Начало 1960‑х застало Георгия Францевича Милляра на пороге 60‑летия (он родился в 1903‑м), но возраст не мешал ему оставаться одним из самых ярких характерных актёров советского экрана — признанным мастером сказочных злодеев в фильмах Александра Артуровича Роу.

Его острое лицо с характерным прищуром идеально подходило как для гротескных Кощеев Бессмертных, так и для ролей с скрытой иронией. Именно эту способность мгновенно менять эмоциональный регистр заметил Леонид Гайдай, снимая в 1962 году на «Мосфильме» короткометражку «Деловые люди» по трём новеллам О. Генри: «Дороги, которые мы выбираем» (The Roads We Take, 1904), «Родственные души» (Makes the Whole World Kin, 1904) и «Вождь краснокожих» (The Ransom of Red Chief, 1907). Для новеллы о похитителях Гайдай выбрал Милляра на роль папаши Эбенезера Дорсета — влиятельного жителя городка, который с неожиданной хитростью переворачивает планы мошенников.

В этой истории два афериста — Сэм (Георгий Вицин) и Билл Дрисколл (Алексей Смирнов) — похищают сына уважаемого горожанина, ожидая выкуп, но неугомонный Джонни Дорсет (Серёжа Тихонов) превращает их жизнь в кошмар. Когда измотанные похитители решают вернуть мальчика, Эбенезер Дорсет выдвигает неожиданное условие: он требует от них 250 долларов, чтобы забрать своего отпрыска обратно. Сцена построена вокруг чтения этого письма: один из похитителей держит конверт, разворачивает листок и вслух произносит текст, а камера фиксирует, как выражение лица постепенно меняется — от недоумения к затяжному, почти философскому смеху над абсурдностью происходящего. Они требовали выкуп, а теперь им самим предлагают заплатить отцу за то, чтобы он забрал сына обратно.

Милляр в этой истории появляется не как сказочный персонаж, а как спокойный, рассудительный местный авторитет, чья деловая манера письма подчёркивает его трезвый ум. Минимальный грим — седина, возрастные линии, простая фермерская одежда — работает на документальную достоверность образа. Его Дорсет не говорит ни одной реплики в кадре: всё, что мы слышим, — это озвученное похитителем письмо, но именно в этой дистанции и проявляется характер героя, уверенного в себе и совершенно не впечатлённого угрозами.

Съёмки новеллы «Вождь краснокожих» (одной из трёх частей фильма «Деловые люди») проходили в Крыму. В Бельбекской долине Бахчисарайского района, у села Куйбышево, возвели декорации городка и фермы, имитирующие американский Техас — крымские горы напоминали Большой Каньон. Окрестности Бахчисарая стали местом приключений озорного Джонни, район Белогорска — сценой погони. Крымские пейзажи лучше передали атмосферу Дикого Запада, описанную в рассказе О. Генри.

Декорации из простых материалов создали иллюзию настоящего городка где-то в Алабаме, — места действия истории о неудачном похищении. Милляр работал в ансамбле с Вициным, Смирновым и юным Тихоновым. Гайдай добивался точного комедийного ритма — оператор Константин Бровин отмечал тщательную проработку каждого плана, особенно ключевой сцены с Дорсетом. По словам участников съёмок, режиссёр уделял особое внимание выразительным паузам и визуальному юмору, что идеально сочеталось с актёрскими данными Милляра.

«Деловые люди» стали заметной работой Гайдая начала 1960‑х — экранизация классики мировой литературы прошла художественный совет без идеологических проблем. Фильм вошёл в число знаковых короткометражных комедий эпохи и продемонстрировал фирменный гайдаевский стиль, который уже начал складываться в его предыдущих работах.

Роль Эбенезера Дорсета стала для Милляра важным этапом — она показала его универсальность и открыла путь к новым характерным ролям за пределами сказок. Короткая сцена подтвердила репутацию актёра как мастера точных, запоминающихся образов, где одним взглядом можно рассказать целую историю. После этой работы режиссёры стали чаще приглашать Милляра в комедийные проекты, оценив его способность к тонкой гротескной игре без опоры на привычный сказочный грим.

Георгий Францевич Милляр (при рождении — Георгий Францевич де Мильё; 25 октября (7 ноября) 1903 года, Москва — 4 июня 1993 года, Москва, 89 лет) — советский актёр театра и кино, народный артист РСФСР (1988), получивший широкую известность в СССР благодаря образу Бабы‑яги и другим отрицательным персонажам в фильмах‑сказках режиссёра Александра Роу. Его отец, французский инженер‑мостостроитель Франц де Мильё, приехал в Россию на работу, а мать, Елизавета Журавлёва, была дочерью иркутского золотопромышленника. После революции семья сменила фамилию на Милляр, чтобы не афишировать аристократическое происхождение.

Театральная карьера Милляра началась в 1920 году в Геленджике: работая бутафором, он из‑за болезни актрисы исполнил заглавную роль в спектакле «Золушка». В 1924 году он вернулся в Москву и поступил в Школу юниоров при Московском театре Революции, а после окончания обучения в 1927 году вошёл в труппу этого театра. В 1941 году актёр покинул сцену, решив сосредоточиться на кинематографе.

Личная жизнь была не самой простой: Георгий Милляр был дважды женат. Первый брак был заключён, когда актёру исполнилось 22 года, но вскоре распался. Обстоятельства развода были непростыми: после медицинского обследования Милляру поставили диагноз «бесплодие», а вскоре супруга сообщила о беременности. Это стало причиной разрыва отношений.

Семейное счастье актёр обрёл лишь в зрелом возрасте. В 1969 году, после смерти матери, 66‑летний Милляр женился на соседке по коммунальной квартире Марии Васильевне. Она была младше его на 6 лет, работала в охране одного из министерств и воспитывала троих детей от предыдущего брака. Их союз оказался крепким и продлился до конца жизни актёра. По воспоминаниям близких, Милляр искренне заботился о жене, настаивал, чтобы она оставила работу, и часто брал её с собой на съёмки. Мария Васильевна, в свою очередь, поддерживала мужа и ревностно относилась к его партнёршам по площадке.

ОБО МНЕ: Фотограф, видеограф, турист, путешественник. Живу поездками и сопровождаю группы туристов. Снимаю кино, которое потом видят три страны в своих телевизорах. Мои фильмы: https://rutube.ru/video/16afb6c7f40f56aa32e3f4caf63b4d55/

Женщине нужно время от времени менять свою точку зрения. Им надоедает один и тот же вид — тот же обеденный стол, умывальник и швейная машина.

Дайте им хоть какое-то разнообразие — немножко путешествий, немножко отдыха, немножко дурачества вперемешку с трагедиями домашнего хозяйства, немножко ласки после семейной сцены, немножко волнения и тормошни — и, уверяю вас, обе стороны останутся в выигрыше.

О. Генри, "Купидон A La Carte"
Читайте 📖 больше в моем Книжном 📚 клубе

Снова хочется коснуться темы Рождественских историй в литературе. В прошлом посте я рассказывала о рассказе Дмитрия Мамина-Сибиряка «Последняя треба», которую вы можете также найти здесь или в моем блоге в Телеграмм.

А сегодня предлагаю почитать рассказ О.Генри «Дары волхвов».

Если прошлый рассказ заставлял заплакать, то этот заставляет улыбнуться и навевает тихую грусть, а у впечатлительных натур может нечаянно соскользнуть с ресничек маленькая слезинка.  

Биографы О. Генри пишут, что этот рассказ он написал в течение всего лишь трех часов в преддверии рождественского выпуска журнала или газеты, точно не помню. Говорят, что у него был заказ на рождественскую историю, которая, конечно же, не была готова в срок.  Выпуск нужно было срочно сдавать в печать, а писатель тогда даже не начал работу, однако все закончилось хорошо – О. Генри справился с заказом, написав его за три часа. Получился ли рассказ хорошим?  По моему мнению, перед вами один из самых душевных и романтичных рассказов О. Генри.  Прочитав его, начинаешь верить в любовь и в доброту.

В основе сюжета этого рассказа лежит христианская традиция дарить подарки на Рождество, которая в свою очередь связана с историей о рождении Иисуса, когда в Вифлеем пришли волхвы, чтобы поклониться ему и принести дары.  В рассказе главные герои – пара молодоженов, столкнувшиеся с жизненными трудностями в своей семейной жизни, тоже дарят друг другу подарки на Рождество.  

Волхвы – это древние мудрецы, подарки которых считаются самыми лучшими, самыми полезными. Кто может сравниться с ними по мудрости, по умению приносить правильный дар?

Но вот, что говорит О.Генри о своих героях:

«Волхвы, как мы знаем, были очень мудры – необычайно мудры, - те волхвы, что явились с дарами к Младенцу в яслях. Они заложили традицию дарить подарки на Рождество. У мудрых дарителей и дары, без сомнения, были мудрыми, вероятно, с заранее оговоренной возможностью обмена в случае необходимости. Я же, как мог, рассказал вам историю о двух глупых детях в дешевой съемной квартирке, которые совершенно не мудро пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но пусть знают нынешние мудрецы: из всех, приносящих дары, эти двое – мудрейшие. Среди тех, кто вручает и принимает дары, мудрее всех будут подобные им.  Всегда и везде это мудрейшие из мудрейших. Они и есть волхвы».

Один доллар восемьдесят семь центов. Это было все. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу. За каждую из этих монеток пришлось торговаться с бакалейщиком, зеленщиком, мясником так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызывала подобная бережливость. Делла пересчитала три раза. Один доллар восемьдесят семь центов. А завтра Рождество.

Единственное, что тут можно было сделать, это хлопнуться на старенькую кушетку и зареветь. Именно так Делла и поступила. Откуда напрашивается философский вывод, что жизнь состоит из слез, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают.

Пока хозяйка дома проходит все эти стадии, оглядим самый дом. Меблированная квартирка за восемь долларов в неделю. В обстановке не то чтобы вопиющая нищета, но скорее красноречиво молчащая бедность. Внизу, на парадной двери, ящик для писем, в щель которого не протиснулось бы ни одно письмо, и кнопка электрического звонка, из которой ни одному смертному не удалось бы выдавить ни звука. К сему присовокуплялась карточка с надписью «М-р Джеймс Диллингем Юнг». «Диллингем» развернулось во всю длину в недавний период благосостояния, когда обладатель указанного имени получал тридцать долларов в неделю. Теперь, после того как этот доход понизился до двадцати долларов, буквы в слове «Диллингем» потускнели, словно не на шутку задумавшись: а не сократиться ли им в скромное и непритязательное «Д»? Но когда мистер Джеймс Диллингем Юнг приходил домой и поднимался к себе на верхний этаж, его неизменно встречал возглас: «Джим!» и нежные объятия миссис Джеймс Диллингем Юнг, уже представленной вам под именем Деллы. А это, право же, очень мило.

Делла кончила плакать и прошлась пуховкой по щекам. Она теперь стояла у окна и уныло глядела на серую кошку, прогуливавшуюся по серому забору вдоль серого двора. Завтра Рождество, а у нее только один доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму! Долгие месяцы она выгадывала буквально каждый цент, и вот все, чего она достигла. На двадцать долларов в неделю далеко не уедешь. Расходы оказались больше, чем она рассчитывала. С расходами всегда так бывает. Только доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму! Ее Джиму! Сколько радостных часов она провела, придумывая, что бы такое ему подарить к Рождеству. Что-нибудь совсем особенное, редкостное, драгоценное, что-нибудь, хоть чуть-чуть достойное высокой чести принадлежать Джиму.

В простенке между окнами стояло трюмо. Вам никогда не приходилось смотреться в трюмо восьмидолларовой меблированной квартиры? Очень худой и очень подвижной человек может, наблюдая последовательную смену отражений в его узких створках, составить себе довольно точное представление о собственной внешности. Делле, которая была хрупкого сложения, удалось овладеть этим искусством.

Она вдруг отскочила от окна и бросилась к зеркалу. Глаза ее сверкали, но с лица за двадцать секунд сбежали краски. Быстрым движением она вытащила шпильки и распустила волосы.

Надо вам сказать, что у четы Джеймс Диллингем Юнг было два сокровища, составлявших предмет их гордости. Одно — золотые часы Джима, принадлежавшие его отцу и деду, другое — волосы Деллы. Если бы царица Савская проживала в доме напротив, Делла, помыв голову, непременно просушивала бы у окна распущенные волосы — специально для того, чтобы заставить померкнуть все наряды и украшения ее величества. Если бы царь Соломон служил в том же доме швейцаром и хранил в подвале все свои богатства, Джим, проходя мимо, всякий раз доставал бы часы из кармана — специально для того, чтобы увидеть, как он рвет на себе бороду от зависти.

И вот прекрасные волосы Деллы рассыпались, блестя и переливаясь, точно струи каштанового водопада. Они спускались ниже колен и плащом окутывали почти всю ее фигуру. Но она тотчас же, нервничая и торопясь, принялась снова подбирать их. Потом, словно заколебавшись, с минуту стояла неподвижно, и две или три слезинки упали на ветхий красный ковер.

Старенький коричневый жакет на плечи, старенькую коричневую шляпку на голову — и, взметнув юбками, сверкнув невысохшими блестками в глазах, она уже мчалась вниз, на улицу.

Вывеска, у которой она остановилась, гласила: «M-me Sophronie. Всевозможные изделия из волос». Делла взбежала на второй этаж и остановилась, с трудом переводя дух.

— Не купите ли вы мои волосы? — спросила она у мадам.

— Я покупаю волосы, — ответила мадам. — Снимите шляпу, надо посмотреть товар.

Снова заструился каштановый водопад.

— Двадцать долларов, — сказала мадам, привычно взвешивая на руке густую массу.

— Давайте скорее, — сказала Делла.

Следующие два часа пролетели на розовых крыльях — прошу прощенья за избитую метафору. Делла рыскала по магазинам в поисках подарка для Джима.

Наконец она нашла. Без сомнения, это было создано для Джима, и только для него. Ничего подобного не нашлось в других магазинах, а уж она все в них перевернула вверх дном. Это была платиновая цепочка для карманных часов, простого и строгого рисунка, пленявшая истинными своими качествами, а не показным блеском, — такими и должны быть все хорошие вещи. Ее, пожалуй, даже можно было признать достойной часов. Как только Делла увидела ее, она поняла, что цепочка должна принадлежать Джиму. Она была такая же, как сам Джим. Скромность и достоинство — эти качества отличали обоих. Двадцать один доллар пришлось уплатить в кассу, и Делла поспешила домой с восемьюдесятью семью центами в кармане. При такой цепочке Джиму в любом обществе не зазорно будет поинтересоваться, который час. Как ни великолепны были его часы, а смотрел он на них часто украдкой, потому что они висели на дрянном кожаном ремешке.

Дома оживление Деллы поулеглось и уступило место предусмотрительности и расчету. Она достала щипцы для завивки, зажгла газ и принялась исправлять разрушения, причиненные великодушием в сочетании с любовью. А это всегда тягчайший труд, друзья мои, исполинский труд.

Не прошло и сорока минут, как ее голова покрылась крутыми мелкими локончиками, которые сделали ее удивительно похожей на мальчишку, удравшего с уроков. Она посмотрела на себя в зеркало долгим, внимательным и критическим взглядом.

«Ну, — сказала она себе, — если Джим не убьет меня сразу, как только взглянет, он решит, что я похожа на хористку с Кони-Айленда. Но что же мне было делать, ах, что же мне было делать, раз у меня был только доллар и восемьдесят семь центов!»

В семь часов кофе был сварен, и раскаленная сковорода стояла на газовой плите, дожидаясь бараньих котлеток.

Джим никогда не запаздывал. Делла зажала платиновую цепочку в руке и уселась на краешек стола поближе к входной двери. Вскоре она услышала его шаги внизу на лестнице и на мгновение побледнела. У нее была привычка обращаться к Богу с коротенькими молитвами по поводу всяких житейских мелочей, и она торопливо зашептала:

— Господи, сделай так, чтобы я ему не разонравилась!

Дверь отворилась, Джим вошел и закрыл ее за собой. У него было худое, озабоченное лицо. Нелегкое дело в двадцать два года быть обремененным семьей! Ему уже давно нужно было новое пальто, и руки мерзли без перчаток.

Джим неподвижно замер у дверей, точно сеттер, учуявший перепела. Его глаза остановились на Делле с выражением, которого она не могла понять, и ей стало страшно. Это не был ни гнев, ни удивление, ни упрек, ни ужас — ни одно из тех чувств, которых можно было бы ожидать. Он просто смотрел на нее, не отрывая взгляда, и лицо его не меняло своего странного выражения.

Делла соскочила со стола и бросилась к нему.

— Джим, милый, — закричала она, — не смотри на меня так! Я остригла волосы и продала их, потому что я не пережила бы, если б мне нечего было подарить тебе к Рождеству. Они опять отрастут. Ты ведь не сердишься, правда? Я не могла иначе. У меня очень быстро растут волосы. Ну, поздравь меня с Рождеством, Джим, и давай радоваться празднику. Если б ты знал, какой я тебе подарок приготовила, какой замечательный, чудесный подарок!

— Ты остригла волосы? — спросил Джим с напряжением, как будто, несмотря на усиленную работу мозга, он все еще не мог осознать этот факт.

— Да, остригла и продала, — сказала Делла. — Но ведь ты меня все равно будешь любить? Я ведь все та же, хоть и с короткими волосами.

Джим недоуменно оглядел комнату.

— Так, значит, твоих кос уже нет? — спросил он с бессмысленной настойчивостью.

— Не ищи, ты их не найдешь, — сказала Делла. — Я же тебе говорю: я их продала — остригла и продала. Сегодня сочельник, Джим. Будь со мной поласковее, потому что я это сделала для тебя. Может быть, волосы на моей голове и можно пересчитать, — продолжала она, и ее нежный голос вдруг зазвучал серьезно, — но никто, никто не мог бы измерить мою любовь к тебе! Жарить котлеты, Джим?

И Джим вышел из оцепенения. Он заключил свою Деллу в объятия. Будем скромны и на несколько секунд займемся рассмотрением какого-нибудь постороннего предмета. Что больше — восемь долларов в неделю или миллион в год? Математик или мудрец дадут вам неправильный ответ. Волхвы принесли драгоценные дары, но среди них не было одного. Впрочем, эти туманные намеки будут разъяснены далее.

Джим достал из кармана пальто сверток и бросил его на стол.

— Не пойми меня ложно, Делл, — сказал он. — Никакая прическа и стрижка не могут заставить меня разлюбить мою девочку. Но разверни этот сверток, и тогда ты поймешь, почему я в первую минуту немножко оторопел.

Белые проворные пальчики рванули бечевку и бумагу. Последовал крик восторга, тотчас же — увы! — чисто по-женски сменившийся потоком слез и стонов, так что потребовалось немедленно применить все успокоительные средства, имевшиеся в распоряжении хозяина дома.

Ибо на столе лежали гребни, тот самый набор гребней — один задний и два боковых, — которым Делла давно уже благоговейно любовалась в одной витрине Бродвея. Чудесные гребни, настоящие черепаховые, с вделанными в края блестящими камешками, и как раз под цвет ее каштановых волос. Они стоили дорого — Делла знала это, — и сердце ее долго изнывало и томилось от несбыточного желания обладать ими. И вот теперь они принадлежали ей, но нет уже прекрасных кос, которые украсил бы их вожделенный блеск.

Все же она прижала гребни к груди и, когда, наконец, нашла в себе силы поднять голову и улыбнуться сквозь слезы, сказала:

— У меня очень быстро растут волосы, Джим!

Тут она вдруг подскочила, как ошпаренный котенок, и воскликнула:

— Ах, боже мой!

Ведь Джим еще не видел ее замечательного подарка. Она поспешно протянула ему цепочку на раскрытой ладони. Матовый драгоценный металл, казалось, заиграл в лучах ее бурной и искренней радости.

— Разве не прелесть, Джим? Я весь город обегала, покуда нашла это. Теперь можешь хоть сто раз в день смотреть, который час. Дай-ка мне часы. Я хочу посмотреть, как это будет выглядеть все вместе.

Но Джим, вместо того чтобы послушаться, лег на кушетку, подложил обе руки под голову и улыбнулся.

— Делл, — сказал он, — придется нам пока спрятать наши подарки, пусть полежат немножко. Они для нас сейчас слишком хороши. Часы я продал, чтобы купить тебе гребни. А теперь, пожалуй, самое время жарить котлеты.

Волхвы, те, что принесли дары Младенцу в яслях, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они-то и завели моду делать рождественские подарки. И так как они были мудры, то и дары их были мудры, может быть, даже с оговоренным правом обмена в случае непригодности. А я тут рассказал вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из восьмидолларовой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им. Везде и всюду. Они и есть волхвы.

О. Генри

Помню, мне около 10 лет было, когда я впервые прочёл этот небольшой рассказ и был нереально впечатлён.

Один доллар восемьдесят семь центов. Это было все. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу. За каждую из этих монеток пришлось торговаться с бакалейщиком, зеленщиком, мясником так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызывала подобная бережливость. Делла пересчитала три раза. Один доллар восемьдесят семь центов. А завтра Рождество. Единственное, что тут можно было сделать, это хлопнуться на старенькую кушетку и зареветь. Именно так Делла и поступила. Откуда напрашивается философский вывод, что жизнь состоит из слез, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают. Пока хозяйка дома проходит все эти стадии, оглядим самый дом. Меблированная квартирка за восемь долларов в неделю. В обстановке не то чтобы вопиющая нищета, но скорее красноречиво молчащая бедность. Внизу, на парадной двери, ящик для писем, в щель которого не протиснулось бы ни одно письмо, и кнопка электрического звонка, из которой ни одному смертному не удалось бы выдавить ни звука. К сему присовокуплялась карточка с надписью «М-р Джеймс Диллингем Юнг». «Диллингем» развернулось во всю длину в недавний период благосостояния, когда обладатель указанного имени получал тридцать долларов в неделю. Теперь, после того как этот доход понизился до двадцати долларов, буквы в слове «Диллингем» потускнели, словно не на шутку задумавшись: а не сократиться ли им в скромное и непритязательное «Д»? Но когда мистер Джеймс Диллингем Юнг приходил домой и поднимался к себе на верхний этаж, его неизменно встречал возглас: «Джим!» и нежные объятия миссис Джеймс Диллингем Юнг, уже представленной вам под именем Деллы. А это, право же, очень мило. Делла кончила плакать и прошлась пуховкой по щекам. Она теперь стояла у окна и уныло глядела на серую кошку, прогуливавшуюся по серому забору вдоль серого двора. Завтра Рождество, а у нее только один доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму! Долгие месяцы она выгадывала буквально каждый цент, и вот все, чего она достигла. На двадцать долларов в неделю далеко не уедешь. Расходы оказались больше, чем она рассчитывала. С расходами всегда так бывает. Только доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму! Ее Джиму! Сколько радостных часов она провела, придумывая, что бы такое ему подарить к Рождеству. Что-нибудь совсем особенное, редкостное, драгоценное, что-нибудь, хоть чуть-чуть достойное высокой чести принадлежать Джиму. В простенке между окнами стояло трюмо. Вам никогда не приходилось смотреться в трюмо восьмидолларовой меблированной квартиры? Очень худой и очень подвижной человек может, наблюдая последовательную смену отражений в его узких створках, составить себе довольно точное представление о собственной внешности. Делле, которая была хрупкого сложения, удалось овладеть этим искусством. Она вдруг отскочила от окна и бросилась к зеркалу. Глаза ее сверкали, но с лица за двадцать секунд сбежали краски. Быстрым движением она вытащила шпильки и распустила волосы. Надо вам сказать, что у четы Джеймс Диллингем Юнг было два сокровища, составлявших предмет их гордости. Одно — золотые часы Джима, принадлежавшие его отцу и деду, другое — волосы Деллы. Если бы царица Савская проживала в доме напротив, Делла, помыв голову, непременно просушивала бы у окна распущенные волосы — специально для того, чтобы заставить померкнуть все наряды и украшения ее величества. Если бы царь Соломон служил в том же доме швейцаром и хранил в подвале все свои богатства, Джим, проходя мимо, всякий раз доставал бы часы из кармана — специально для того, чтобы увидеть, как он рвет на себе бороду от зависти. И вот прекрасные волосы Деллы рассыпались, блестя и переливаясь, точно струи каштанового водопада. Они спускались ниже колеи и плащом окутывали почти всю ее фигуру. Но она тотчас же, нервничая и торопясь, принялась снова подбирать их. Потом, словно заколебавшись, с минуту стояла неподвижно, и две или три слезинки упали на ветхий красный ковер. Старенький коричневый жакет на плечи, старенькую коричневую шляпку на голову — и, взметнув юбками, сверкнув невысохшими блестками в глазах, она уже мчалась вниз, на улицу. Вывеска, у которой она остановилась, гласила: «M-me Sophronie. Всевозможные изделия из волос». Делла взбежала на второй этаж и остановилась, с трудом переводя дух.— Не купите ли вы мои волосы? — спросила она у мадам.— Я покупаю волосы, — ответила мадам. — Снимите шляпу, надо посмотреть товар. Снова заструился каштановый водопад.— Двадцать долларов, — сказала мадам, привычно взвешивая на руке густую массу.— Давайте скорее, — сказала Делла. Следующие два часа пролетели на розовых крыльях — прошу прощенья за избитую метафору. Делла рыскала по магазинам в поисках подарка для Джима. Наконец она нашла. Без сомнения, это было создано для Джима, и только для него. Ничего подобного не нашлось в других магазинах, а уж она все в них перевернула вверх дном. Это была платиновая цепочка для карманных часов, простого и строгого рисунка, пленявшая истинными своими качествами, а не показным блеском, — такими и должны быть все хорошие вещи. Ее, пожалуй, даже можно было признать достойной часов. Как только Делла увидела ее, она поняла, что цепочка должна принадлежать Джиму. Она была такая же, как сам Джим. Скромность и достоинство — эти качества отличали обоих. Двадцать один доллар пришлось уплатить в кассу, и Делла поспешила домой с восемьюдесятью семью центами в кармане. При такой цепочке Джиму в любом обществе не зазорно будет поинтересоваться, который час. Как ни великолепны были его часы, а смотрел он на них часто украдкой, потому что они висели на дрянном кожаном ремешке. Дома оживление Деллы поулеглось и уступило место предусмотрительности и расчету. Она достала щипцы для завивки, зажгла газ и принялась исправлять разрушения, причиненные великодушием в сочетании с любовью. А это всегда тягчайший труд, друзья мои, исполинский труд. Не прошло и сорока минут, как ее голова покрылась крутыми мелкими локончиками, которые сделали ее удивительно похожей на мальчишку, удравшего с уроков. Она посмотрела на себя в зеркало долгим, внимательным и критическим взглядом. «Ну, — сказала она себе, — если Джим не убьет меня сразу, как только взглянет, он решит, что я похожа на хористку с Кони-Айленда. Но что же мне было делать, ах, что же мне было делать, раз у меня был только доллар и восемьдесят семь центов!» В семь часов кофе был сварен, и раскаленная сковорода стояла на газовой плите, дожидаясь бараньих котлеток. Джим никогда не запаздывал. Делла зажала платиновую цепочку в руке и уселась на краешек стола поближе к входной двери. Вскоре она услышала его шаги внизу на лестнице и на мгновение побледнела. У нее была привычка обращаться к богу с коротенькими молитвами по поводу всяких житейских мелочей, и она торопливо зашептала:— Господи, сделай так, чтобы я ему не разонравилась! Дверь отворилась, Джим вошел и закрыл ее за собой. У него было худое, озабоченное лицо. Нелегкое дело в двадцать два года быть обремененным семьей! Ему уже давно нужно было новое пальто, и руки мерзли без перчаток. Джим неподвижно замер у дверей, точно сеттер, учуявший перепела. Его глаза остановились на Делле с выражением, которого она не могла понять, и ей стало страшно. Это не был ни гнев, ни удивление, ни упрек, ни ужас — ни одно из тех чувств, которых можно было бы ожидать. Он просто смотрел на нее, не отрывая взгляда, и лицо его не меняло своего странного выражения. Делла соскочила со стола и бросилась к нему.— Джим, милый, — закричала она, — не смотри на меня так! Я остригла волосы и продала их, потому что я не пережила бы, если б мне нечего было подарить тебе к Рождеству. Они опять отрастут. Ты ведь не сердишься, правда? Я не могла иначе. У меня очень быстро растут волосы. Ну, поздравь меня с Рождеством, Джим, и давай радоваться празднику. Если б ты знал, какой я тебе подарок приготовила, какой замечательный, чудесный подарок!— Ты остригла волосы? — спросил Джим с напряжением, как будто, несмотря на усиленную работу мозга, он все еще не мог осознать этот факт.— Да, остригла и продала, — сказала Делла. — Но ведь ты меня все равно будешь любить? Я ведь все та же, хоть и с короткими волосами. Джим недоуменно оглядел комнату.— Так, значит, твоих кос уже нет? — спросил он с бессмысленной настойчивостью.— Не ищи, ты их не найдешь, — сказала Делла. — Я же тебе говорю: я их продала — остригла и продала. Сегодня сочельник, Джим. Будь со мной поласковее, потому что я это сделала для тебя. Может быть, волосы на моей голове и можно пересчитать, — продолжала она, и ее нежный голос вдруг зазвучал серьезно, — но никто, никто не мог бы измерить мою любовь к тебе! Жарить котлеты, Джим? И Джим вышел из оцепенения. Он заключил свою Деллу в объятия. Будем скромны и на несколько секунд займемся рассмотрением какого-нибудь постороннего предмета. Что больше — восемь долларов в неделю или миллион в год? Математик или мудрец дадут вам неправильный ответ. Волхвы принесли драгоценные дары, но среди них не было одного. Впрочем, эти туманные намеки будут разъяснены далее. Джим достал из кармана пальто сверток и бросил его на стол.— Не пойми меня ложно, Делл, — сказал он. — Никакая прическа и стрижка не могут заставить меня разлюбить мою девочку. Но разверни этот сверток, и тогда ты поймешь, почему я в первую минуту немножко оторопел. Белые проворные пальчики рванули бечевку и бумагу. Последовал крик восторга, тотчас же — увы! — чисто по-женски сменившийся потоком слез и стонов, так что потребовалось немедленно применить все успокоительные средства, имевшиеся в распоряжении хозяина дома. Ибо на столе лежали гребни, тот самый набор гребней — один задний и два боковых, — которым Делла давно уже благоговейно любовалась в одной витрине Бродвея. Чудесные гребни, настоящие черепаховые, с вделанными в края блестящими камешками, и как раз под цвет ее каштановых волос. Они стоили дорого — Делла знала это, — и сердце ее долго изнывало и томилось от несбыточного желания обладать ими. И вот теперь они принадлежали ей, но нет уже прекрасных кос, которые украсил бы их вожделенный блеск. Все же она прижала гребни к груди и, когда, наконец, нашла в себе силы поднять голову и улыбнуться сквозь слезы, сказала:— У меня очень быстро растут волосы, Джим! Тут она вдруг подскочила, как ошпаренный котенок, и воскликнула:— Ах, боже мой! Ведь Джим еще не видел ее замечательного подарка. Она поспешно протянула ему цепочку на раскрытой ладони. Матовый драгоценный металл, казалось, заиграл в лучах ее бурной и искренней радости.— Разве не прелесть, Джим? Я весь город обегала, покуда нашла это. Теперь можешь хоть сто раз в день смотреть, который час. Дай-ка мне часы. Я хочу посмотреть, как это будет выглядеть все вместе. Но Джим, вместо того чтобы послушаться, лег на кушетку, подложил обе руки под голову и улыбнулся.— Делл, — сказал он, — придется нам пока спрятать наши подарки, пусть полежат немножко. Они для нас сейчас слишком хороши. Часы я продал, чтобы купить тебе гребни. А теперь, пожалуй, самое время жарить котлеты. Волхвы, те, что принесли дары младенцу в яслях, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они-то и завели моду делать рождественские подарки. И так как они были мудры, то и дары их были мудры, может быть, даже с оговоренным правом обмена в случае непригодности. А я тут рассказал вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из восьмидолларовой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им. Везде и всюду. Они и есть волхвы.

О Генри

Pete’s Tavern («Таверна Пита») — это небольшой бар возле парка Грамерси, который обслуживает жителей Нью-Йорка каждый день с 1864 года. Когда во времена сухого закона закрылись почти все бары в городе, Пит просто замаскировал свое заведение под цветочный магазин.

Темный и старый бар буквально пропитан литературной историей: Людвиг Бемельманс создал своего любимого персонажа Мадлен прямо здесь, на углу 18-й Восточной улицы и Ирвинг-плейс.

Однако больше всего внимания привлекает не это. На одной из небольших кабинок в баре висит написанная от руки табличка: «Здесь в 1905 году О. Генри написал „Дары волхвов“».

Признанный мастер короткого рассказа О. Генри жил недалеко от «Таверны Пита». Многие из его новелл, известных своими неожиданными поворотами сюжета, написаны о простых жителях Нью-Йорка.

«Сценарий написан на основе трех новелл «Поросячья этика», «Рука, которая терзает весь мир» и «Супружество как точная наука», сюжет дополнен вставками из других рассказов.

Режиссёром стал Александр Павловский, который до этого снял всего одну заметную работу — музыкальный фильм «Ар-хи-ме-ды!», и актёров он подбирал по характеру персонажей. На роль дерзкого Джеффа Питерса сначала был утверждён Михаил Боярский, но актёра неожиданно пригласили в другой фильм и он отказался. Тогда режиссёр пригласил Николая Караченцова и отстоял его кандидатуру перед композитором Максимом Дунаевским, который сомневался в том, что актёр справится с музыкальным материалом. Роль бедного аристократа Энди Таккера сыграл сдержанный Регимантас Адомайтис. Причем работали над этой ролью сразу три актёра — сам Адомайтис, озвучивавший его Александр Демьяненко и поющий за него Павел Смеян.

Тексты к песням попросили написать Леонида Филатова, и он дал согласие, бодро взялся за процесс, однако из-за сильной занятости отложил это дело. В итоге в фильм «Трест, который лопнул», вошли две композиции на стихи Филатова. Это песня «Песенка вдовы» в исполнении Натальи Андрейченко и «Песенка о лекарствах», которую спел Михаил Муромов, сыгравший эпизодическую роль музыканта.
Также для фильма Ирина Понаровская спела «Песню Сары Бернар», однако в итоговую версию ее не включили. Все остальные композиции исполнили Николай Караченцов и Павел Смеян.
Ирина Понаровская вообще оказалась на съемочной площадке случайно. Режиссер искал на роль женщины, похожей на западную кинозвезду эффектную актрису. Павловский смотрел в сторону Светличной и Кустинской, но тем не хватало шарма и элегантности. И кому-то пришла в голову мысль – пригласить певицу. Остановились на кандидатуре Ирины Понаровской.

В новелле «Коридоры власти» телевизионное руководство усмотрело сатиру на политический строй и приняло решение пустить в эфир только первую и третью серии. Но затем, картину посмотрел кто-то из более высокого начальства и в эфир пустили всё.
Сразу после выхода на экран фильм был подвергнут критике за несоответствие оригиналу.

Сценарий фильма отличается от рассказов прежде всего некоторым дополнением, которое объединяет новеллы в связный сюжет. В самих отдельных киноновеллах есть некоторые отличия от рассказов О. Генри. Так, в оригинале рассказа «Супружество как точная наука» брачные аферисты отдают часть денег «вдове», затем изымают их обратно и благополучно скрываются со всей суммой. В фильме (3-я серия) Джефф и Энди безвозвратно отдают часть денег вдове, и обманутые женихи едва не расправляются с Энди Такером. Деньги же в результате достаются герою новеллы «Поросячья этика» Руфу Татаму.

Некоторые цитаты в фильме позаимствованы из других рассказов О. Генри, не вошедших в сборник «Благородный жулик». Например, фраза «Я не из тех, кто поджигает приют для сирот и убивает слепого, чтобы воспользоваться его медяками» — из «Неоконченного рассказа» (сборник «Четыре миллиона», 1906), а утверждение, что во всей энциклопедии не найдётся ничего, что нельзя было бы купить за деньги, — из рассказа «Золото и любовь» того же сборника.
В рассказе «Джефф Питерс как персональный магнит» читатель не знает, что Энди притворяется сыщиком. В фильме это сразу понятно.

Сюжет про картину и миллионера является компиляцией двух рассказов: «Совесть в искусстве» и рассказа из другого сборника «Младенцы в джунглях», где действие происходит с учителем Джеффа, Монтегю Сильвером. В фильме фигурирует статуя, в рассказе «Совесть в искусстве» — небольшая фигурка из слоновой кости, а в рассказе «Младенцы в джунглях» — картина».

ВЗЯТО У: Yakov Krivitsky