Удивительно, что никто не обратил внимание на схожесть муравьеда с Боевым дроидом b1

Солнце уже клонилось к вершинам сосен, когда я вернулся с лепёшками. Я положил одну на колоду и снова занял свой пост у дерева. Теперь в поле моего бокового зрения были только колода, край загона и полоска темнеющей земли между ними. Я замер, стараясь дышать ровно и тихо.

Прошло минут сорок. Ни звука, ни движения. Только вечерний ветерок шелестел жухлой травой. Я уже думал, что сегодня ничего не будет. И тогда я увидел — не услышал, а именно увидел краем глаза — как из глубокой тени в дальнем углу загона отделилось еще более тёмное пятно. Оно не двигалось. Оно просто... присутствовало теперь ближе. Это было всё, на что он сегодня был способен — сократить дистанцию внутри своего мирка на пару метров.

В сумерках пришёл гном. Он молча осмотрел нетронутую лепёшку, потом меня, сидящего в уже почти полной темноте.
«Ночью замёрзнешь, дурак, — пробурчал он беззлобно. — И волки в лесу есть. Не только в загонах».
Он ушёл, оставив меня наедине с ночью. Я не ушёл. Холод пробирался под одежду, но я продолжал сидеть, превратившись в ещё один тёмный силуэт среди деревьев.

И уже глубокой ночью, когда луна ненадолго вышла из-за туч, это случилось. Бесшумная тень метнулась от стены к колоде, зависла на миг — и лепёшка исчезла. Не было ни звука, ни хруста. Только пустое место на сером дереве. Он взял её. Украл у ночи и у моего терпения. Первая ниточка контакта была протянута.

День второй. Испытание терпением.

Я проснулся от лёгкого пинка в сапог. Открыл глаза. Гном стоял надо мной, заслоняя утреннее солнце, с двумя дымящимися кружками в руках. «На, пей. Замёрз небось — простудишься еще», — проворчал он, суя одну кружку мне в руки. Это был не чай, а какой-то горький, терпкий отвар, пахнущий хвоей и землёй. Он обжигал, но грел изнутри. Гном присел рядом на камень.

«Второй день, — констатировал он, глядя куда-то в сторону леса. — Большинство сдаётся к этому моменту. Не из-за зверя. Из-за себя. Мозг начинает бунтовать, требует действий, событий. А здесь только жди».

Он отхлебнул, вытер бороду тыльной стороной ладони. «Ты думаешь, ты его приручаешь? Э-э, нет — это он тебя проверяет. На постоянство. На предсказуемость. Ты как скала. Сидишь там, в десяти шагах, с утра до ночи. Не делаешь резких движений, не лезешь. Твоя поза, твое дыхание, даже то, куда ты смотришь — для него это формула безопасности. Он её считывает. И если формула не сбивается день за днем — появляется базовое доверие. Всё. Больше никакой магии».

Он поднялся, забрал пустую кружку. «Кормить будешь сегодня или наблюдательную продолжим?»

После его ухода я положил лепёшку чуть ближе. И снова сел. Тело уже привыкло к позе, к камню под боком. И от этого стало ещё труднее. Потому что когда тело онемело, на первый план вылез разум. Он начал метаться, как зверь в клетке, требуя действий, впечатлений, хоть чего-нибудь. Тот самый зуд, от которого обычно спасаешься соцсетями, музыкой в наушниках, пустой болтовнёй — любой подменой жизни. А здесь не было даже этого. Только я, сосны и загон. И тиканье собственных мыслей, громкое, как капли по жести.

Это было невыносимо честно. И, возможно, в этом и был самый первый, неявный уровень прокачки «Решимости» — не дать этому внутреннему зуду заставить тебя сорваться, встать, уйти, сделать что-то глупое. Просто продолжать быть этой скалой.

Я начал следить за солнцем, отмечая, как движется пятно света по загону. Увидел, что в самом тёмном углу земля изрыта — он пытался рыть, чтобы спрятаться. Уловил едва слышный звук — не рычание, а частое, поверхностное дыхание испуганного существа, когда мимо пролетела ворона.

А потом, часам к четырём, когда солнце стало клониться, он вышел. Не рванул, а вышел. Сделав несколько осторожных шагов, схватил лепёшку и отскочил. Но не сразу скрылся. Замер, прижав добычу к груди лапой, и посмотрел на меня. Взгляд был диким, но уже не безумным. В нём читался жёсткий, животный расчёт: «Угрозы нет. Можно брать». После этого он скрылся в тени, и из глубины загона донёсся звук быстрого, алчного чавканья. Он ел сразу, не отходя — значит, страх уже отступил достаточно, чтобы не тащить добычу в самый дальний угол.

Вечером гном принёс миску дымной похлёбки с мясом и крупой. «Держи. Небось, забыл поесть нормально», — бросил он, ставя миску на землю рядом. Пока я ел, он примостился на своём камне.
«Ну что, прогресс?» — спросил он, глядя на пустую колоду.
«Он сегодня не просто взял, — сказал я, чувствуя странную, тихую гордость. — Он вышел на свет. И посмотрел. Прямо на меня».
Гном коротко кивнул. «Контакт взглядом. Это много. Значит, перестал видеть в тебе просто угрозу, стал видеть... объект. Личность, с которой можно считаться. Это база». Он помолчал, глядя на огонёк своей трубки, которую внезапно достал и закурил. «Завтра будет сложнее всего. Сегодня ты доказал, что не опасен. Завтра ему нужно будет доказать, что ты можешь быть полезным. Или хотя бы не помехой. Всё, что не угроза — уже ресурс. Или враг. Завтра мы это и узнаем».
Я промолчал.
А гном продолжил: "Вся наша работа — это искусство создания условий и терпеливого ожидания. А не героическое волеизъявление, как в дурацких балладах».
Он встал, взял пустую миску. «Спокойной ночи, философ. Завтра решающее».