Когда в семье два эгоиста⁠⁠

— Элеонора Витальевна, это Вероника. Вероника, это твоя тетя, — проговорил брат в трубку и тут же нажал «отбой», словно боялся, что Элеонора прострелит динамик на расстоянии.

Девочка лет четырнадцати, с волосами цвета выцветшего розового фламинго и в оверсайз-худи, в котором можно было спрятать небольшую семью беженцев, стояла на пороге пентхауса и жевала жвачку с таким видом, будто оценивала стоимость антиквариата на предмет того, как быстро он сгорит.

— Входи, — Элеонора небрежно махнула рукой с таким количеством колец, что рука казалась утяжеленной для тренировок по боксу. — Только кроссовки свои об ковер не вытирай, он стоит как твое обучение в вузе, который ты, судя по цвету волос, планируешь закончить через лет пятьдесят.

Девочка молча прошла, плюхнулась на дизайнерское кресло и сразу же вытащила телефон.

— У меня правило одно, — сказала Элеонора, наливая себе в хрустальный бокал ледяной просекко. — В этом доме не ноют. Если тебе скучно — иди пересчитай все кристаллы на люстре. Если ты хочешь есть — в холодильнике фуа-гра, микроволновка и курьер, который знает мой номер наизусть. Если у тебя случится экзистенциальный кризис — делай это тихо, в ванной, там звукоизоляция как в бункере у Путина.

— А вай-фай? — спросила Вероника, не поднимая глаз от экрана.

— Пароль — «Янебудупортитьжизньтете». Без пробелов.

— Смешно, — буркнула девочка.

— Смешно будет, когда ты поймешь, что я заблокировала все сайты, кроме образовательных и тех, где продают садовый инвентарь. Это моя месть за то, что мне пришлось отменить поездку в Монако.

Вероника опешила.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Завтра в семь утра идем пересаживать бонсаи. У тебя будет шанс узнать, почему японцы так любят страдания.

Следующие три дня прошли в режиме «холодной войны». Вероника пыталась демонстративно вздыхать, но Элеонора перекрывала её вздохи громким прослушиванием оперных арий, под которые она делала зарядку, не снимая шелкового халата от кутюр.

На четвертый день, когда Элеонора вернулась из салона с новым цветом волос («оттенок отчаяния бывших любовников»), она застала Веронику на кухне. Девочка пыталась самостоятельно приготовить пасту, но вместо итальянского шедевра у неё получался гудрон.

— Ты убиваешь сковородку, — констатировала Элеонора. — Отойди. Уступи место профессионалу.

Они молча готовили. Когда паста была готова, Элеонора выставила на стол бутылку детского шампанского (для антуража) и посыпала всё пармезаном.

— Почему ты такая... странная? — спросила Вероника, наворачивая макароны. — Мама говорила, ты злая ведьма.

— Твоя мама — женщина с ограниченным воображением, — Элеонора картинно поправила прическу. — Я не ведьма, я просто человек, который слишком дорого заплатил за право не притворяться хорошей. Слушай сюда, малявка. Тебе четырнадцать. Это тот самый возраст, когда кажется, что весь мир — это декорация к твоей личной трагедии. Но поверь, декорации меняются быстрее, чем ты успеешь выкрасить волосы в зеленый.

— И что делать?

— Учиться красиво разворачиваться, когда декорации падают, — Элеонора подмигнула. — Завтра мы идем в ГУМ. Я покажу тебе, как выбирать сумки так, чтобы продавцы думали, что ты владеешь их кварталом. А потом ты мне расскажешь, почему все твои одноклассники — идиоты. У меня как раз есть свободный час для сплетен.

Вероника впервые за неделю улыбнулась.

— А можно я возьму ваш телефон? Хочу сделать селфи в зеркале в прихожей.

— Только если заблюришь мои морщины, — отрезала Элеонора. — У меня репутация женщины, которая стареет только в Photoshop.

Вечером, когда Вероника заснула в гостевой спальне, Элеонора написала своему брату сообщение: «Твой проект "Трудный подросток" принят в работу. С тебя ящик коллекционного вина. P.S. Она не так безнадежна, как твоя жена».

И, довольная собой, пошла делать вечерние процедуры. В конце концов, в четырнадцать лет нужно иметь пример для подражания, а у Вероники теперь был самый лучший — она сама, только с более дорогими украшениями.

Утро в пентхаусе началось с того, что Элеонора Витальевна ввалилась в комнату Вероники, одетая так, будто собиралась не в ГУМ, а на свержение правительства в Монако: тюрбан, солнцезащитные очки в пол-лица и кашемировое пальто цвета «кризис среднего возраста».

— Подъем, розовое недоразумение, — скомандовала она, стягивая с девочки одеяло. — В ГУМе сегодня распродажа для тех, кто понимает толк в хорошем вкусе. Если мы опоздаем, придется толкаться с людьми, которые выбирают одежду по принципу «лишь бы не жмёт».

Вероника, протирая глаза, недоуменно уставилась на тетю.

— А я во что оденусь? У меня только оверсайз-худи и рваные джинсы.

— Это и есть твой «аутфит», — Элеонора придирчиво осмотрела племянницу. — Только заправь эту мешковину в джинсы, надень мои винтажные очки, и мы скажем, что ты — начинающий арт-директор из Берлина, который ненавидит моду, поэтому выглядит как бродяга. В этом весь шик.

В ГУМе Элеонора двигалась сквозь толпу, как ледокол «Ленин» сквозь льды Арктики. Продавцы, едва завидев её характерный взмах руки, тут же бросали других клиентов и кидались к ней с поклонами.

— Смотри и учись, — шептала она, пока Вероника с опаской рассматривала ценник на сумку, равный стоимости подержанной машины. — Никогда не спрашивай «сколько это стоит». Если ты спросила цену, значит, ты её не можешь себе позволить. Спрашивай «есть ли эта модель в цвете, который не оскорбляет мое зрение».

В какой-то момент Вероника, осмелев от эликсира власти, который источала её тетка, указала на витрину:

— Тетя Эль, а вот эта штука... она же ужасная. В ней даже в гроб ложиться — моветон.

Элеонора остановилась, приподняла очки и посмотрела на племянницу с таким выражением лица, будто та только что процитировала Канта.

— Внучатая племянница, — одобрительно хмыкнула она. — Браво. Твоя мать в твоем возрасте краснела от одного упоминания слова «ценник», а ты уже критикуешь бренды уровня люкс. Пойдем, я куплю тебе что-нибудь приличное, чтобы ты перестала выглядеть как жертва распродажи в секонд-хенде.

Они купили Веронике несколько вещей — не потому, что нужно было, а потому что Элеонора поспорила с продавцом, что «девочка сможет носить этот авангардный пиджак так, что у соседей по элитному дому случится инфаркт от зависти».

Затем был обед. Элеонора заказала себе устриц, а Веронике — «все, что есть в меню из картошки, но подать это на серебряном подносе, чтобы жизнь медом не казалась».

— Ну так что, — начала Элеонора, постукивая ногтем по бокалу. — Ты же здесь не просто так. Твой папаша сказал, что у тебя «трудный период». Что там? Кто-то не оценил твой музыкальный вкус или очередной мальчик в школе оказался недостаточно интеллектуален?

Вероника замялась, глядя в тарелку.

— Папа хочет, чтобы я шла в лицей при МГИМО. А я хочу в художку. Они говорят, что рисование — это не профессия.

Элеонора подавилась оливкой.

— В МГИМО? Боже, какой моветон. Там же выпускают только людей с лицами, которые забыли, как улыбаться, и репутацией, которую нужно полировать каждый год. Рисовать — это прекрасно. Рисование — это власть. Если ты умеешь рисовать, ты можешь нарисовать себе и деньги, и жизнь.

Она наклонилась вперед.

— Знаешь, что мы сделаем? Ты будешь рисовать. А чтобы твои родители не ныли, мы устроим из твоего «хобби» бизнес. Завтра мы идем в галерею к моему знакомому — он редкий мерзавец, но ценит искусство. Я скажу, что ты — моя протеже, новая звезда андеграунда. Посмотрим, сколько они предложат за твои эскизы.

Вероника широко открыла глаза.

— Правда?

— Я никогда не шучу с деньгами и с будущим, — отрезала Элеонора. — Но уговор: если твои картины будут выглядеть как детский лепет, я сдам тебя обратно родителям, а ты пойдешь в свой МГИМО и будешь учить китайский до посинения. Условия понятны?

— Понятны! — Вероника вскочила со стула.

— Садись, — Элеонора поправила тюрбан. — И доешь картошку. У нас еще по плану визит в бутик, где продавцы должны мне за то, что я не разнесла их репутацию в пух и прах в прошлом году. День только начинается.

Вероника впервые почувствовала, что жизнь — это не скучная школа и вечно недовольные предки, а игра, в которой можно забрать главный приз, если у тебя есть такой «наставник», как тетя Элеонора.
Галерея «Авангард-Плюс» выглядела так, будто её интерьер проектировал человек, чья единственная цель в жизни — вызвать у посетителя чувство глубокой неполноценности. Белые стены, пустой пол и пара стульев, которые стоили дороже, чем почка среднего класса.

Элеонора вошла в зал, цокая каблуками по бетонному полу, как главнокомандующий, принимающий парад. Вероника, одетая в новый «авангардный» пиджак, который они купили накануне, плелась сзади, вцепившись в папку с рисунками, как в щит.

Хозяин галереи, Марк — человек с бородкой, которая явно была острее его интеллекта, — выплыл из подсобки, завидев Элеонору.

— Элеонора, дорогая! Вы сегодня в цвете «смерть завистникам», — пропел он, пытаясь поцеловать ей руку. Она ловко увернулась.

— Меньше патоки, Марк. Мы здесь по делу. Это Вероника. Она рисует. Не так ужасно, как твои экспонаты, но достаточно дерзко, чтобы ты захотел это продать.

Марк скептически оглядел девочку.
— Рисует? Милая, сейчас все рисуют. Нейросети делают это лучше, быстрее и не просят обед из устриц.

Вероника почувствовала, как внутри закипает привычная обида, но Элеонора опередила её:

— Нейросети не обладают социопатией и юношеским максимализмом, Марк. В них нет боли. А вот в её работах есть ненависть к школьной программе и легкое презрение к современному дизайну. Открой папку.

Вероника дрожащими руками вытащила первый лист. Это был графический набросок: карикатурное изображение типичного школьного директора, чей галстук медленно превращался в удавку из бесконечных формул. Линии были резкими, злыми и пугающе точными.

Марк замолчал. Он долго рассматривал рисунок, потом перевернул его, посмотрел на свет, потом снова на Веронику.

— У неё неплохая техника, — буркнул он, пряча за этим «неплохо» явное восхищение. — Но это слишком... протестно. Кто это купит?

— Это купят те, у кого есть дети в элитных гимназиях и кому осточертело видеть, как их чада превращаются в офисный планктон, — отрезала Элеонора. — Ты повесишь это в центральном зале. Назовем выставку «Дети против системы: манифест 14-летних». И цена будет... — она назвала сумму, от которой Вероника чуть не лишилась чувств.

— Это грабеж! — возмутился Марк.

— Это маркетинг, — поправила его Элеонора. — Если поставишь дешево, подумают, что это студенческие каракули. Если дорого — решат, что это новый культовый арт-объект. Ты же мастер продаж, Марк. Или ты разучился впаривать воздух?

Марк посмотрел на Элеонору, потом на злобную физиономию директора на рисунке, и его глаза хищно блеснули.

— Хорошо. Но мне нужно еще пять таких же злых работ к пятнице.

— Справишься? — спросила Элеонора у Вероники, даже не глядя на нее.

— За три дня успею, — выпалила девочка, внезапно почувствовав прилив какой-то дикой, пьянящей энергии.

— Умница, — Элеонора повернулась к выходу. — Марк, если ты попытаешься зажать процент или обидеть мою племянницу, я проспонсирую выставку твоего конкурента через дорогу. А ты знаешь, как я умею портить репутацию. У меня в контактах есть все ресторанные критики города.

Выйдя на улицу, Вероника выдохнула:
— Тетя Лёля, вы правда... как вы это делаете? Он же только что хотел меня выгнать!

— Милая, люди не покупают искусство. Они покупают уверенность. Если ты ведешь себя так, будто ты — гений, тебе поверят даже самые отъявленные снобы. Главное — никогда не извиняйся за свой талант.

Они остановились у кофейни. Элеонора посмотрела на племянницу, чьи глаза теперь горели совсем не подростковой тоской, а азартом.

— Знаешь, — сказала Элеонора, заказывая двойной эспрессо. — Кажется, мы с тобой неплохая команда. Ты создаешь хаос, а я продаю его задорого. Поехали домой, у тебя работы много. Нужно дорисовать завуча.

— А завуч будет еще злее? — спросила Вероника.

— Если хочешь, чтобы он стоил в два раза дороже, — улыбнулась Элеонора, — сделай так, чтобы у него из ушей шла настоящая кровь. В искусстве главное — детали.