Третьей роте не везло с командирами. Черт его знает, почему так получалось, но не держались они там. Убивало их часто, или просто ранило так, что больше уже ротный не возвращался. Вляпывалась третья рота часто. Вроде, ничем от других двух рот отряда не отличалась, и бойцы были подготовлены не хуже, и офицеры были не дураки, но не везло третьей роте, хоть тресни. А на войне везение – это, считай, полжизни. Умела третья рота "вляпываться"… И никто не мог объяснить, отчего так повелось.

Я как-то взял ШДК – штатно-должестную книгу. В этой книжке на странице три человека. И все о человеке написано. Фамилия, имя, отчество, занимаемая должность, откуда призвался, образование, адрес родителей, куда труп отправить, если чего… Словом, все там о человеке есть… По трое на странице, начиная с ротного… Последняя графа "Дата исключения из списков части. Причина убытия" Взял и поразился. На каждой странице против одной из фамилий значится: Исключен из списков части приказом "… от такого-то числа в связи с гибелью в боях, в связи с тяжелым ранением, и прочае… Блин! И на каждой странице, где только трое указаны! Ни в первых двух ротах, ни в роте минирования, ни в группе связи, ни в группе ЗСУ таких записей не было, а в третьей роте была… На каждой странице… Я тогда молодым начальником разведки был, до этого служил командиром разведгруппы в первой роте и особо не вникал в дела других рот. А тут жизнь заставила…

75 человек по штату, включая ротного. 75 человек, 25 страниц, и на каждой станице заполнена графа "Причина убытия?. У меня глаза на лоб полезли.

Ротой командовал капитан Бекаев (фамилия изменена). Его не любили в батальоне. Он говорил "Войны без потерь не бывает" Он не считался ни с чем. Он служил в Афганистане второй срок – четвертый год, и точно знал, что он не жилец… Два срока можно выдюжить на продскладе, а командиром разведроты нельзя. Закон математического ожидания потерь против. Бекаев начал командиром группы, потом был заместителем командира роты в другом батальоне, а потом пришел к нам и принял третью роту. Я не любил его, и мы даже подрались как-то по-пьяни. Я сказал: – Ты не ротный, ты убийца! Ты всех людей своих положишь! – Войны без потерь не бывает, – ответил Бекаев. Я ударил его, он ответил. Нас растащили, естественно.

Но воевал Бекаев так, как другим и не снилось. Третья рота всегда добывала самый ценный "результат". Бойцы и любили его, и ненавидели одновременно. И Бекаев всегда был в бою первым, хотя положение ротного его обязывало не соваться… В нынешнем Владикавказе (бывшем Орджоникидзе) его бросила жена. И ушла вместе с сыном, которого Бекаев очень любил. У него не было любовницы на войне, которых мы называли ППЖ (походно-полевая жена). Бекаев не пил… Он просто воевал, надеясь, что когда-нибудь его убьют. Его убили…

Он бежал по крыше крепости и умные духи, которые тоже умели воевать, стреляли через саманную крышу на звук шагов. Пуля попала Бекаеву в бедро снизу вверх от колена и до тазовых костей. Он мог упасть наружу, и тогда мы подобрали бы его. Но он упал во внутрь крепостного двора, и его тут же добили очередью из окна. Уже раненного добили. Что бы достать его труп, мы развалили эту крепостишку по кирпичику вместе со всеми, кто там был. Мы не считали убитых духов, нам было не до подсчетов.

В третьей роте был дембель по фамилии Волков. Он застрял в переулке около крепостной стены с тремя молодыми бойцами. Волкова не раз хотели отдать под трибунал за "дедовщину". Он был хреновый дембель, он заставлял молодых подшивать себе подворотнички, стирать свое белье и бил их смертным боем, если кто-то осмеливался ему перечить…

Молодые подавали Волкову гранаты, и Волков перебрасывал их через стену. Одна из гранат скатилась обратно. У Волкова просто не было времени еще раз перебросить ее обратно. Молодые в испуге отпрянули кто куда. В этом переулке просто не было куда деться, а граната Ф-1, есть граната Ф-1. Волков схватил ее с земли, но времени уже не было, и тогда он просто накрыл ее своим телом. Его последними словами было: – Салабоны, мать вашу так! Волкова разорвало в клочья. Никто из его "молодых" даже не был ранен. Потом я прочитал в ШДК третьей роты, что Волков был женат и пошел в армию не со своим призывом, а на два года позже…

– Не понимаю этих ваших "мужчинских игр", – сказала мне моя новая женщина, которая лет на двадцать моложе меня. – Не понимаю, и понимать не хочу!

Её можно понять. Она не провожала своих мальчиков на войну, и не встречала их потом совсем других, с резко очерченными скулами… Если бы она не связалась со мной, то, наверное, и вообще бы не поняла, что это такое, война. А вот моя мать понимала, хотя и никогда не была на фронте. Но в 41-м ей было шестнадцать. И он не женился на моей маме, потому что погиб в 43-м. Он был летчиком-истребителем, и, наверное, его просто не успели толком научить летать. Я не знаю, на каком вылете он погиб. Может на первом, а может и на десятом.

Наши девочки тоже воюют. Воюют, провожая нас на войну. И встречая нас с резко очерченными скулами. Если доведется встречать…
Карен Микаэлович Таривердиев, майор ГРУ, орденоносец, сборник рассказов «ВЕЗУЧИЙ»

Мы приходили из боя и тяжело спускались из вертолетов на вертолетной площадке по трапу.

На нас 18-, 19-, 20-, 25-летних лежали горы, пыльные дороги, Ургунское ущелье, базовые укрепрайны Искаполь, Накам, Кунсаф… Мы выбирались под огнем, или иногда безо всякого огня, но все-таки оттуда: из Газни, с Кандагарской дороги, из крепостей Гумаль-Калай, Сахибхан, Гинава… Иногда мы без сил валились прямо у трапа вертолетов на травку… в пыль, когда еще не выросла трава… в снег, который лежал зимой на нашем высокогорном плато…

Иногда мы выгружали своих раненых и убитых… Если не повезло в этом бою… Иногда мы выгружали трофейное оружие, снятое с убитых противников и пинками выталкивали из вертолетов пленных… Всякое бывало с нами… Иногда получали ордена и медали, а иногда трибунал и стыд… Всякое бывало с нами, и никуда от этого было не деться. Война такая штука, где никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь… Мы были мальчишки, хотя казались себе очень взрослыми… Так было…

Мы были сыты войной по горло, но деться было некуда, и до замены для офицеров, или до дембеля для солдат, надо было дожить. Мы не строили себе иллюзий, но стыдно было перед ребятами отказаться пойти в засаду из-за пустячной ангины, загнившей царапины, легкого ранения, полученного в мякоть, которое на наших молодых телах заживало уже через неделю…

И мы получали в ружкомнате оружие, боеприпасы, ручные гранаты, радиостанции… У старшины получали камуфляж, сухпайки и горные ботинки… Потом строились на плацу перед Комбатом и двадцатидвухлетние-двадцатичетырехлетние лейтенанты докладывали тридцатипятилетнему Комбату о готовности разведгруппы к боевому выходу. Выходил батальонный "секретчик" и вручал командиру группы шифр, а начальник связи вручал программу радиосвязи, за нарушение которой был положен трибунал…

Потом мы садились в крытую машину, потому что никто не должен был нас видеть, которая вывозила нас на отдаленную вертолетную площадку, куда подлетали на бреющем полете пара транспортных Ми-8, а сверху уже кружилась пара Ми-24 огневой поддержки… И мы грузились в транспортники по десять человек на борт и вылетали туда, где было на карте условным тактическим значком обозначено место десантирование. Когда на сутки, когда на двое, когда на трое… Когда и больше… это уже как придется…

Не каждое десантирование заканчивалось боем. Это мы сами должны были бой навязать и победить. Но это не всегда это получалось. Бывало, что бой не принимали. А бывало, что и просто нас били безо всяких затей… Всякое с нами случалось, и мы никогда не знали, какими мы будем выгружаться обратно на ту же самую вертолетную площадку, с которой и взлетели сутки, двое, трое или больше, назад… Своих мы не оставляли: ни живых, ни раненых, ни мертвых… Закон был прост: сколько нас ушло, столько должно и вернуться, а там уже и разберемся- кто живой, кто раненый, а кто мертвый… Другого закона у нас не было…

В город Джелалабад я попал случайно, но у меня было там много друзей, с которыми я учился еще в училище. Местный батальон, сходный моему, в котором я служил, ушел на войну и "попал". Комната в которой я жил у друзей, опустела. Одни ушли в засаду и "попали", а другие ушли их выручать. Это был не мой батальон, и чего бы я в их дела совался?! Я остался в пустой комнате, в которой меня приютили местные лейтенанты, ушедшие на войну. Бетонный пол, бетонный потолок, а стены почему-то, деревянные… Четыре незаправленные койки, потому что сорвались они по тревоге, и им было не до внешнего вида своих кроватей… За окном поревела сирена боевой тревоги и стихла, потом поревели дизеля боевых машин и тоже стихли, удаляясь… Я не вмешивался, я не знал зоны, я не знал солдат, и вообще мне там нечего было делать. Я остался ждать… На подоконнике стоял японский магнитофон, и я его машинально выключил. И он запел голосом Пугачевой "Паромщик". А потом " Без меня" со словами " ты ищи себя, любимый мой… ты найдешь себя, и мы еще споем…"

Я был женат, и уже родилась моя дочь. Но была у меня первая Любовь. И я написал ей письмо. Прямо тогда из той комнаты с бетонным потолком… Из того боя под Джелалабадом, в котором я не участвовал, на свои койки вернулось только два лейтенанта из четырех. Наша переписка была редкой, но именно из-за нее я ушел в армию по мальчишеству. Именно из-за нее я бросил Университет и уехал на Север, потому хотел ей доказать ей, что я мужик, а не тля паскудная… Именно из-за нее не вернулся, а поступил в офицерское училище и закончил его с отличием. Потом, правда, через пять лет она потеряла свое значение в моей жизни, потому что я уже начал мерить жизнь другими критериями к ней не относящимся. Но тогда я вспомнил именно ее, а не свою жену.

И вернулся в свой батальон на следующий день. И получал оружие, гранаты, программы связи и садился в вертолет, выпадая из него при приземлении оттого, что сил больше не было. Ни у меня, ни у моих солдат. Но мы, минутку полежав, снова поднимались и шли обратно в батальон, а через несколько дней все начиналось заново.

У меня к моим 45ти были десятки женщин. Кого-то из них я любил, кеми-то только пользовался… По-разному бывало. Но почему-то, когда я слышу эти две песни Пугачевой я вспоминаю эту свою Первую Любовь, которая никогда не были ни моей женой, ни любовницей, хотя мы до сих пор не потеряли связи и дружим. У нее своя жизнь, у меня своя…

Рев вертолетов, зашедших, чтобы загрузить разведгруппу, рев боевых машин, входящих за пределы боевого охранения, чтобы спасти то, что осталось, от этой самой разведгруппы… Запредельный рев вертолетов, зависающих там, где зависнуть нельзя… Но все-таки зависающих, чтобы под убийственным зенитным огнем замереть на минуту-другую на запредельном риске, только бы забрать раненых, когда сами летчики уже не надеются выжить…

Разведгруппа, средний возраст которой лет 20… Группа, никогда не отступящая, только потому что сзади не только Родина, но и Первая Любовь, которая к этим годам была в жизни уже у каждого.

Плевать на то, что говорят, что война никому не нужна. Нужна… Тем, кто воюет. Чтобы понять себя мужиком. Чтобы наши Женщины, какими бы по счету они ни были, гордились нами, даже над нашими могилами. "Я-мужик!" Такое осознание дорого стоит. Поверьте мне, пацифисты…
Карен Микаэлович Таривердиев, майор ГРУ, орденоносец, сборник рассказов «ВЕЗУЧИЙ»