которых рисует как демон, а вторая тратит деньги как богиня.

Вероника улыбнулась. Жизнь определенно налаживалась, а где-то в школе икал один Артемий, даже не подозревая, что скоро его баклажаноподобное лицо украсит витрины на Елисейских полях.

Следующие два дня в пентхаусе превратились в филиал ада, смешанного с художественной мастерской. Элеонора Витальевна, сменив статус «светской львицы» на «арт-директора», носилась по дому в шелковом халате, раздавая указания и критикуя творческий процесс.

— Нет, Вероника, это не гнев, это нытьё! — возмущалась она, глядя на набросок учительницы математики. — У неё глаза должны выражать полное отсутствие личной жизни и ненависть к теореме Пифагора! Добавь больше желчи! И не забудь про родинку на носу — она должна быть похожа на кратер вулкана!

На третий день, когда работы были готовы и упакованы в дорогие папки, приехал курьер от Марка. Но вместо того, чтобы просто забрать рисунки, он привез уведомление: в галерею собирается нагрянуть с проверкой какая-то комиссия по защите прав несовершеннолетних — кто-то из «доброжелателей» пожаловался, что в галерее выставляют «депрессивный и асоциальный контент».

— О, началось, — Элеонора сделала глубокий вдох, явно наслаждаясь предстоящей перепалкой. — Вероника, переодевайся. Надевай то свое худшее худи, которое выглядит так, будто ты живешь под мостом. Будем изображать жертв системы.

— Зачем?

— Потому что жалость — это валюта, которую нельзя обесценить.

Через час в галерею вошла представительная делегация: женщина в строгом костюме с лицом, которое, казалось, никогда не знало радости, и двое сопровождающих с папочками.

— Мы получили сигнал о жестоком обращении с ребенком, — заявила дама, грозно озираясь на развешанные на стенах рисунки, где директора и учителя выглядели как монстры из кошмаров. — Это что за садизм? Ребенок явно находится под психологическим давлением!

Элеонора, которая до этого момента стояла в тени, картинно вышла вперед, обнимая Веронику за плечи. Девочка, надо отдать ей должное, по команде тети тут же изобразила на лице выражение глубокой экзистенциальной скорби.

— Добрый день, — пропела Элеонора, прижимая платочек к глазам. — Я тетя этой несчастной девочки. Она рисует, чтобы хоть как-то выразить ту боль, которую ей причиняет современная система образования. Мы пытались водить её к психологам, но они лишь выписывали таблетки, которые лишают её вдохновения!

Женщина из комиссии замешкалась.

— Но это же... оскорбительно для педагогов.

— Педагогов? — Элеонора драматично рассмеялась. — Дорогая моя, эти рисунки — это крик души поколения! Вы хотите запретить самовыражение? Это же нарушение прав человека! У меня есть адвокат, который специализируется на международных скандалах, и поверьте, если вы попытаетесь цензурировать творчество ребенка, завтра ваши фамилии будут на первых полосах всех газет в заголовках «Государственные чиновники душат искусство».

Комиссия начала пятиться. Никто не хотел становиться героем скандала.

— Мы просто... мы должны проверить условия проживания, — промямлила дама.

— Милости просим! — Элеонора расцвела. — У нас в пентхаусе как раз завтра фуршет для коллекционеров. Приходите, посмотрите, как мы «издеваемся» над ней: фуа-гра, уроки французского и отсутствие всякого контроля. Кстати, у вас есть дети? Может, им тоже нужно выразить свою ненависть к системе? Я помогу.

Когда комиссия позорно ретировалась, Марк, стоявший в углу, вытер пот со лба.

— Элеонора, ты монстр. Ты только что превратила проверку в рекламную акцию.

— Бизнес, Марк, чистый бизнес, — она обернулась к Веронике. — Ну что, «жертва системы», как тебе мой перформанс?

Вероника, которая до этого едва сдерживала смех, наконец прыснула:

— Тетя Лёля, вы были бесподобны! Особенно момент с «международным скандалом».

— Запомни, — Элеонора подмигнула племяннице, — если мир пытается навязать тебе свои правила, главное — не играть по ним, а переписать их под себя. А теперь пошли отсюда. У нас вечером визит к одному коллекционеру, который обожает всё «асоциальное». Он обещал купить всю серию, если ты при нем нарисуешь шарж на его бывшую жену.

— А я знаю, как она выглядит?

— Я тебе покажу её фото в соцсетях. Она выглядит как женщина, которая явно заслуживает того, чтобы стать объектом искусства. Поехали, у меня как раз закончилось вино, а я чувствую, что сегодняшний вечер потребует усиленного употребления.

Вероника шла по улице, чувствуя себя не подростком, которого «сдали» на передержку, а полноправным участником преступного (и очень прибыльного) заговора. В конце концов, быть «трудным подростком» в компании Элеоноры Витальевны оказалось куда интереснее, чем сидеть в школе и учить даты правления императоров.
Вечером в пентхаусе царила атмосфера «светского арт-салона»: повсюду эскизы, пахло дорогим парфюмом и амбициями. Элеонора как раз объясняла Веронике, почему у бывшего мужа-миллионера нужно забирать картины в качестве компенсации за моральный ущерб, когда в дверь позвонили.

На пороге возник «бывший» — Артемий, 16-летний «альфа-самец» с прической, на которую он тратил больше лака, чем строители на укрепление фундамента.

— Вероника? — он окинул взглядом интерьер, явно оценивая, не прогадала ли она с выбором тети. — Я слышал, ты стала... художницей? Позёрство. Ты же всегда была серой мышкой, которую я даже в свой «закрытый чат» для элиты класса не добавлял.

Элеонора, которая в этот момент примеряла колье, замерла. Она медленно повернулась, прищурив глаз, как снайпер, оценивающий цель.

— Это что за недоразумение? — спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Вероника, дорогая, у тебя в доме завелись грызуны? Нужно вызвать дезинсекцию.

— Тетя Лёля, это Артемий, — Вероника сжалась. — Тот самый.

Элеонора моментально поняла, о ком речь. Вероника до этого рассказывала ей ту историю: как этот «принц» публично заявил в столовой, что она «пародия на человека», выложил в общий чат её неудачное фото с брекетами и заставил всех одноклассников смеяться над тем, что она носит небрендовые кеды. Вероника тогда неделю не выходила из комнаты, рыдая в подушку.

— А, — Элеонора улыбнулась так, что у Артемия должны были задрожать колени. — Тот самый «интеллектуал», который считает, что самоутверждение за счет других — это вершина харизмы? Входи, Артемий. У нас как раз открылся кружок «Унижения для начинающих».

— Я пришел забрать её, — Артемий сделал шаг вперед. — Она теперь популярна, может, от неё будет какая-то польза.

Вероника решилась:
— Ты тогда сказал при всех, что я «дешевка, чье место в мусорном баке», и что у меня лицо, как у недоделанного скетча! Ты сделал меня посмешищем всей параллели!

Элеонора подняла руку, призывая к тишине.
— Так-так. «Мусорный бак»? «Недоделанный скетч»? Очень интересно. Марк, — она окликнула галериста, который сидел в гостиной, — иди сюда, у нас тут натурщик нарисовался. Бесплатный.

— Что? — Артемий попятился.

— Вероника, — Элеонора указала на планшет, — покажи ему, как ты рисуешь. Артемий, стой смирно. Если дернешься — я скажу службе безопасности, что ты пытался украсть мою коллекцию антикварных вилок.

Вероника, вдохновленная поддержкой тети, подошла к планшету. Она начала рисовать. С каждой секундой Артемий на экране превращался в нечто... скажем так, биологически неоднозначное. Она добавила ему ослиные уши, непропорционально большой нос в форме баклажана и прыщ, который по композиции напоминал Звезду смерти.

— Теперь, — Элеонора взяла телефон, — я выложу это в те самые чаты, где ты её травил. Под заголовком: «Официальный портрет школьного клоуна Артемия». И поверь, мой Instagram читает вся элита города, включая твоих родителей, которые очень не любят, когда их фамилию склоняют в контексте «клоунады».

Артемий побледнел.
— Вы... вы не можете! Это клевета!

— Это не клевета, это искусство! — отрезала Элеонора. — А теперь, дорогой, либо ты извиняешься так, чтобы у тебя голос сел, либо я отправляю этот скетч на печать и расклеиваю его на всех дверях вашей гимназии завтра утром.

Артемий, понимая, что против Люсьен-Элеоноры он — просто пыль в дизайнерском лофте, пробормотал извинения, запинаясь на каждом слове.

— Громче! — скомандовала Элеонора. — Я не расслышала! Ты не «баклажан», ты должен звучать как осознавший свою ничтожность субъект!

Когда Артемий, красный как рак, вылетел из пентхауса, Вероника сидела на диване, не веря своему счастью.

— Тетя Лёля... это было самое прекрасное, что я видела в жизни!

— Запомни, Вероника, — Элеонора залпом допила просекко, — никогда не позволяй маленьким людям заставлять тебя чувствовать себя маленькой. Если кто-то пытается тебя унизить, просто делай это масштабнее. А теперь, марш к планшету. Нам нужно довести этот портрет до совершенства. Добавим ему на лоб надпись «Я — ошибка природы». Клиенты галереи обожают самоиронию... ну, или иронию над другими.

Вероника рассмеялась, глядя, как на экране у Артемия вместо волос появляются кудряшки в форме бананов. Кажется, её «бывший» только что стал главной звездой предстоящей выставки.
Выставка «Дети против системы» проходила в том самом галерейном пространстве, которое обычно напоминало операционную, но сегодня выглядело как поле боя. На стенах висели шаржи на директоров, завучей, Артемия (под названием «Артемий в натуральную величину — 0% интеллекта») и прочих «одаренных» личностей.

Элеонора нарядилась в платье, в котором можно было бы принимать парад победителей, и сжимала в руке бокал с шампанским, как оружие. Вероника, в строгом пиджаке, купленном тетей, выглядела как юный диктатор, пришедший захватить этот мир.

— Смотри, — шептала Элеонора, — вон тот толстяк в костюме — глава крупнейшего холдинга по производству школьной формы. Сейчас он подойдет к картине, где директор ест ученика, и у него случится когнитивный диссонанс.

Толстяк подошел. Посмотрел. Побагровел. А потом внезапно расхохотался.

— Черт возьми, — сказал он, обращаясь к Веронике. — Это же мой классный руководитель! Один в один! Вы просто гений, юная леди. Сколько?

— Десять тысяч евро за оригинал, — не моргнув глазом, выпалила Элеонора. — И это только потому, что у нас сегодня благотворительный вечер в пользу развития... э-э... нервной системы подростков.

Толстяк, не торгуясь, выписал чек.

Но настоящий цирк начался, когда в зал ввалилась делегация критиков в водолазках и очках с роговой оправой. Они начали ходить вокруг картин, делать умные лица и издавать звуки вроде «гм-м-м» и «прелюбопытно».

— В этом есть что-то от позднего Ван Гога, смешанного с яростью уличного граффити! — заявил один из них, тыча пальцем в портрет Артемия-баклажана. — Эта деформация черт лица... это протест против конформизма! Мы видим здесь крик! Крик поколения, которое отвергает шаблоны!

Вероника толкнула Элеонору локтем в бок и прошептала:
— Скажи им, что это просто парень, который обижал меня в школе.

— Молчи, дурочка! — шикнула Элеонора. — В искусстве важно не то, что ты рисовала, а то, какую чушь придумают критики. Слушай: «Это исследование природы микроскопических эго».

Вероника кивнула и с самым серьезным видом произнесла:
— Я исследовала концепцию «пустоты внутри лакированной прически».

Критики замерли в экстазе. Один из них, представитель престижной арт-группы из Парижа, тут же достал визитку.

— Мадемуазель, мы хотим предложить вам контракт. Персональная выставка в Париже. Мы оплатим всё: перелет, проживание, ваши капризы. Вы станете голосом новой эпохи!

Вероника посмотрела на Элеонору. Та едва заметно кивнула, поправляя свое колье.

— Только при одном условии, — заявила Вероника, вспомнив уроки тети Лёли. — Мой агент — Элеонора Витальевна. И она требует двойной гонорар за моральный ущерб, нанесенный мне моим бывшим одноклассником, который теперь станет лицом рекламной кампании в Европе.

Парижанин даже не вздрогнул.
— Согласны. Баклажан — это новый черный!

Когда толпа схлынула, Элеонора прижала Веронику к себе — так крепко, как только позволяли её дизайнерские украшения.

— Ну что, «художница», как ощущения? Ты только что продала оскорбление Артемия за стоимость хорошего автомобиля.

— Тетя Лёля, вы были правы! Рисование — это власть! А теперь, когда мы едем домой? Я хочу заказать пиццу и нарисовать нашего курьера, который вечно привозит холодную еду.

— Только если добавишь ему уши как у слона, — усмехнулась Элеонора. — И знаешь что? Давай завтра купим тебе «Майбах». В смысле, игрушечный. Пока. А настоящий... настоящий ты нарисуешь на холсте, чтобы все видели, на чем ты будешь ездить, когда мы закончим завоевывать этот рынок!

Вероника расхохоталась. Впервые в жизни она чувствовала, что мир — это не скучная клетка, а огромный, яркий холст, на котором она — главный художник, а тетя Лёля — лучший арт-директор в истории.

— Поехали, — скомандовала Элеонора. — А то у меня уже началось голодание по устрицам. И не забудь захватить тот чек, мы его обмоем так, что у официантов челюсти отвиснут!

— Элеонора Витальевна, это Вероника. Вероника, это твоя тетя, — проговорил брат в трубку и тут же нажал «отбой», словно боялся, что Элеонора прострелит динамик на расстоянии.

Девочка лет четырнадцати, с волосами цвета выцветшего розового фламинго и в оверсайз-худи, в котором можно было спрятать небольшую семью беженцев, стояла на пороге пентхауса и жевала жвачку с таким видом, будто оценивала стоимость антиквариата на предмет того, как быстро он сгорит.

— Входи, — Элеонора небрежно махнула рукой с таким количеством колец, что рука казалась утяжеленной для тренировок по боксу. — Только кроссовки свои об ковер не вытирай, он стоит как твое обучение в вузе, который ты, судя по цвету волос, планируешь закончить через лет пятьдесят.

Девочка молча прошла, плюхнулась на дизайнерское кресло и сразу же вытащила телефон.

— У меня правило одно, — сказала Элеонора, наливая себе в хрустальный бокал ледяной просекко. — В этом доме не ноют. Если тебе скучно — иди пересчитай все кристаллы на люстре. Если ты хочешь есть — в холодильнике фуа-гра, микроволновка и курьер, который знает мой номер наизусть. Если у тебя случится экзистенциальный кризис — делай это тихо, в ванной, там звукоизоляция как в бункере у Путина.

— А вай-фай? — спросила Вероника, не поднимая глаз от экрана.

— Пароль — «Янебудупортитьжизньтете». Без пробелов.

— Смешно, — буркнула девочка.

— Смешно будет, когда ты поймешь, что я заблокировала все сайты, кроме образовательных и тех, где продают садовый инвентарь. Это моя месть за то, что мне пришлось отменить поездку в Монако.

Вероника опешила.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Завтра в семь утра идем пересаживать бонсаи. У тебя будет шанс узнать, почему японцы так любят страдания.

Следующие три дня прошли в режиме «холодной войны». Вероника пыталась демонстративно вздыхать, но Элеонора перекрывала её вздохи громким прослушиванием оперных арий, под которые она делала зарядку, не снимая шелкового халата от кутюр.

На четвертый день, когда Элеонора вернулась из салона с новым цветом волос («оттенок отчаяния бывших любовников»), она застала Веронику на кухне. Девочка пыталась самостоятельно приготовить пасту, но вместо итальянского шедевра у неё получался гудрон.

— Ты убиваешь сковородку, — констатировала Элеонора. — Отойди. Уступи место профессионалу.

Они молча готовили. Когда паста была готова, Элеонора выставила на стол бутылку детского шампанского (для антуража) и посыпала всё пармезаном.

— Почему ты такая... странная? — спросила Вероника, наворачивая макароны. — Мама говорила, ты злая ведьма.

— Твоя мама — женщина с ограниченным воображением, — Элеонора картинно поправила прическу. — Я не ведьма, я просто человек, который слишком дорого заплатил за право не притворяться хорошей. Слушай сюда, малявка. Тебе четырнадцать. Это тот самый возраст, когда кажется, что весь мир — это декорация к твоей личной трагедии. Но поверь, декорации меняются быстрее, чем ты успеешь выкрасить волосы в зеленый.

— И что делать?

— Учиться красиво разворачиваться, когда декорации падают, — Элеонора подмигнула. — Завтра мы идем в ГУМ. Я покажу тебе, как выбирать сумки так, чтобы продавцы думали, что ты владеешь их кварталом. А потом ты мне расскажешь, почему все твои одноклассники — идиоты. У меня как раз есть свободный час для сплетен.

Вероника впервые за неделю улыбнулась.

— А можно я возьму ваш телефон? Хочу сделать селфи в зеркале в прихожей.

— Только если заблюришь мои морщины, — отрезала Элеонора. — У меня репутация женщины, которая стареет только в Photoshop.

Вечером, когда Вероника заснула в гостевой спальне, Элеонора написала своему брату сообщение: «Твой проект "Трудный подросток" принят в работу. С тебя ящик коллекционного вина. P.S. Она не так безнадежна, как твоя жена».

И, довольная собой, пошла делать вечерние процедуры. В конце концов, в четырнадцать лет нужно иметь пример для подражания, а у Вероники теперь был самый лучший — она сама, только с более дорогими украшениями.

Утро в пентхаусе началось с того, что Элеонора Витальевна ввалилась в комнату Вероники, одетая так, будто собиралась не в ГУМ, а на свержение правительства в Монако: тюрбан, солнцезащитные очки в пол-лица и кашемировое пальто цвета «кризис среднего возраста».

— Подъем, розовое недоразумение, — скомандовала она, стягивая с девочки одеяло. — В ГУМе сегодня распродажа для тех, кто понимает толк в хорошем вкусе. Если мы опоздаем, придется толкаться с людьми, которые выбирают одежду по принципу «лишь бы не жмёт».

Вероника, протирая глаза, недоуменно уставилась на тетю.

— А я во что оденусь? У меня только оверсайз-худи и рваные джинсы.

— Это и есть твой «аутфит», — Элеонора придирчиво осмотрела племянницу. — Только заправь эту мешковину в джинсы, надень мои винтажные очки, и мы скажем, что ты — начинающий арт-директор из Берлина, который ненавидит моду, поэтому выглядит как бродяга. В этом весь шик.

В ГУМе Элеонора двигалась сквозь толпу, как ледокол «Ленин» сквозь льды Арктики. Продавцы, едва завидев её характерный взмах руки, тут же бросали других клиентов и кидались к ней с поклонами.

— Смотри и учись, — шептала она, пока Вероника с опаской рассматривала ценник на сумку, равный стоимости подержанной машины. — Никогда не спрашивай «сколько это стоит». Если ты спросила цену, значит, ты её не можешь себе позволить. Спрашивай «есть ли эта модель в цвете, который не оскорбляет мое зрение».

В какой-то момент Вероника, осмелев от эликсира власти, который источала её тетка, указала на витрину:

— Тетя Эль, а вот эта штука... она же ужасная. В ней даже в гроб ложиться — моветон.

Элеонора остановилась, приподняла очки и посмотрела на племянницу с таким выражением лица, будто та только что процитировала Канта.

— Внучатая племянница, — одобрительно хмыкнула она. — Браво. Твоя мать в твоем возрасте краснела от одного упоминания слова «ценник», а ты уже критикуешь бренды уровня люкс. Пойдем, я куплю тебе что-нибудь приличное, чтобы ты перестала выглядеть как жертва распродажи в секонд-хенде.

Они купили Веронике несколько вещей — не потому, что нужно было, а потому что Элеонора поспорила с продавцом, что «девочка сможет носить этот авангардный пиджак так, что у соседей по элитному дому случится инфаркт от зависти».

Затем был обед. Элеонора заказала себе устриц, а Веронике — «все, что есть в меню из картошки, но подать это на серебряном подносе, чтобы жизнь медом не казалась».

— Ну так что, — начала Элеонора, постукивая ногтем по бокалу. — Ты же здесь не просто так. Твой папаша сказал, что у тебя «трудный период». Что там? Кто-то не оценил твой музыкальный вкус или очередной мальчик в школе оказался недостаточно интеллектуален?

Вероника замялась, глядя в тарелку.

— Папа хочет, чтобы я шла в лицей при МГИМО. А я хочу в художку. Они говорят, что рисование — это не профессия.

Элеонора подавилась оливкой.

— В МГИМО? Боже, какой моветон. Там же выпускают только людей с лицами, которые забыли, как улыбаться, и репутацией, которую нужно полировать каждый год. Рисовать — это прекрасно. Рисование — это власть. Если ты умеешь рисовать, ты можешь нарисовать себе и деньги, и жизнь.

Она наклонилась вперед.

— Знаешь, что мы сделаем? Ты будешь рисовать. А чтобы твои родители не ныли, мы устроим из твоего «хобби» бизнес. Завтра мы идем в галерею к моему знакомому — он редкий мерзавец, но ценит искусство. Я скажу, что ты — моя протеже, новая звезда андеграунда. Посмотрим, сколько они предложат за твои эскизы.

Вероника широко открыла глаза.

— Правда?

— Я никогда не шучу с деньгами и с будущим, — отрезала Элеонора. — Но уговор: если твои картины будут выглядеть как детский лепет, я сдам тебя обратно родителям, а ты пойдешь в свой МГИМО и будешь учить китайский до посинения. Условия понятны?

— Понятны! — Вероника вскочила со стула.

— Садись, — Элеонора поправила тюрбан. — И доешь картошку. У нас еще по плану визит в бутик, где продавцы должны мне за то, что я не разнесла их репутацию в пух и прах в прошлом году. День только начинается.

Вероника впервые почувствовала, что жизнь — это не скучная школа и вечно недовольные предки, а игра, в которой можно забрать главный приз, если у тебя есть такой «наставник», как тетя Элеонора.
Галерея «Авангард-Плюс» выглядела так, будто её интерьер проектировал человек, чья единственная цель в жизни — вызвать у посетителя чувство глубокой неполноценности. Белые стены, пустой пол и пара стульев, которые стоили дороже, чем почка среднего класса.

Элеонора вошла в зал, цокая каблуками по бетонному полу, как главнокомандующий, принимающий парад. Вероника, одетая в новый «авангардный» пиджак, который они купили накануне, плелась сзади, вцепившись в папку с рисунками, как в щит.

Хозяин галереи, Марк — человек с бородкой, которая явно была острее его интеллекта, — выплыл из подсобки, завидев Элеонору.

— Элеонора, дорогая! Вы сегодня в цвете «смерть завистникам», — пропел он, пытаясь поцеловать ей руку. Она ловко увернулась.

— Меньше патоки, Марк. Мы здесь по делу. Это Вероника. Она рисует. Не так ужасно, как твои экспонаты, но достаточно дерзко, чтобы ты захотел это продать.

Марк скептически оглядел девочку.
— Рисует? Милая, сейчас все рисуют. Нейросети делают это лучше, быстрее и не просят обед из устриц.

Вероника почувствовала, как внутри закипает привычная обида, но Элеонора опередила её:

— Нейросети не обладают социопатией и юношеским максимализмом, Марк. В них нет боли. А вот в её работах есть ненависть к школьной программе и легкое презрение к современному дизайну. Открой папку.

Вероника дрожащими руками вытащила первый лист. Это был графический набросок: карикатурное изображение типичного школьного директора, чей галстук медленно превращался в удавку из бесконечных формул. Линии были резкими, злыми и пугающе точными.

Марк замолчал. Он долго рассматривал рисунок, потом перевернул его, посмотрел на свет, потом снова на Веронику.

— У неё неплохая техника, — буркнул он, пряча за этим «неплохо» явное восхищение. — Но это слишком... протестно. Кто это купит?

— Это купят те, у кого есть дети в элитных гимназиях и кому осточертело видеть, как их чада превращаются в офисный планктон, — отрезала Элеонора. — Ты повесишь это в центральном зале. Назовем выставку «Дети против системы: манифест 14-летних». И цена будет... — она назвала сумму, от которой Вероника чуть не лишилась чувств.

— Это грабеж! — возмутился Марк.

— Это маркетинг, — поправила его Элеонора. — Если поставишь дешево, подумают, что это студенческие каракули. Если дорого — решат, что это новый культовый арт-объект. Ты же мастер продаж, Марк. Или ты разучился впаривать воздух?

Марк посмотрел на Элеонору, потом на злобную физиономию директора на рисунке, и его глаза хищно блеснули.

— Хорошо. Но мне нужно еще пять таких же злых работ к пятнице.

— Справишься? — спросила Элеонора у Вероники, даже не глядя на нее.

— За три дня успею, — выпалила девочка, внезапно почувствовав прилив какой-то дикой, пьянящей энергии.

— Умница, — Элеонора повернулась к выходу. — Марк, если ты попытаешься зажать процент или обидеть мою племянницу, я проспонсирую выставку твоего конкурента через дорогу. А ты знаешь, как я умею портить репутацию. У меня в контактах есть все ресторанные критики города.

Выйдя на улицу, Вероника выдохнула:
— Тетя Лёля, вы правда... как вы это делаете? Он же только что хотел меня выгнать!

— Милая, люди не покупают искусство. Они покупают уверенность. Если ты ведешь себя так, будто ты — гений, тебе поверят даже самые отъявленные снобы. Главное — никогда не извиняйся за свой талант.

Они остановились у кофейни. Элеонора посмотрела на племянницу, чьи глаза теперь горели совсем не подростковой тоской, а азартом.

— Знаешь, — сказала Элеонора, заказывая двойной эспрессо. — Кажется, мы с тобой неплохая команда. Ты создаешь хаос, а я продаю его задорого. Поехали домой, у тебя работы много. Нужно дорисовать завуча.

— А завуч будет еще злее? — спросила Вероника.

— Если хочешь, чтобы он стоил в два раза дороже, — улыбнулась Элеонора, — сделай так, чтобы у него из ушей шла настоящая кровь. В искусстве главное — детали.

Пацанва, я нашёл богиню развода - Жа Жа Габор.

"также стала одной из наиболее заметных звёзд светской жизни. Её чувство юмора, экстравагантность и склонность к громким скандалам и сенсациям позволили ей сохранить свою популярность вне зависимости от перипетий своей кинокарьеры."

Была девять раз замужем, семь раз разводилась, а один брак был аннулирован:

· Бурхан Бельге (1937—1941) (развод)

· Конрад Хилтон (10 апреля 1942—1947) (развод)

· Джордж Сандерс (2 апреля 1949 — 2 апреля 1954) (развод)

· Херберт Хатнер (5 ноября 1962 — 3 марта 1966) (развод)

· Джошуа С. Косден-мл. (9 марта 1966 — 18 октября 1967) (развод)

· Джек Райан (21 января 1975—1976) (развод)

· Майкл О’Хара (27 августа 1976—1982) (развод)

· Фелипе де Альба (13 апреля 1983 — 14 апреля 1983) (брак аннулирован)

· Фредерик Принц фон Анхальт (с 14 августа 1986 до конца жизни)

Скажи честно, лучше .уй под фрезу или быть её 10 мужем?

Источник, мой телеграмм: Герцог Австрийский. Подпишись

Ленка на Ленку, Ромка на Ленку, Полинка на Ленку 🤣🤣и только деда Ди, расстегнул ширинку и ходит помахивает 🤣🤦‍♀

Этот греческий островок поражал безмятежностью. Ни туристов, ни отелей, даже населения мало, потому что места нет. Да и воды нет, никакой: в результате деятельности человека островок окружило сушей, все перешейки сомкнулись. Теперь пресную искать приходится, чем наша международная команда и занимается.

Я бродил там, где раньше билась адриатическая волна, примеряя схемы узбекских арыков к зарослям папоротника. Смутно догадываясь инженерским умом, что воды тут полно.

Услышав звонкий хруст, приостановился — и возликовал. От участка кустарника отделилась девушка в "древнегреческом брендовом". Тунике, упирающейся в сандалии с оплёткой до коленок. Она грызла большую морковку, мурлыкала "Эту сумочку муж купил, эти часики муж купил", со смехом смотря и на сумочку, и на часики, и вообще имела счастливый вид моей первой жены. В те редкие минуты, когда она не питалась мной, а была недолго сыта. И возвращалась с покупками, успешно потратив мои, свои, наши плюс кредитные деньги..

Появление исключительно моего типа женщины-гарпии, пока прячущей хищный клюв за тонким носиком в невинных веснушках, на греческом островке было воспринято как знак свыше. Молния Зевса! Я сделал охотничью стойку, послав всю безмятежность этого уголка вместе с арыками (и долгами после развода) в царство Аида.

Будучи мне по плечо, морковница показалась больше веганкой-пронырой, чем мясоедной гарпией, бывшей мне аж до ключиц. Русская девушка, дипломатическая дочь, приставленная к нашей группе консультантом от посольства, всем духом соответствовала родной стране. Лишь тело её немного заблудилось.

Греческим она владела на уровне рынков и магазинов, очень по-русски покрывая эмоциями и жестами недостаток слов. Образования пока не имела, хоть и училась в двух вузах сразу, и ещё в третьем онлайн. О цели нашей работы "консультант" имела самое бледное представление, однако энергично объясняла мне, что раз засухи здесь нет, значит "вся вода внутри, под островом".

Рассуждая без всякого участия мозга о бурении скважин, она ела очередную морковку, присланную бабушкой из России, и явно путала меня то ли с менеджером какого-нибудь бутика, то ли с немножко душевнобольным.

Обстебала мой заход про мужа, который всё купил, сказав, что ей всё покупает папа, но я тоже могу сделать доброе дело. Подарить что-то. Например, к этому комплекту очевидно не хватает чалмы или тюрбана. Она покажет, какие ей нравятся — а я сам выберу! Такая свобода действий захватывает, правда же?

А в обмен на подарок она со мной поужинает. Не в этой дыре!! Вы что, глупый? (Я бешено отрицал эту истину.) На большом острове, в ресторане прямо в море. Столик она закажет, так и быть. (Я униженно благодарил.) После мне было позволено оплатить тюрбан со своей карты, чтобы она сейчас смогла его забрать. "Так выйдет быстрее, да и выберете вы не то, я уже вижу..." Противопоставить мне оказалось нечего.

На прощание меня чмокнули в подбородок, куда дотянулись на носочках с обхватом меня в очень интересной области. Угостили последней морковкой из торбочки и выразили, что я — хороший мальчик. И такой смешной, хвала Посейдону! После чего русые волосы, виноградной спелости глаза и носик с хихикающими веснушками стали отдаляться. Я тоже сделал пару жалких шагов на чистом достоинстве, но упал на стеной стоявшие кусты, из которых она появилась. Там не было прохода, да и мне нужно в другую сторону! Встав и развернувшись, не подчиняясь мизеру воли, я посмотрел ей вслед. И встретил её прямой ироничный взгляд, очень тревожный для меня — ибо очень умный.

Девушка излучала сияние цвета морской волны. Эти лучи сходились вокруг меня, обводя мой силуэт и проникая в землю подо мной. Она разомкнула рот. Не шевеля губами, не смещаясь сама, моя морковница посылала звуковую волну. Я услышал сначала мелодию, похожую на известный больше по каверам, чем по опере, "Плач Ярославны". А потом уже слова. Какие-то и угнетающие тебя, не имеющего величины. И тут же возбуждающие, вливающие тебя по клеточкам в нечто единое и могущественное.

Не распыляясь на атомы, я вбирал и отдавал силу, с которой не был и не буду дружески знаком. Просто я являюсь, оказывается, её частью. Но это бессмертное знание тщетно в моей текущей роли...

Она пропела что-то про поток из-под ног и без всякого перехода отвратительно крикнула, словно выключив дорожку с мелодией. Всё безумнее крича, штопором ввинчивая звук в твердь, где я стоял, незримая мне больше "она" подняла бурю, закрутила смерч. И меня подкинуло ввысь на фонтане пенящейся от напора воды.

— Да будет с тебя. — Близко-близко вымолвили открытые губы-раковины и захлопнулись, дунув в меня чёрной окатной жемчужиной. Русые волосы её разметались студенистыми медузами, морские звёзды дёргались как веки...

А на позиции носика стальным гарпуном торчал настоящий бойцовский плавник, сломанный в хряще. Не клюв, как у гарпии.. Но эту ошибку критичной не считаю.*

* Название рассказа - ироничная отсылка к фильму "Греческая смоковница".