Полуденница
Мы привыкли бояться темноты. С детства нам кажется, что зло прячется в тенях, под кроватью или в густых сумерках, а рассвет всегда приносит спасение. Но это величайшее заблуждение. Настоящий, первобытный, неотвратимый ужас не прячется во мраке. Он не боится света. Он и есть свет.
В тот год стояла аномальная, удушающая засуха. Приходилось не раз пересекать пешком огромный, заброшенный сельскохозяйственный массив — километры пожелтевшего, высохшего до состояния хрупкой соломы бурьяна. Это был самый короткий путь к транзитной станции. До спасительной лесополосы, где можно было укрыться в густой тени, оставалось пройти не больше четырехсот метров, где уже отчетливо виднелась темная кромка деревьев впереди.
В тот день солнце медленно, но неумолимо ползло к зениту. Жара стояла такая, что воздух над потрескавшейся землей дрожал, искажая горизонт. Не было ни единого облака. Небо казалось не голубым, а выцветшим, почти белым от палящих лучей. Я шел, монотонно переставляя ноги, чувствуя, как едкий пот заливает глаза, а в горле пересыхает до металлического привкуса. Мой телефон давно выключился, уйдя в глухую защиту от перегрева.
По внутренним ощущениям было около двенадцати часов дня. Самое пекло. Внезапно стрекотание кузнечиков, которое сопровождало меня все утро, оборвалось. Это произошло не постепенно, а в одну секунду, словно кто-то перерезал невидимый провод. Ветер полностью стих. Сухие стебли перестали колыхаться. Наступила мертвая, вакуумная тишина, в которой я слышал только глухой, тяжелый стук собственного сердца.
Температура воздуха резко подскочила сразу на несколько градусов. Кожу на лице стянуло, словно я подошел вплотную к открытой дверце раскаленной промышленной печи. Я остановился, тяжело дыша, и вытер лоб тыльной стороной ладони. И в этот момент краем глаза, на периферии зрения, справа от себя, уловил движение. В метрах двадцати, прямо посреди выжженного поля, стояла фигура.
Она не пряталась. Она стояла в полный рост под прямыми вертикальными лучами. Мой мозг, одурманенный зноем, инстинктивно послал команду повернуть голову и рассмотреть человека. Это была фатальная ошибка. Я бросил на фигуру прямой взгляд, продлившийся не больше доли секунды.
Она не имела плоти и была соткана из концентрированного, невыносимо яркого, пульсирующего света. Это было похоже на взгляд прямо в эпицентр ядерного взрыва или на оголенную дугу мощного сварочного аппарата, только в тысячи раз сильнее. Антропоморфный силуэт состоял из чистого, выжигающего кислород фотонного огня. Воздух вокруг аномалии не просто дрожал — он плавился.
В ту же микросекунду мои глаза пронзила дикая, острая боль, словно в зрачки с силой вонзили две раскаленные иглы. Я с криком зажмурился и упал на колени, закрыв лицо руками. Перед глазами даже в абсолютной темноте сомкнутых век плясали фиолетовые и черные кислотные пятна. Мои сетчатки получили ожог за одно мгновение. Из глаз градом хлынули слезы, смешиваясь с потом.
Воздух вокруг стал обжигающим. Синтетическая ткань моей футболки раскалилась так, что начала плавиться на коже. В голове не было мыслей о мистике, только голая, кристальная логика выживания. Существо, стоящее в поле, было локальной температурной аномалией зенита. Оно не нападало с когтями. Его оружием была его физическая природа. Если я посмотрю на него еще раз, хотя бы на секунду, я ослепну навсегда. А оставшись слепым посреди этого раскаленного ада, я просто сварюсь заживо.
Единственный шанс — двигаться к лесу. Не поднимая глаз. сжимая зубы от дикой боли, я заставил себя приоткрыть воспаленные, слезящиеся глаза ровно настолько, чтобы видеть только потрескавшуюся землю и пыльные носки своих ботинок. Ни миллиметром выше. Мое зрение было затуманено, в самом центре обзора висело глухое черное пятно от ожога, но я мог различать сухие стебли травы под ногами.
Я с трудом поднялся и сделал шаг. Потом еще один. Стоял низкий, вибрирующий гул, похожий на гудение мощного трансформатора, и невыносимый направленный жар, бьющий в правую половину моего тела. Оно шло рядом.
Световая аномалия плыла параллельно мне, сохраняя дистанцию. Я чувствовал это не зрением, а кожей. Ее сияние было настолько мощным, что оно пробивалось сквозь мои полуприкрытые веки, заливая землю под ногами мертвенно-белым, слепящим светом, стирающим любые тени от травы.
Оно ждало и оказывало чудовищное психологическое давление, заставляя меня поднять голову. Температура справа стала такой, что сухая трава в паре метров от меня начала с тихим треском чернеть и дымиться. Правая сторона моего лица горела так, словно к ней прижали раскаленный металл. Мозг панически кричал, умоляя меня посмотреть вправо, оценить угрозу, убедиться, что хищник отдаляется. Это базовый, древний инстинкт человека — держать опасность в поле зрения.
Но я знал: один взгляд, и наступит абсолютная тьма. Я шел, сгорбившись, глядя только на комья сухой земли под подошвами. Считал шаги. Сто. Двести. Триста. Пот заливал ослепшие глаза, дыхание с хрипом вырывалось из обожженных горячим воздухом легких. Гул трансформатора становился то громче, то тише — существо то приближалось, играя со мной, то отступало на пару метров.
В какой-то момент сияние справа стало настолько ярким, что просвечивало сквозь ладони, которыми я пытался прикрывать лицо. Жар стал невыносимым. На моей правой руке начала вздуваться и лопаться кожа. Я понял, что оно стоит почти вплотную. «Не смотри. Просто не смотри», — как мантру повторял я про себя, стиснув челюсти.
Я сделал еще один отчаянный, слепой, спотыкающийся рывок вперед. И внезапно моя нога ступила на прохладную, влажную от тени землю. Слепящая белизна резко сменилась густым, спасительным полумраком. Температура мгновенно упала. Я рухнул на колени, тяжело, с хрипом втягивая воздух, но все еще не решаясь поднять голову. Только нащупав руками прохладный мох и толстые корни дерева, я понял, что пересек границу лесополосы.
Гул за моей спиной резко оборвался. Снова включился звук: зашумели листья на ветру, оглушительно застрекотали кузнечики. Только спустя десять минут я заставил себя обернуться. Поле было абсолютно пустым. Над желтым бурьяном дрожало обычное летнее марево. Солнце прошло зенит и медленно клонилось к западу.
Я вышел к людям к вечеру того же дня. Врачи в ожоговом центре долго не могли понять природу моих травм. Ожоги второй степени на правой руке и половине лица выглядели так, словно я стоял вплотную к промышленному радиатору. Я соврал им, сказав, что потерял сознание возле раскаленного металлического контейнера на стройке. В эту ложь они поверили охотнее, чем в правду.
Кожу мне вылечили. Но они не смогли вылечить мои глаза. Зрение восстановилось не полностью. До сих пор, когда я смотрю прямо перед собой, в самом центре моего обзора висит крошечное, полупрозрачное черное пятно — выжженный след на сетчатке. Метка, оставленная тем, что соткано из чистого света.
С тех пор я никогда не выхожу из дома днем. Мое время — это поздний вечер и глубокая ночь. Потому что я знаю наверняка: настоящая тьма абсолютно безопасна. Настоящий ужас приходит ровно в полдень, когда на выжженной земле не остается ни одной тени.
То, что со мной произошло не было похоже на солнечный удар или мираж. Как потом мне объяснили местные старожилы, я столкнулся с Полуденницей. Это дух полей , степей , сущность опасная и проявляется именно в полдень в самый жаркий день лета.
