Полиции не было. Решил вызвать через информационный пульт. Подхожу, жму кнопку SOS, а аппарат не работает, никаких звуков не издает. 5 минут понажимал, никого.

Даже если предположить, что чел просто устал и уснул в ожидании поезда, то я хочу, чтобы ощущалось присутствие полиции. Может рядом стоял полицейский, или пледом его укрыли с надписью Полиции. Сейчас же ощущение, что полиции в Москве просто нет!

В России терракты, а полиции нет, как такое может быть?

Немо вытащил книгу из-за пояса и сел на неё возле тарелки, скрестив ноги по-турецки, а Чёли пристроилась почти напротив его рядом с подземным переходом.

Минул час, Чёли что-то подавали, а Немо практически нет. Из глубины сознания пришла мысль, что во всяком деле для успеха требуется реклама или хотя бы соответственная вывеска.

И Немо запричитал жалобно, со слезой в голосе:

— Помогите, люди добрые, избили меня скинхеды. Меня, русского человека, и так обманутого и лишённого всего проходимцами. Помогите, люди добрые.

И дело пошло. Они сходили пообедать в большую брезентовую палатку, где бесплатно кормили бездомных, и опять вернулись на свои рабочие места. Навар в этот день был неплохой.

— В тебе умер талант к нищенству, — смеялась Чёли.

— Почему умер?

— Чё, почему? Ты, рано или поздно, всё вспомнишь и уйдёшь, — грустно произнесла Чёли.

— А ты бы не хотела, чтобы я уходил?

— Нет, — просто ответила она. — Пойдём в церковь, свечку поставим за твоё здравие и за сегодняшнюю удачу.

Сначала они зашли в ту же палатку, поужинали картофельным пюре с тушёнкой, а затем приехали на другой вокзал, оттуда на станцию, дошли до церкви. Чёли накинула на голову косынку, оказавшуюся у неё в сумке, купила свечи, показала Немо, куда их ставить. Сама поставила свечу за упокой, долго крестилась, шептала что-то.

Из церкви вышли умиротворённые.

— Пойдём прогуляемся, ноги разомнём, — предложила Чёли, — здесь до нужной нам станции недалеко.

Шли не спеша, дыша вечерним воздухом, больше молчали, чем говорили. Через тихие улочки и переулки дошли до нужной им станции.

— Слушай, Немо, а давай не поедем на свалку, — предложила Чёли. — Я знаю, где можно переночевать. Сейчас тепло, не замёрзнем.

Немо не возражал. Они дошли до станции. Платформа снизу разделена на секции, и в самую последнюю, за кустами, Чёли привела Немо. Там в ложбинке был постелен картон, он же отделял импровизированное ложе от рельсов. Чёли положила свою сумку вместо подушки.

— Она мягкая. Одеяла нет, ну ничего, обойдёмся.

Чёли сняла свои стоптанные кроссовки, легла и блаженно потянулась.

— Ложись, чё стоишь?

Немо снял ботинки, вытащил книгу из-за пояса, лёг рядом. В палатке они спали по разным сторонам, да и слаб он был, а тут так близко, так соблазнительно.

— Пригодилась книга-то.

— Пригодилась, — согласился Немо.

Он правую руку положил Чёли под шею, а левой обнял женщину, прижал к себе и впился своими губами в её губы. Она не возражала. Немо осмелел и стал шарить руками по её телу.

Чёли чуть отстранилась от него и спросила:

— Ты меня чё, трахнуть, чё ли, хочешь?

Она улыбнулась в полумраке:

— Ну почему сразу трахнуть? — сказал Немо. — Трахнуть — это грубо, не по-европейски. Заняться с тобой любовью.

Чёли засмеялась, Немо впервые услышал её звонкий смех.

— А ты чё, любишь меня, чё ли?

— В некотором роде.

— Ну, тогда вставай, пойдём, — решительно сказала Чёли, продолжая улыбаться.

— Куда?

— Чё, куда? Пойдём, не спрашивай. Только по дороге четвертинку мне купим и закусон.

— Зачем?

— Ты можешь не пить.

Они подошли к пятиэтажной блочной «хрущёвке». Чёли набрала код, открыла подъезд.

— После того, как в прошлом году взорвали два дома, — пояснила Чёли, — подъезды стали закрывать. Непривычно и неудобно.

Они поднялись на пятый этаж. Чёли достала ключ, открыла квартиру.

— Заходи.

Зажгла свет в коридоре.

— Пойдём сразу в ванну, только ничего не трогай.

— Это чья квартира? — спросил Немо.

— Как чья? Моя. Я её сдаю. Постояльцы уехали на неделю, так чё квартира моя, но живут здесь чужие люди. Будем аккуратны. Понятно?

— Понятно. А как тебе они сообщают, что уехали?

— Как в кино про Штирлица. Вон видишь алое стоит? Если он на кухне стоит, значит, дома никого нет. Его видно с улицы. А под ним записка с подробностями. Вот так. Ну, иди в ванну. Я сейчас.

Чёли вскоре вошла в ванну с двумя полотенцами.

— Чё ты стоишь? Раздевайся.

Немо стоял по середине ванной комнаты обескураженный.

— Раздеваться?

— Ну да. Ты зачем сюда пришёл? Ты в одежде, чё ли, будешь? И помыться надо. Машинку загружу, постираемся, если уж мы всё равно здесь.

Чёли стала снимать с себя одежду, Немо отвернулся и, смущаясь, тоже стал раздеваться.

Чёли абсолютно голая вела себя совершенно естественно: спокойно загрузила стиральную машину своей и его одеждой.

— Пусть себе стирает, полезли в ванну.

Как же давно он не стоял под струями тёплой воды. Грязь, пот, запах помойки — всё смыли с тела вода и мыло.

— Бери полотенце, вытирайся и иди на кухню, подожди меня, я сейчас. Из сумки водку и закусь достань.

Чёли вышла из ванной босиком, голая, полотенцем сушила волосы. Немо со своего места на кухне разглядывал её: стройная, красивая, ни капли лишнего жира на теле, что неудивительно.

Чёли заметила восхищённый взгляд Немо. Улыбнулась. Убрала полотенце, на плечи упали чёрные роскошные волосы.

— Чё, нравлюсь?

— Обалденно.

Чёли вошла на кухню, села рядом с ним, налила себе водки, выпила, закусила кусочком колбаски. Посидела немного, встала.

— Ну, пошли.

Они поднялись.

— На полу будем, — сказала Чёли, когда они вошли в комнату.

Она достала ватные одеяла, положила их на пол, сверху постелила простынку, достала подушки и более тонкое одеяло. Легла первой на импровизированное ложе.

— Иди ко мне.

Счастливые, они вернулись на кухню. Чёли налила себе чуть-чуть, выпила, закусила, ещё налила.

— Ты, наверное, удивляешься, Немо, как я очутилась на помойке? Обыкновенная история. Мы с мужем работали на оборонном предприятии. Муж — начальником участка. Ему пророчили, чё он будет замначальника цеха, а то и начальником цеха. Но тут грянула перестройка. С американцами — мир, дружба, жвачка. Оборонка — никому не нужна. Завод стали сворачивать. Грубо так, уничтожать, другими словами. Муж бегал, пытался кому-то чё-то доказать, аж до директора дошёл. Говорил, чё так нельзя, через десять-двадцать лет квалифицированные рабочие состарятся, хватитесь, а кадров нет. А ему с улыбочкой отвечали, чё не хватятся, чё страна богатая, у неё есть нефть, газ, лес и многое другое, чё всё купим и будет не отечественное барахло, а качественные зарубежные изделия. Вот здоровье у Коленьки и не выдержало.

— Инфаркт?

— Кровоизлияние в мозг. Погоревала, погоревала, а жить-то надо, дочь растить. На заводе сократили, пошла в торговлю. Дочь выросла, и где она этого американца нашла — не знаю. Тайно от меня всё сделала, все деньги собрала, купила билет и улетела в Америку. Мне только записку оставила: «Мама, не волнуйся, выхожу замуж за американца, как устроюсь, приглашу тебя в Америку, и будем жить там богато и счастливо». А дня через три или четыре звонит сюда вся в слезах, просит денег на обратный билет. Оказывается, её американский жених думал, что все русские — богатые бандиты при деньгах. Женится на русской — разбогатеет. А нищая русская жена ему не нужна. Где я ей деньги на билет найду? Да и дочка больше не звонила. И что с ней, я не знаю. Искала я деньги да не нашла. Запила с горя. Раньше-то я, Немо, водку на дух не переносила. Ничего не помню, чё было, как ты сейчас. Очнулась на теплотрассе, на трубах. Здесь у нас недалеко люк есть, там трубы, на них спать можно, тепло. Стала бомжевать, понравилось. И «чё» это прицепилась не знаю откуда, в прошлой жизни я так не говорила. А квартиру эту сдаю, деньги небольшие, но, зато, всегда есть. А дочь у меня из головы не идёт, себя виню, чё не усмотрела за ней, денег не нашла. Жива она, нет ли — бог весть.

По щекам у Чёли покатились слёзы, она махнула ещё стопку.

— Ладно, Немо, пойдём ещё полежим, — сказала она, вытирая слёзы.

Через некоторое время на кухню Чёли вернулась одна. Допила водку, помыла посуду и только потом ушла в комнату спать.

Утром Немо проснулся от запаха горячих блинов. У изголовья — чистое, наглаженное бельё, одежда. Когда он зашёл на кухню, Чёли допекала последние блины.

— Вот, — смущённо улыбнулась она, — решила тебя блинами побаловать. Блинная мука у меня тут была, масло подсолнечное тоже, сходила в магазин за сметаной. Там обрадовались мелочи с утра. Хорошо мы вчера набрали.

— Хорошо набрали, — согласился Немо. — Если у тебя есть квартира, то почему ты в ней не живёшь? Может быть, у тебя паспорта нет?

Чёли достала из шкафчика документы, среди них — паспорт.

— Всё у меня есть: и паспорт, и прописка.

Немо открыл паспорт, прочитал:

— Ковалёва Нина Петровна.

— Это я по мужу. Девичья фамилия моя некрасивая — Шилохвостова.

— Шилохвост — это утка такая. Прописка. Почему же ты тогда живёшь на свалке? Почему не устроишься на работу?

— Потому что жизни нет. Ради кого мне жить? Ты считаешь, что нормальная жизнь — это сидеть одной в четырёх стенах у телика и выть на луну? Привыкла я к свалке. И не одна я там. Ребята защитят и помогут, если сильно не нажрутся. И напоят, и накормят. И не за сексуальные услуги, ты не думай, а просто так, по широте души. Ешь блины, а то остынут.

Они молча ели блины со сметаной.

— Вкусно?

— Вкусно, — ответил Немо.

— Блины у меня всегда хорошо получались, ещё с юности. Ты ешь, ешь. Не оставлять же их.

Чёли встала и ушла в глубь квартиры, вернулась с фотоальбомом.

— Посмотри, какая я была молодая и красивая.

Пили чай и рассматривали фотографии. Запечатлённая чужая жизнь: Нина-первоклассница с большим белым бантом, Нина молодая, красивая, ещё не Чёли, муж её, дочка, улыбаются в объектив.

— Красивая была?

— Ты и сейчас красивая.

— Ради тебя я бы ушла со свалки, начала бы всё заново. Ребёнка бы родила. А чё? Сорок два года, ещё не такая старая.

Немо сидел, не знал, что ответить.

— Только вот старше я тебя, и вспомнишь ты всё, не сегодня, так завтра-послезавтра. Если ещё не вспомнил. Про утку вспомнил.

— Вспомнил ещё, что какая-то женщина кричит, наверное, мама: «Дениска, Дениска». Так меня, наверное, зовут.

— Денис, а я Нина. Вот и познакомились.

Чёли натужно засмеялась.

— Судя по твоему прикиду, ты богатый человек, Денис. А я, даже с этой квартирой, нищета. И жена у тебя наверняка есть и ребёнок.

— Этот прикид от твоего мужа?

— Нет, на вокзале, где мы с тобой обедали, там раздают. Ну, пошли, буржуй, пока всё не вспомнил, будем попрошайничать. Книжку не забудь.

У вокзала, когда Немо и Чёли шли рядом с проезжей частью, около них притормозил BMW чёрного цвета, оттуда выскочил человек, богато одетый.

— Денис, — закричал он. — Денис, ты? Мы тебя обыскались. Без вести ты пропал. А ты вот где! Ты меня не узнаёшь? Это я, Борис, твой компаньон.

— Память он потерял, — пояснила Чёли, — кто-то по башке его ударил…

— Женщина, а ты кто такая? — грубо перебил её мужчина.

— Она мне жизнь спасла, — возмутился Немо, защищая свою спутницу.

— Да? — произнёс Борис и достал портмоне, вынул тысячную купюру, отдал её Чёли.

— Теперь я тебя спасать буду, Денис Андреевич. Сначала в больницу.

— Это чё такое? — спросила Чёли у Бориса за спиной.

Он обернулся.

— Мало? На ещё две. Всё, женщина, свободна, иди, занимайся своими делами. Пойдём, Ден.

Денис из машины видел Чёли, растерянно стоявшую на тротуаре с тремя бумажками, видел, как она пожала плечами, засунула деньги в лифчик и пошла к переходу.

В больнице Денис пролежал две недели. Всё вспомнил: и жену Иру, и сына, и Бориса, и как хотел выкинуть мусор, а получил битой по голове.

— Фирму у нас хотят отжать, Ден, — пояснил Борис ситуацию. — Столько сил, трудов, денег в неё вложили, наконец-то жить стали по-человечески, и отдать каким-то бандитам? Нет, мы поборемся.

— Сил-то хватит?

— Хватит, — уверенно сказал Борис, — главное — не бояться и не сдаваться.

Неделю после выписки, Денис отлёживался дома, Чёли не выходила у него из головы, и в воскресенье под вечер, купив выпивку и продукты, он поехал на свалку.

Компания бомжей была вся в сборе, кроме Чёли.

— О! Немо собственной персоной, — вскричал Туман.

Бомжи улыбались, Немо тоже улыбнулся.

— Денис Андреевич Новосельцев, — представился он, передавая пакеты.

— Это там, — махнул рукой Туман, — а здесь ты Немо.

— Пусть так, а где Чёли?

Лица бомжей погрустнели.

— Нет Чёли, погибла, — сообщил Философ.

— Странная она стала, после того, как ты исчез, — сказал Туман, — выпивать с нами перестала и спать уходила вон туда.

— Вот там-то на неё мусоровоз ночью и наехал, — стал рассказывать Ездюк. — Ему, балбесу, сказали направо ехать мусор разгружать, а он налево рванул. Левый, не знает ничего, плохо ориентируется в местных условиях и темно было.

— Голова у Чёли лопнула, раскололась, — продолжил Торшер. — Кровищи! Все бегают.

— Мусаров понаехало, — сказал Туман, — а чего, Чёли не вернёшь.

— Сожгут её безымянный труп и захоронят под номером. Дочь у неё где-то есть, а где — неизвестно, — вздохнул Философ.

Туман нашёл бутылку и стал откручивать пробку.

— О! «Хеннеси». Немо, ты в следующий раз неси бухла побольше и попроще. Нам что водка, что пулемёт, лишь бы с ног валила. Выпьешь?

— Я за рулём.

— С пятидесяти грамм ничего не будет, а Чёли помянуть надо.

Денис согласился с Туманом, выпил пятьдесят грамм и уехал. Домой приехал расстроенный: Чёли — жалко до слёз.

— Что случилось, Дениска? — спросила Ира.

— Женщина, которая меня спасла, погибла, глупо погибла.

— Царство ей небесное. Денис, что там от тебя просят? Откажись от своей доли. Ты мне живой нужен.

— Ир, это предательство по отношению к Борису.

— И что? Они, чтобы запугать Бориса, тебя убьют, у тебя меньшая доля в фирме. Откажись. Позвони им и скажи, что отказываешься.

Денис задумался. Пожалуй, жена права: жизнь дороже.

Ночью спал он плохо. Утром, наскоро позавтракав, ушёл на работу.

Ден сел в машину, задумался. Вот жизнь. Не будь перестройки и всего остального, работал бы он сейчас на заводе. Денег бы не было, машины тоже, но и проблем также не было. Была бы сейчас Нина Петровна Ковалёва женой начальника участка, а то и женой начальника цеха и не знала, что такое спать в мусорной яме. Но кому-то захотелось очень много денег и жить как на Западе. За чью-то жизнь в шоколаде своей судьбой и своей жизнью заплатили Чёли и её муж, Профессор и Беда и многие другие. И что с дочерью Чёли неизвестно. Дочь её надо попробовать найти, да и саму Нину похоронить по-человечески.

Денис сунул ключ в зажигание, повернул.

Ирина сидела в комнате за столом, грустно смотрела на книгу «Двадцать тысяч лье под водой», оставленную мужем. Он с ней ни в больнице, ни дома не расставался, с собой носил и вот — забыл.

На улице раздался оглушительный взрыв.

Ира вздрогнула, бросилась к окну и увидела сверху, со своего этажа, объятую пламенем машину мужа. Она тонко завыла и опустилась на пол.

Анатолий Гусев

— Можно подумать, что твой размерчик, Вжик, — ответил Торшер.

— Вы чё, собираетесь раздеть покойника? — спросила женщина неопределённого возраста.

Ей может быть с равным успехом как тридцать, так и пятьдесят лет, круглое лицо её припухло от зимних холодов, обветрилось и загорело на свежем воздухе. Впрочем, свежий воздух на мусорном полигоне — вещь относительная. Одета она была в чёрные джинсы, майку фиолетового цвета и тёмно-синюю вязаную кофту на пуговицах. Через плечо перекинута чёрная матерчатая сумка на молнии с нехитрыми пожитками.

— А что такого, Чёли? — спросил Туман, бывший зек, авторитет данной компании бомжей.

— И чё, будете носить вещи с покойника?

— Что тебя смущает, Чёли? — спросил Туман.

— Не знаю, как-то… Мёртвых грабить…

— В конце концов, мы все потенциальные покойники, — заметил бомж по кличке Философ.

Говорили они на великом и могучем русском матерном, которым владели в совершенстве.

Туман оглянулся назад: мусоровоз, привёзший мусорные контейнеры, выворачивал на дорогу.

— Вытаскивайте его, — скомандовал Туман, — пока никто не видит, а то ментам стуканут. Разденем и поближе к вершине отнесём и там закопаем, ни одна тварь не найдёт.

Туман имел в виду вершину мусорного кургана. Если в их компании кто-то умирал, то они так и делали. С правовыми органами связываться не любили и не хотели.

Не церемонясь, бомжи вытащили за ноги тело мужчины из кучи мусора. Мужчина застонал, чуть приоткрыл глаза и опять их закрыл в изнеможении, голова вся в крови.

— Здорово его кто-то уделал, — сообщил очевидное Торшер.

— Он живой, — вскрикнула Чёли.

— И что? — спокойно сказал Туман. — Разденем, закопаем, помрёт.

— Да ты чё? Вот так живого закопаем, чё ли?

— Не понял. Тебе его жалко? Ты хочешь его спасти?

— Да, Туманчик, спасти, хотя бы попробовать. Жалко его.

— Зачем это тебе, Чёли? Да если вот так с тобой, он бы перешагнул через тебя и пошёл бы дальше.

— Так и есть, Чёли, — сказал Ездюк, — вот помню, как-то на трассе…

— Да пошёл ты, Ездюк, со своей трассой, — перебила его Чёли. — Туманчик, чё ты знаешь, как бы он поступил? Может, и так. У нас чё, совести нет?

— Совесть? — удивился Туман. — Там, где у меня совесть была, там у меня хрен вырос.

Бомжи заржали.

— Ладно, — сказал молчавший до сих пор Чебурген, — если хочет спасать, пусть спасает.

— Может, ей его игрушка нужна? — лыбился Вжик. — Мы-то по этой части не очень. А бабе, может, надо.

— Может, и надо, — согласился Чебурген. — Нам-то что? Но одежда его наша. Не с трупа снимаем, Чёли.

— Это по понятиям, — подтвердил Туман.

— Да раздевайте, — махнула рукой Чёли, — только вы мне его до пещеры поможете донести?

— В пещеру его нельзя, — сказал Философ.

— А чё?

— Не чё? — передразнил Философ. — Антисанитария. Его рану надо обработать: промыть, помазать хотя бы зелёнкой, перевязать.

В холодное время года, бомжи выкапывали пещеры в теле мусорного кургана. Из глубины шло тепло, слои мусора под давлением нагревались, и набившиеся в пещеру люди спали в относительном комфорте. Запах? А что запах? К запаху можно привыкнуть.

— Тогда куда его? — спросила Чёли.

— За речку. В шалаш Профессора.

— А он остался?

— А кто его ломал? — пожал плечами Философ. — Подправить, конечно, надо. Сейчас тепло, ночи, правда, холодные, но ты, Чёли, согреешь. На то ты и баба.

— Ну чё, донесёте?

— Донесём, — твёрдо пообещал Ездюк, — но не даром.

— И чё надо?

— Водяры, ясный пень.

— По двести грамм на рыло. Нести далеко.

— Любой труд должен адекватно оплачиваться, — заметил Философ.

— Хорошо, будет вам. Несите.

Недалеко от мусорного полигона протекала небольшая речка, почти ручей, пить из неё было нельзя, до такой степени она пропиталась зловонием свалки, что даже лужёные, привыкшие ко всему желудки бомжей не выдерживали. На другой стороне речонки — кусты, среди них бомж Профессор и соорудил шалаш прошлым летом. А ещё он колодец выкопал, неглубокий, в метрах двух от берега. Профессор рассказывал, что в детстве в книжке про индейцев вычитал, что они так делают, чтобы не из реки пить. Вода в колодце речная, но прошедшая сквозь толщу земли. Может быть, вода в колодце не совсем чистая, но, по крайней мере, от неё не тошнит и не выворачивает наружу, как от речной.

Через речку перекинут мост из четырёх брёвен с перилами.

В шалаш и принесли найденного мужчину. Несли на одеяле Чёли, потом Вжик сбегал за ещё одним бесхозным одеялом. Чёли сказала, что исчезнет на три часа и привезёт всё, что обещала, а мужики пусть пока починят шалаш.

Сколько отсутствовала Чёли, сказать сложно, так как часов-то ни у кого не было, примерно часа три, солнце клонилось к вечеру. Пришла, можно сказать, вовремя. В руках у неё несколько полиэтиленовых пакетов, один из них она вручила Туману. Туман заглянул в пакет и произнёс:

— О-о.

В пакете — две бутылки водки по 0,7, варёная колбаса и батон белого хлеба и пачка дешёвых сигарет без фильтра.

— Чё, жив мой подопечный?

— Жив, твой капитан Немо, — ответил Философ. — Что с ним будет?

— Немо? — переспросила Чёли.

— Ну да, «никто» на латыни. Мы же не знаем, кто он. Читала в детстве «Двадцать тысяч лье под водой»? Так там как раз капитан Немо.

— Капитан Немо? — задумалась Чёли. — Фильм смотрела. Там такой симпатичный актёр снимался.

— Ладно, пошли, — перебил её Туман, — сама разбирайся со своим Немо.

— Трусы-то хоть на нём оставили?

— Оставили. Надо будет, сама снимешь.

Мужики сально заулыбались и направились к свалке.

— Счастливо оставаться, Чёли, — сказал Туман.

Чёли осталась одна около неизвестного мужчины. Он лежал такой беззащитный, беспомощный, Чёли полюбовалась его накаченным торсом, вздохнула и принялась за работу. Она достала из сумки четвертинку водки, открыла её и отпила глоток прямо из горлышка, остальное щедро вылила на рану, остатки допила. Обработала рану перекисью водорода, помазала «зелёнкой» и туго перебинтовала стерильным бинтом. Потом аккуратно уложила голову мужчины на подушку, достала нашатырный спирт, намочила им ватку и поднесла к носу. Раненый вдохнул нашатырь и открыл глаза. Ошалелым взором осмотрел пространство вокруг себя и остановил взгляд на Чёли.

— Ты кто?

— Чёли. Так-то я Нина, но зовут все Чёли.

— Кто зовёт?

— Ну, наши, бродяжки.

— А где я?

— В ближнем Подмосковье, недалеко от свалки, мусорного полигона.

— Как я сюда попал?

— Приехал на мусоровозе, в мусорном контейнере. Тебя из-под мусора мужики достали, когда контейнер вывалили.

— В мусорном контейнере?

— Ну да. Это тебе чё-то говорит?

— Говорит. Но я не могу вспомнить что.

— Кто ты такой и как тебя зовут?

Мужчина испуганно посмотрел на Чёли.

— Не помню.

— Совсем?

— Совсем. А почему я раздетый?

— Потому что тебя раздели.

— Кто?

— Бродяжки наши. Кто ещё? Ты не бойся, я тебе одежду привезла, не такую, как у тебя была, но всё-таки.

— Спасибо.

— Не за чё. Тебя наши назвали Немо. Я тебя так звать буду, пока ты имя не вспомнишь.

— Немо?

— Ну да. Про него ещё фильм есть и книжка.

— Да, есть, но я не помню о чём.

— Вспомнишь. Ну чё, не возражаешь?

— Нет.

— Есть, наверное, хочешь. Сейчас приготовлю.

Чёли ловко и быстро развела костёр, сходила за водой и занялась приготовлением супа. Вместо мяса — сырокопчёная колбаса. А вместо котелков она использовала две алюминиевые кастрюли, к которым была прикручена стальная проволока, чтобы можно их вешать на палку. В одной кастрюле варился суп, в другой — кипятилась вода для чая. Суп ели прямо из кастрюли. Чёли достала ещё одну четвертинку, открыла её.

— Тебе не предлагаю, — сказала она.

— И не надо. Сама зачем пьёшь?

Чёли не ответила, только плечами пожала. Четвертинку она выпила, запивая водку чаем с сахаром.

— Ну всё. Теперь до ветру и спать. Сам дойдёшь или помочь?

— Дойду.

Ушёл шатаясь и вернулся шатаясь. «Отойдёт, — подумала Чёли, — настырный».

Ночью Немо стал замерзать: его била дрожь, он стучал зубами. Чёли накрыла его ещё своим одеялом, легла рядом, прижалась своим телом к его телу. Немо постепенно успокоился, перестал дрожать, заснул.

Утром Немо выглядел чуть лучше.

— Посвежел. Еда и сон пошли тебе на пользу. Не вспомнил, кто ты?

— Нет.

— Плохо. Лежи, пойду завтрак готовить.

Завтрак ничем не отличался от ужина: тот же суп из колбасы и чай.

Где-то через час после завтрака к шалашу подошли Туман, Философ и Вжик. Поздоровались.

— Ну, приятель, — сказал Туман, — кто такой, как звать?

— Он не помнит, — за Немо ответила Чёли.

Туман оглянулся на неё.

— Он хоть разговаривает?

— Разговаривает и, даже, ходит.

— А чего сам молчишь, Немо?

— Что говорить? Голова болит, соображаю плохо. И не помню ничего.

— Может, его к ментам отвезти? — предложила Чёли.

— Нет, в мусарню его нельзя, — отмёл предложение Туман, — если с ним всё чисто, то его в дурку заберут. Он же ничего не помнит, и сделают из него овощ. Оно ему надо? А он, может быть, убил кого, его и так ищут, и тут мы подарок мусорам.

— Туман, он в таком прикиде был, — сказал Философ, — вряд ли.

Философ был в туфлях Немо, а на Тумане — брюки, Вжику достались носки, Чебургену — пиджак, Ездюку — рубашка, Торшеру — галстук.

— Ну, не убил, а украл пару миллионов, — не сдавался Туман, — один хрен, ищут.

— Может быть, его мать или жена ищут, — предположил Вжик.

— Может быть, а может и не быть, — сказал Философ.

— Ищут: дед с ружьём и бабка с пистолетом, — проворчал Туман. —Кто-то ищет, это точно. Его же убить хотели, только удар в скользячку пришёлся, повезло.

— Кто его убить хотел, — сказал Философ, — думают, что он убит.

— Принесли его домой, оказался — он живой, — вставил Вжик, чтобы хоть что-то сказать.

— Да, по закону подлости, — сказал Туман, — столкнётся в Москве нос к носу со своими убийцами. Нет, сиди здесь, пока хоть что-то не вспомнишь. В город тебе, приятель, нельзя.

— И чё делать? — спросила Чёли.

— Ничего, — пожал плечами Туман, — пусть сидит здесь, сил набирается. Бледный он какой, крови много потерял. Может, вспомнит чего, а тогда уж и решит, что делать. Прокормишь его, Чёли?

— Прокормлю.

— Вот и ладно. Пошли, братва.

Бомжи встали.

— В Москву, чё ли?

— В Москву, — ответил Туман.

В городе, особенно большом, бомжам проще найти выпивку и жратву, и «бычки» на каждом шагу. На свалке же работать надо: макулатуру по сортам разбирать, металл, где цветной, где чёрный. А в городе где украдут, где попросят. Народу много — кто-нибудь да подаст. Вода чистая, водопроводная, если знаешь, где взять.

— И кто это? — спросил Немо.

— Самый старый — Туман. Мутный тип. Говорит, что всю жизнь сидел. Ни кола, ни двора и на пенсию не заработал. Может и врёт. Кто проверит, кем он там на зоне был. Второй — Философ, много знает. Это он тебя Немо окрестил. Не думаю, что Туман хоть одну книжку прочитал за свою жизнь. Кем был Философ — не знаю. Обманули, наверное. Он говорит, что честного человека обмануть легче. Не москвич. Вжик не говорит, кем был. Тоже, обманули. По своей воли в бомжи не идут.

— Почему Вжик?

— Шустрый, как та муха из мультика. Не помню из какого.

— Там не муха, а жук, по-моему. Точно не помню.

— Если мультик смотрел, то у тебя дети есть.

— Не знаю, не помню.

— В нашей семье ещё трое: Торшер, Чебурген и Ездюк. Ездюк никуда не ходит, так на свалке и торчит.

— Ездюк? Забавно, — улыбнулся Немо.

— Шофёр, говорит, что дальнобойщик, катался по стране и вот докатился до свалки. Водка его сюда привела. Не знаю, чё он был за водила, но сейчас с такими руками … Ох. Как по нужде пойдёт, то вокруг всё, чё можно обрызгать, обрызгает. Мужики с ним не ходят. С бульдозеристами тусуется, они его поят и кормят, а он им помогает, чем может.

Немо улыбнулся.

— Ладно, Немо, поскучай до вечера, поспи. Вечером приду, хавчик принесу, накормлю тебя. Здесь никто не ходит. Тропа вон там, в стороне, за кустами шалаш не видно, так чё спи спокойно, дорогой товарищ.

Чёли появилась под вечер с пакетами. Принесла две полуторалитровых бутылки воды, хлеб, колбасу, долгоиграющий пакет молока, пшено, манку и четвертинку водки

— Кашу тебе по утрам варить буду, — пояснила она свои покупки, — это полезно для здоровья.

На ужин решили обойтись бутербродами с колбасой и чаем.

— Я так понимаю, — сказал Немо, — это твой шалаш, ты спишь отдельно от мужиков. Тогда почему семья?

— Нет, это тебя отселили. Здесь более чисто, чем в пещере на свалке. И я с тобой. А так-то я спала с мужиками. Мы же все вместе, потому и семья. Чё ты так на меня смотришь? В прямом смысле спала. Баиньки. Рождённый пить, это самое не может. Ничего у них в штанах не встаёт. У них только водка на уме. А шалаш этот Профессор сделал для Беды прошлым летом.

— Для беды?

— Ну да, так одну бродяжку звали. Профессору на свалке не нравилось. Он действительно профессор, преподавал в каком-то институте, всё потерял, как — не знаю, мы не спрашивали. Кому интересно рассказывать, как его надули? Он всё больше в ночлежке ошивался. Там можно и поесть, и помыться.

— Ночлежка?

— Центр социальной адаптации. Я смотрю, ты даже не слышал о таком? Ну, правильно. На чё тебе? Так вот. Туда женщину привели, у ней это, как её? Короче, потеря памяти. Не помнит: никто она, ни как на улице оказалась. Только твердит: «Ой, беда, со мной, ой, беда. Юрочка, сыночек, забери меня». Профессор откуда-то её знал, и документы при ней оказались. Нашли этого Юру, позвонили, забрал он мать. А через пару дней она опять на улице. Среди документов у неё сберкнижка была с «гробовыми». Открыли, а там нет ни шиша, всё сынок снял, всё до копеечки, все пятьдесят тысяч.

— Сволочь, — искренне произнёс Немо.

— Профессор её сюда привёл, построил шалаш. Мы её Бедой прозвали. К осени она стала немного в себя приходить. В ноябре где-то, в начале, пошли они в ночлежку, им там жильё и работу обещали. А по дороге, метров за сто до ночлежки, на них скинхеды напали, цепями забили. В ночлежке говорили, что Профессор до последнего собой Беду прикрывал.

— Печально.

— Печально, — согласилась Чёли, — ладно, давай спать. Как у тебя день прошёл?

— Скучно. Даже почитать нечего.

Утром Чёли уехала в город, вечером вернулась, кинула Немо книжку «Двадцать тысяч лье под водой». Он обрадовался.

— Детская, конечно. Купила? Спасибо.

— Вот ещё. Буду я ещё на ерунду деньги тратить. У метро торговали. Иду мимо, смотрю — лежит. Продавец отвлёкся, я у него со стола и спёрла.

— Нехорошо.

— Чё, вернуть?

— Не надо.

Тянулись дни, светило солнце. У Немо проходила общая слабость, но память не возвращалась. Вернее, в мозгу крутились осколки, как мозаика, и он никак не мог их сложить в одно целое. Книжку прочитал два раза, хоть читать не разучился, это радовало и внушало надежду. К запаху свалки он принюхался и не замечал его. У Чёли спала зимняя отёчность лица и рук, и Немо подумал, что если её отмыть, приодеть, то получится симпатичная женщина. Ежедневное употребление четвертинки водки почему-то мало отражалось на её лице, и ещё она не курила, в отличие от других членов «семьи». Надо отдать ей должное — несмотря на своеобразный образ жизни, Чёли выглядела опрятно, а не как её друзья-мужчины, хотя они тоже выглядели более или менее приемлемо.

— Дуть в штаны, Туман не разрешает, выгонит моментально. Не любит. Некоторые бродяги так делают специально, чтобы больше подавали, — пояснила Чёли. — Наши-то, милостыню не просят, перебиваются случайными заработками.

Прошла неделя или чуть больше, Чёли принесла две бутылки водки, чёрный хлеб, колбасу, зелёный лук.

— Пошли, — сказала.

— Далеко?

— Мужики хотят с тобой выпить, пообщаться. Ты же не против?

— Они и так приходят сюда через день.

— Это не то. Говорят, что ты долго болеешь, пора и выздороветь.

— И сколько я болею?

— Недели две, но они это не знают. Для них нет времени. Они не знают, какой сейчас год, месяц, день недели, число. А уж часы, минуты, тем более секунды, для них вообще не ведомы. Знают: утро, день, вечер, ночь.

— Как это?

— Так. Им зачем? Им не надо. День похож на день. Впереди ничего нет, никаких планов. Знают точно, что когда-нибудь наступит вечная тьма, они закроют глаза и больше их не откроют.

Немо был потрясён.

— Это же как животные.

— Ну … Да. Пойдём.

— А ты знаешь время, даты?

— Я знаю даты, но мне надо. Пойдём, чё стоять? Нас ждут.

Немо вдруг осознал, что он тоже не знает, какое сегодня число.

Встретили их радостными воплями, искренне огорчились, узнав, что Немо ничего не вспомнил. Пили водку из пластиковых стаканчиков, Немо пил мало, ссылаясь на то, что ещё болеет. Настойчиво уговаривать его не стали, главное, что пьёт, не брезгует.

— А что ты не отведёшь его на вокзал, Чёли? — сказал Туман. — Пусть постоит, на голове повязка, больше жалости, больше дадут.

— Туманчик, ты же говорил, чё его узнать могут.

— Узнают — стал быть, судьба такой. Я думал, что память к нему быстро вернётся, а уже сколько времени, а всё без толку. Узнают, оно, может, и к лучшему.

(Продолжение следует)

Анатолий Гусев