Она прижалась к гнилой стене сарая, затаив дыхание. Где-то впереди, на перекрёстке, послышались шаги. Медленные, тяжёлые, не торопящиеся. Не шаги уставшего сторожа. Они звучали так… как будто кто-то просто расхаживал туда-сюда, перекрывая единственный проход к её укрытию — заброшенному хранилищу для угля.
Миюки присела на корточки, сердце колотилось где-то в горле. Она могла поклясться, что видела в темноте два огонька — не от фонаря, а тускло-зелёные, как у ночной птицы, но они были слишком высоко от земли. Она протерла глаза — огоньков не было. Только чёрный силуэт, замерший в конце переулка, неподвижный, как часть самой ночи.
Девочка почувствовала не животный, а какой-то иной, леденящий душу страх. Это было не похоже на погоню за воришкой. Это было похоже на наблюдение. Она прижала свёрток с лепёшками к груди и, выбрав момент, когда облако закрыло и без того жалкий серп луны, рванула вглубь трущоб, к зловонной сточной канаве. Она проползла под покосившимся забором, оставив на гнилой доске клочок своей одежды, и исчезла в абсолютной черноте подземного стока.
Шаги замерли на том месте, где она только что была. Послышался тихий, нечеловеческий звук — не то прищелкивание языком, не то сухой шелест. Потом силуэт медленно повернулся и растворился в темноте, будто его и не было
На противоположном конце города, в более благополучном, но всё равно погружённом в сон ремесленном квартале, из переулка на пустынную главную улицу вышел человек. Это был Ёсиро, молодой подмастерье гончара. Он шёл, пошатываясь, от души отметив удачную сделку своего хозяина. Запах сакэ и его собственное громкое, неуверенное бормотание нарушали тишину.
— Вот я ему и говорю… э-э-э… ваза — она как женщина… изящная должна быть… — он споткнулся о камень и едва удержался на ногах, упёршись руками в стену.
Из глубокой тени под крышей соседнего дома что-то шевельнулось. Сначала это было просто сгустком мрака. Потом этот сгусток приобрёл форму. Длинная, гибкая, низко припавшая к земле. Два уголька вспыхнули в темноте — узкие, раскосые, светящиеся слабым янтарным светом. Мех, казалось, впитывал лунный свет, отливая не серебром, а маслянистой чернотой и ржавым рыжим на кончиках… чего? Хвостов? Их было несколько, они медленно колыхались в воздухе, как щупальца.
Ёсиро, занятый попытками найти равновесие, ничего не заметил. Он оттолкнулся от стены и побрёл дальше, напевая.
Тень отделилась от стены и поплыла за ним, совершенно бесшумно. Её движение было неестественно плавным, стелющимся. Она не просто шла, она скользила, обходя лужи и камни, не производя ни звука. Расстояние между пьяным человеком и тем, что следовало за ним, сокращалось.
Ёсиро свернул в узкий, тёмный проход между двумя складами. Это была его обычная короткая дорога домой. Здесь было так темно, что он вытянул руки вперёд, чтобы не наткнуться на стену.
Тень ускорилась. В узком пространстве её очертания стали ещё более странными, расплывчатыми. Янтарные огоньки глаз сузились до щелочек. Из темноты донеслось тихое, похожее на смешок, но лишённое всякой теплоты потрескивание.
Ёсиро наконец почувствовал неладное. Он обернулся. Увидел их, эти глаза, висящие в темноте на уровне его лица. Он хотел закричать, но в горле пересохло. Он отступил, споткнулся о собственные ноги и упал на спину.
Тень накрыла его. Он не увидел клыков, не почувствовал когтей. Он ощутил лишь леденящий холод, волной исходящий от существа, и густой, сладковато-приторный запах, похожий на запах гниющей хризантемы. Потом в висках застучало, сознание поплыло, как в самом тяжёлом сне. Последнее, что он помнил, это тихий, насмешливый шёпот прямо в ухе, словно сотканный из шелеста листьев:
— Глупый, глупый человечек… такой хрупкий…
Утром Ёсиро нашли в том же переулке. Он сидел, прислонившись к стене, бледный как смерть, с абсолютно пустым, безумным взглядом. Он не мог говорить, только беззвучно шевелил губами. Врач, которого привела его семья, развёл руками: переутомление, испуг, может, удар, но на шее подмастерья, прямо под ухом, заметили два крошечных, едва различимых красных пятнышка, как от тончайших иголок. Они не кровоточили и почти не болели.
В самом центре города, недалеко от здания управы, стоял старый, некогда богатый дом, конфискованный у семьи, не сумевшей заплатить один из непомерных налогов Кадзивы. Теперь там ютились несколько бедных семей, плативших за углы уже новому хозяину — одному из родственников писаря.
Ночью в доме поднялась паника. Первой закричала женщина на втором этаже. Она проснулась от ощущения, что кто-то стоит у её постели. В кромешной тьме она разглядела лишь белесое пятно вместо лица и длинные, бледные, почти прозрачные пальцы, тянущиеся к её горлу. Она закричала, и призрак, если это был он, растаял, словно дым.
Потом завыл ребёнок в соседней комнате, утверждая, что «холодная тётя дула на него». Мужчина на первом этаже, выскочивший во двор с топором, поклялся, что видел, как белая, бесплотная фигура проскользнула сквозь запертую калитку, не открывая её.
Паника стала нарастать. Люди выбегали на улицу, кричали, звали стражу., но когда стражники прибежали с факелами, они не нашли ничего. Ни следов, ни взломанных замков. Только леденящий, неестественный холод в некоторых комнатах, который не рассеивался, даже когда разожгли жаровню. Все как один говорили об одном: о молчаливой, белой фигуре с безликим лицом и ледяным прикосновением.
Старший стражник, выслушав всех, тяжело вздохнул.
— Ночные кошмары. Сырость. Страх, — буркнул он, но в его собственных глазах был неподдельный ужас. Он приказал усилить ночные патрули вокруг этого дома, но всем было ясно: от того, что было здесь ночью, железо и факелы не спасут.
Слухи поползли по городу ещё до рассвета. О призраке обиженного прежнего хозяина дома. О лисе-оборотне, пьющей души. О новых, необъяснимых ужасах, которые пришли в город вместе со страхом перед Кадзивой. Старики вполголоса говорили, что когда земля становится нечистой, на неё сходят и нечистые духи.
Первые лучи солнца, бледные и нерешительные, пробились сквозь бумажные ширмы окна в комнате Такеши на постоялом дворе.
Раздался тихий, но настойчивый стук в дверь.
— Такеши-сан? Это я, Акико. Можно войти? Я принесла чистые бинты.
Он быстро натянул рукав кимоно, скрыв руку, и отозвался:
— Входите, дверь не заперта.
Акико вошла, неся небольшой сверток. Её лицо было серьёзным, под глазами легли тени — явно она плохо спала, слушая ночные слухи, которые уже начинали ползти по городу. Но, увидев его, она попыталась улыбнуться.
— Я... принесла тебе еды. Ещё хотела проверить твою рану. Повязку нужно сменить, — сказала она, заходя внутрь и ставя поднос на низкий столик. Её взгляд сразу же, как стрелка компаса, устремился к его левому предплечью.
Такеши уже сидел, опираясь спиной о прохладную стену. На его руке красовалась чистая полоска негрубой ткани, аккуратно и плотно обёрнутая вокруг предплечья. Работа была выполнена явно опытной рукой, знающей толк в перевязках.
— Не беспокойся. Я уже сменил, — сказал он спокойно.
Акико прищурилась, делая несколько шагов через комнату, чтобы встать перед ним. Утренний свет из окна выхватывал мельчайшие детали: пылинки в воздухе, лёгкую напряжённость в её плечах.
— Сам? — переспросила она, не скрывая скепсиса. — С одной рукой? Это сложно, неудобно.
— Привык, — парировал он, слегка пожимая плечами. — Бродячая жизнь учит обходиться своими силами. Зубами, коленями, если надо.
— Всё равно дай посмотреть, — она протянула руку, движение было естественным, почти медсестринским. — Я должна убедиться, что края раны чистые, нет покраснения, нагноения.
Его рука, будто жившее своей жизнью существо, слегка отпрянула назад, укрывая повязку. Жест был почти незаметным, но для наблюдательного глаза красноречивым.
— Всё в порядке, Акико. Спасибо за заботу, но я справился.
Она замерла. Её пальцы повисли в воздухе, затем медленно опустились. В её глазах, изучавших его лицо, промелькнула не обида, а что-то иное: острый интерес. Любопытство, наткнувшееся на первую преграду.
— Хорошо. Если ты так уверен, — произнесла она наконец. Она отвела взгляд, сделав вид, что её полностью поглотила расстановка чаш на подносе, — тогда ешь, пока не остыло. Я... просто погляжу вокруг.
С этим она сделала несколько небрежных, покачивающихся шагов по крошечной комнате, будто рассматривая скромное убранство: голые стены, циновку на полу, маленькую нишу, но её глаза, быстрые и цепкие, не скользили по поверхностям. Они методично, как щуп, обследовали пол возле его футона, углы комнаты, пространство под низким столиком, тени за очагом.
Такеши молча взял миску с супом, поднеся её к губам, но не отпивая, а следя за ней краем глаза. Он прекрасно понимал, что она ищет. Искала свидетельство. Искала старую повязку.
Она присела у окна, делая вид, что с интересом наблюдает за уличной жизнью. Её пальцы, однако, опустились на татами рядом с её ногами, будто поправляя невидимую складку, нащупывая что-то. Потом она встала и неспешно направилась к нише для вещей. Там лежали лишь его скудные пожитки: потрёпанный, но аккуратно свёрнутый дорожный плащ, запасные обмотки для ног, пустой, сплющенный кошелёк. Она лишь скользнула по ним взглядом.
Наконец, она повернулась к нему. На её лице всплыла обычная, лёгкая улыбка, но глаза оставались пристальными, словно пытаясь прочитать текст на непонятном языке.
— Всё съел? Отлично. Значит, силы на восстановление есть.
— Спасибо за завтрак, — сказал он, ставя пустую чашку. — Это... неожиданно любезно с твоей стороны.
— Пустяки! — она махнула рукой, садясь напротив него и подбирая под себя ноги. — Я же теперь твой... напарник по расследованию, верно?
Они сидели в тишине, нарушаемой лишь отдалёнными криками торговцев и скрипом телег. Утренний свет падал между ними полосой, в которой танцевала пыль.
— Такеши... — начала она так же спокойно, как если бы спрашивала о сорте чая. — Куда ты дел старую повязку? Ту, что была вчера. Она уже должна была пропитаться кровью.
Такеши на мгновение замер с последним глотком чая, задержав его во рту. Теплота напитка внезапно показалась обжигающей.
— Выбросил, — сказал он ровно, поставив чашку. — Зачем хранить грязную тряпку?
— Куда именно выбросил? — она не моргнув глазом продолжила допрос. — В комнате нет ни корзины для мусора, ни просто клочка бумаги на полу, а на улицу ты ещё не выходил, хозяин об этом мне сам сказал.
Её тон оставался дружелюбным, даже игривым, но сами вопросы висели в разрежённом воздухе комнаты отточенными лезвиями.
— Сжёг, — ответил он после паузы, кивнув в сторону маленького угольного очага в центре комнаты. — Перед сном. Пепел развеял.
Очаг был холодным, чистым, без единого уголька или пятна сажи.
Акико улыбнулась шире, но в этой улыбке не было веселья, только холодная, блестящая оценка.
— Как предусмотрительно. Заботишься о чистоте. Большинство мужчин в твоём положении просто бросили бы её в угол или под кровать.
— Старые привычки, — буркнул он, отводя взгляд к окну.
— Да... — протянула она задумчиво. — Привычки. У тебя их, наверное, много. Интересных.
Она откинулась назад, опершись на вытянутые руки, и вздохнула, будто решив сменить тему.
Акико посмотрела на него, но теперь в её глазах читалась тревога.
— Ты ещё ничего не слышал? Весь город на ушах. В трёх разных концах за одну ночь… — она понизила голос, хотя кроме них в комнате никого не было. — В трущобах девочка-сирота, Миюки, чуть не пропала, уверяет, что за ней кто-то следил, не человек… В ремесленном квартале подмастерья Ёсиро нашли в ступоре, с безумными глазами, на шее следы, будто от иголок… В центре, в конфискованном доме, призрак являлся, белый и холодный, несколько человек видели!
Она выпалила это всё одним духом, наблюдая за его реакцией. Маска беззаботности на лице Такеши не дрогнула, но в глубине серых глаз промелькнула та самая острая, хищная внимательность, которую она видела вчера, когда он услышал о магистрате.
— Призрак? Лисы? Следящие тени? — он произнёс это задумчиво, как бы про себя. — Похоже, ваш город привлекает не только алчных чиновников, но и… другую публику. Более экзотическую.
— Ты не думаешь, что это всё… выдумки? Испуг? — спросила Акико, хотя по тону было ясно, что она сама в этом сомневается.
— Страх редко выдумывает такие конкретные детали, — ответил Такеши, подходя к окну и глядя на просыпающиеся улицы. — Два красных пятнышка, как от иголок. Белая, холодная фигура, проходящая сквозь стены. Зелёные огоньки глаз в темноте. Это не просто кошмары. Это… что-то другое. Признаки.
— Признаки чего? — прошептала Акико, подходя ближе.
Такеши обернулся и встретился с её взглядом. Он видел в нём не только страх, но и жажду понять, докопаться до сути. Та же самая энергия, что вчера толкала её расспрашивать его, теперь была направлена на эту новую, тёмную загадку.
— Признаки того, что ваша проблема с Кадзивой может быть лишь верхушкой айсберга, — тихо сказал он. — Что в тени его указов и поборов кто-то… или что-то… чувствует себя вольготно. Использует общую атмосферу страха, чтобы скрыть свою деятельность.
— Ты хочешь сказать, это как-то связано? — глаза Акико расширились.
— В природе редко бывают совпадения, — отозвался Такеши. Его взгляд упал на свёрток со странным клинком, лежащий в углу. Знаки на нём, нездешняя сталь… Теперь ещё сверхъестественные ночные твари в городе, где бесследно исчезают неугодные. — Гниль привлекает падальщиков, а там, где падальщики, могут появиться и хищники покрупнее. Или… охотники за определёнными ресурсами.
Он не стал объяснять последнюю фразу. Вместо этого он спросил:
— Эта девочка, Миюки. Где она сейчас?
— Не знаю. Говорят, спряталась где-то в трущобах. Боится выходить.
— Подмастерье? Он может говорить?
— Нет. Он как пустая оболочка. Только глазами водит…
— Призрак тоже больше не появлялся?
— Пока нет, но люди в том доме готовы бежать куда глаза глядят.
Такеши кивнул, в его уме уже складывался план. Ночные события вывели историю на новый уровень. Это была уже не просто борьба с коррумпированным чиновником. Теперь в игре появились силы, природу которых нужно было сначала понять.
— Акико, — сказал он серьёзно. — Тебе нужно быть осторожной. Очень осторожной. То, что происходит, не детские страшилки. Если кто-то охотится в ночи, то любопытство может сделать тебя следующей мишенью.
Она выпрямилась, и в её позе снова появилось знакомое упрямство.
— Это что, ты собираешься всё это расследовать в одиночку? Ты же даже не местный.
— Это делает меня менее заметным… и более свободным в действиях, — ответил он, — а теперь, если позволишь, мне нужно кое-что проверить.
— Твоя новая повязка... она завязана очень специфическим узлом. Плотным, с двойной петлёй. Таким, каким я завязала твою руку вчера.
Она позволила этим словам повиснуть в воздухе.
— Просто интересное совпадение, да? Удачи в переулках. Не заблудись.
Он взял со стола свой потрёпанный плащ. Акико смотрела, как он готовится к выходу, и её взгляд снова упала на его руку, на аккуратную повязку, под которой, как она теперь была почти уверена, не было и намёка на свежую рану. Она вспомнила слухи о лесной битве, о том, что он получил раны, но уже на следующий день будто бы и не думал о них.
Загадки вокруг этого странного ронина множились быстрее, чем ночные кошмары вокруг её города. Акико Цубаеши поклялась себе, что разгадает их все. Начиная с самой первой: куда же делась окровавленная повязка, которой в этой комнате не было и не могло быть.
