Когда в семье два эгоиста. Часть 2⁠⁠

Следующие два дня в пентхаусе превратились в филиал ада, смешанного с художественной мастерской. Элеонора Витальевна, сменив статус «светской львицы» на «арт-директора», носилась по дому в шелковом халате, раздавая указания и критикуя творческий процесс.

— Нет, Вероника, это не гнев, это нытьё! — возмущалась она, глядя на набросок учительницы математики. — У неё глаза должны выражать полное отсутствие личной жизни и ненависть к теореме Пифагора! Добавь больше желчи! И не забудь про родинку на носу — она должна быть похожа на кратер вулкана!

На третий день, когда работы были готовы и упакованы в дорогие папки, приехал курьер от Марка. Но вместо того, чтобы просто забрать рисунки, он привез уведомление: в галерею собирается нагрянуть с проверкой какая-то комиссия по защите прав несовершеннолетних — кто-то из «доброжелателей» пожаловался, что в галерее выставляют «депрессивный и асоциальный контент».

— О, началось, — Элеонора сделала глубокий вдох, явно наслаждаясь предстоящей перепалкой. — Вероника, переодевайся. Надевай то свое худшее худи, которое выглядит так, будто ты живешь под мостом. Будем изображать жертв системы.

— Зачем?

— Потому что жалость — это валюта, которую нельзя обесценить.

Через час в галерею вошла представительная делегация: женщина в строгом костюме с лицом, которое, казалось, никогда не знало радости, и двое сопровождающих с папочками.

— Мы получили сигнал о жестоком обращении с ребенком, — заявила дама, грозно озираясь на развешанные на стенах рисунки, где директора и учителя выглядели как монстры из кошмаров. — Это что за садизм? Ребенок явно находится под психологическим давлением!

Элеонора, которая до этого момента стояла в тени, картинно вышла вперед, обнимая Веронику за плечи. Девочка, надо отдать ей должное, по команде тети тут же изобразила на лице выражение глубокой экзистенциальной скорби.

— Добрый день, — пропела Элеонора, прижимая платочек к глазам. — Я тетя этой несчастной девочки. Она рисует, чтобы хоть как-то выразить ту боль, которую ей причиняет современная система образования. Мы пытались водить её к психологам, но они лишь выписывали таблетки, которые лишают её вдохновения!

Женщина из комиссии замешкалась.

— Но это же... оскорбительно для педагогов.

— Педагогов? — Элеонора драматично рассмеялась. — Дорогая моя, эти рисунки — это крик души поколения! Вы хотите запретить самовыражение? Это же нарушение прав человека! У меня есть адвокат, который специализируется на международных скандалах, и поверьте, если вы попытаетесь цензурировать творчество ребенка, завтра ваши фамилии будут на первых полосах всех газет в заголовках «Государственные чиновники душат искусство».

Комиссия начала пятиться. Никто не хотел становиться героем скандала.

— Мы просто... мы должны проверить условия проживания, — промямлила дама.

— Милости просим! — Элеонора расцвела. — У нас в пентхаусе как раз завтра фуршет для коллекционеров. Приходите, посмотрите, как мы «издеваемся» над ней: фуа-гра, уроки французского и отсутствие всякого контроля. Кстати, у вас есть дети? Может, им тоже нужно выразить свою ненависть к системе? Я помогу.

Когда комиссия позорно ретировалась, Марк, стоявший в углу, вытер пот со лба.

— Элеонора, ты монстр. Ты только что превратила проверку в рекламную акцию.

— Бизнес, Марк, чистый бизнес, — она обернулась к Веронике. — Ну что, «жертва системы», как тебе мой перформанс?

Вероника, которая до этого едва сдерживала смех, наконец прыснула:

— Тетя Лёля, вы были бесподобны! Особенно момент с «международным скандалом».

— Запомни, — Элеонора подмигнула племяннице, — если мир пытается навязать тебе свои правила, главное — не играть по ним, а переписать их под себя. А теперь пошли отсюда. У нас вечером визит к одному коллекционеру, который обожает всё «асоциальное». Он обещал купить всю серию, если ты при нем нарисуешь шарж на его бывшую жену.

— А я знаю, как она выглядит?

— Я тебе покажу её фото в соцсетях. Она выглядит как женщина, которая явно заслуживает того, чтобы стать объектом искусства. Поехали, у меня как раз закончилось вино, а я чувствую, что сегодняшний вечер потребует усиленного употребления.

Вероника шла по улице, чувствуя себя не подростком, которого «сдали» на передержку, а полноправным участником преступного (и очень прибыльного) заговора. В конце концов, быть «трудным подростком» в компании Элеоноры Витальевны оказалось куда интереснее, чем сидеть в школе и учить даты правления императоров.
Вечером в пентхаусе царила атмосфера «светского арт-салона»: повсюду эскизы, пахло дорогим парфюмом и амбициями. Элеонора как раз объясняла Веронике, почему у бывшего мужа-миллионера нужно забирать картины в качестве компенсации за моральный ущерб, когда в дверь позвонили.

На пороге возник «бывший» — Артемий, 16-летний «альфа-самец» с прической, на которую он тратил больше лака, чем строители на укрепление фундамента.

— Вероника? — он окинул взглядом интерьер, явно оценивая, не прогадала ли она с выбором тети. — Я слышал, ты стала... художницей? Позёрство. Ты же всегда была серой мышкой, которую я даже в свой «закрытый чат» для элиты класса не добавлял.

Элеонора, которая в этот момент примеряла колье, замерла. Она медленно повернулась, прищурив глаз, как снайпер, оценивающий цель.

— Это что за недоразумение? — спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Вероника, дорогая, у тебя в доме завелись грызуны? Нужно вызвать дезинсекцию.

— Тетя Лёля, это Артемий, — Вероника сжалась. — Тот самый.

Элеонора моментально поняла, о ком речь. Вероника до этого рассказывала ей ту историю: как этот «принц» публично заявил в столовой, что она «пародия на человека», выложил в общий чат её неудачное фото с брекетами и заставил всех одноклассников смеяться над тем, что она носит небрендовые кеды. Вероника тогда неделю не выходила из комнаты, рыдая в подушку.

— А, — Элеонора улыбнулась так, что у Артемия должны были задрожать колени. — Тот самый «интеллектуал», который считает, что самоутверждение за счет других — это вершина харизмы? Входи, Артемий. У нас как раз открылся кружок «Унижения для начинающих».

— Я пришел забрать её, — Артемий сделал шаг вперед. — Она теперь популярна, может, от неё будет какая-то польза.

Вероника решилась:
— Ты тогда сказал при всех, что я «дешевка, чье место в мусорном баке», и что у меня лицо, как у недоделанного скетча! Ты сделал меня посмешищем всей параллели!

Элеонора подняла руку, призывая к тишине.
— Так-так. «Мусорный бак»? «Недоделанный скетч»? Очень интересно. Марк, — она окликнула галериста, который сидел в гостиной, — иди сюда, у нас тут натурщик нарисовался. Бесплатный.

— Что? — Артемий попятился.

— Вероника, — Элеонора указала на планшет, — покажи ему, как ты рисуешь. Артемий, стой смирно. Если дернешься — я скажу службе безопасности, что ты пытался украсть мою коллекцию антикварных вилок.

Вероника, вдохновленная поддержкой тети, подошла к планшету. Она начала рисовать. С каждой секундой Артемий на экране превращался в нечто... скажем так, биологически неоднозначное. Она добавила ему ослиные уши, непропорционально большой нос в форме баклажана и прыщ, который по композиции напоминал Звезду смерти.

— Теперь, — Элеонора взяла телефон, — я выложу это в те самые чаты, где ты её травил. Под заголовком: «Официальный портрет школьного клоуна Артемия». И поверь, мой Instagram читает вся элита города, включая твоих родителей, которые очень не любят, когда их фамилию склоняют в контексте «клоунады».

Артемий побледнел.
— Вы... вы не можете! Это клевета!

— Это не клевета, это искусство! — отрезала Элеонора. — А теперь, дорогой, либо ты извиняешься так, чтобы у тебя голос сел, либо я отправляю этот скетч на печать и расклеиваю его на всех дверях вашей гимназии завтра утром.

Артемий, понимая, что против Люсьен-Элеоноры он — просто пыль в дизайнерском лофте, пробормотал извинения, запинаясь на каждом слове.

— Громче! — скомандовала Элеонора. — Я не расслышала! Ты не «баклажан», ты должен звучать как осознавший свою ничтожность субъект!

Когда Артемий, красный как рак, вылетел из пентхауса, Вероника сидела на диване, не веря своему счастью.

— Тетя Лёля... это было самое прекрасное, что я видела в жизни!

— Запомни, Вероника, — Элеонора залпом допила просекко, — никогда не позволяй маленьким людям заставлять тебя чувствовать себя маленькой. Если кто-то пытается тебя унизить, просто делай это масштабнее. А теперь, марш к планшету. Нам нужно довести этот портрет до совершенства. Добавим ему на лоб надпись «Я — ошибка природы». Клиенты галереи обожают самоиронию... ну, или иронию над другими.

Вероника рассмеялась, глядя, как на экране у Артемия вместо волос появляются кудряшки в форме бананов. Кажется, её «бывший» только что стал главной звездой предстоящей выставки.
Выставка «Дети против системы» проходила в том самом галерейном пространстве, которое обычно напоминало операционную, но сегодня выглядело как поле боя. На стенах висели шаржи на директоров, завучей, Артемия (под названием «Артемий в натуральную величину — 0% интеллекта») и прочих «одаренных» личностей.

Элеонора нарядилась в платье, в котором можно было бы принимать парад победителей, и сжимала в руке бокал с шампанским, как оружие. Вероника, в строгом пиджаке, купленном тетей, выглядела как юный диктатор, пришедший захватить этот мир.

— Смотри, — шептала Элеонора, — вон тот толстяк в костюме — глава крупнейшего холдинга по производству школьной формы. Сейчас он подойдет к картине, где директор ест ученика, и у него случится когнитивный диссонанс.

Толстяк подошел. Посмотрел. Побагровел. А потом внезапно расхохотался.

— Черт возьми, — сказал он, обращаясь к Веронике. — Это же мой классный руководитель! Один в один! Вы просто гений, юная леди. Сколько?

— Десять тысяч евро за оригинал, — не моргнув глазом, выпалила Элеонора. — И это только потому, что у нас сегодня благотворительный вечер в пользу развития... э-э... нервной системы подростков.

Толстяк, не торгуясь, выписал чек.

Но настоящий цирк начался, когда в зал ввалилась делегация критиков в водолазках и очках с роговой оправой. Они начали ходить вокруг картин, делать умные лица и издавать звуки вроде «гм-м-м» и «прелюбопытно».

— В этом есть что-то от позднего Ван Гога, смешанного с яростью уличного граффити! — заявил один из них, тыча пальцем в портрет Артемия-баклажана. — Эта деформация черт лица... это протест против конформизма! Мы видим здесь крик! Крик поколения, которое отвергает шаблоны!

Вероника толкнула Элеонору локтем в бок и прошептала:
— Скажи им, что это просто парень, который обижал меня в школе.

— Молчи, дурочка! — шикнула Элеонора. — В искусстве важно не то, что ты рисовала, а то, какую чушь придумают критики. Слушай: «Это исследование природы микроскопических эго».

Вероника кивнула и с самым серьезным видом произнесла:
— Я исследовала концепцию «пустоты внутри лакированной прически».

Критики замерли в экстазе. Один из них, представитель престижной арт-группы из Парижа, тут же достал визитку.

— Мадемуазель, мы хотим предложить вам контракт. Персональная выставка в Париже. Мы оплатим всё: перелет, проживание, ваши капризы. Вы станете голосом новой эпохи!

Вероника посмотрела на Элеонору. Та едва заметно кивнула, поправляя свое колье.

— Только при одном условии, — заявила Вероника, вспомнив уроки тети Лёли. — Мой агент — Элеонора Витальевна. И она требует двойной гонорар за моральный ущерб, нанесенный мне моим бывшим одноклассником, который теперь станет лицом рекламной кампании в Европе.

Парижанин даже не вздрогнул.
— Согласны. Баклажан — это новый черный!

Когда толпа схлынула, Элеонора прижала Веронику к себе — так крепко, как только позволяли её дизайнерские украшения.

— Ну что, «художница», как ощущения? Ты только что продала оскорбление Артемия за стоимость хорошего автомобиля.

— Тетя Лёля, вы были правы! Рисование — это власть! А теперь, когда мы едем домой? Я хочу заказать пиццу и нарисовать нашего курьера, который вечно привозит холодную еду.

— Только если добавишь ему уши как у слона, — усмехнулась Элеонора. — И знаешь что? Давай завтра купим тебе «Майбах». В смысле, игрушечный. Пока. А настоящий... настоящий ты нарисуешь на холсте, чтобы все видели, на чем ты будешь ездить, когда мы закончим завоевывать этот рынок!

Вероника расхохоталась. Впервые в жизни она чувствовала, что мир — это не скучная клетка, а огромный, яркий холст, на котором она — главный художник, а тетя Лёля — лучший арт-директор в истории.

— Поехали, — скомандовала Элеонора. — А то у меня уже началось голодание по устрицам. И не забудь захватить тот чек, мы его обмоем так, что у официантов челюсти отвиснут!