Лет 18 назад, в пору учёбы в университете, познакомился я с милой, нежной третьекурсницей с РГФа - Лизой. 160 см росту, 50 кг весу, отменное чувство юмора и неуёмный аппетит во всём: будь то знания, алкоголь, ебля или вареники с вишней. Начали мы встречаться, значит. Стал я приходить к ней на поток после пар, чтобы вместе сваливать в город. Там - на потоке - я узнал, что у Лизоньки погоняло Батя - девки-сокурсницы дали. Ну, думаю, такое погоняло она схлопотала видимо за лидерские качества, мол, паханша на курсе. Возгордился, крылья расправил - нихуя себе, мне счастье досталось.

Прошло пару месяцев, мы с ней съехались и тогда я понял, почему на самом деле Батя.

Лиза - это перышко, эта куколка - любила срать по полчаса, а то и по сорок минут, а потом ещё и спички за собой жечь, якобы так запах убивается, а с освежителем он просто смешивается. Учитывая, что в те времена не было смартфонов, она западала на очке с кроссвордами и иногда, приоткрывая дверь, кричала что-то вроде: "Любимый, дикий кабан пять букв!"

Поначалу подобная откровенность меня забавляла, тем более чиркашей она за собой не оставляла. Пока мы не поехали к моим родителям. Мама наготовила яств, и Лиза, естественно, решила после плотного обеда посрать. И когда моя интеллигентная мама постучала в дверь со словами, мол, деточка у тебя всё хорошо? - я понял, что в семье может быть только один батя с исключительным правом срать хоть по часу кряду и его зовут Коля, а с Лизой нам не по пути.

Спустя некоторое время мы тихо и мирно разошлись. С тех пор я не слышал запаха жжёных спичек в сральне.

Лизу я встречаю изредка на Новом рынке, у неё двое детей и очень жирный муж. Выглядит она счастливой, наверное у них дома два туалета.

Автор - koriandr.

Он смотрел на меня диким взглядом, за которым скрывалась чернота, разъедавшая его изнутри. Когда-то я называл его Батей, но сейчас в нем осталась лишь оболочка, смутно напоминающая родного человека.

Сколько я его помню, он всегда бухал, а все бегали за ним и пытались спасти. Сначала ему было стыдно, затем стал воспринимать все это, как должное. Апогеем стало принятие рабства, лежащего на дне бутылки. Батя портил все, к чему прикасался. Он пил, когда ему было хорошо, он пил, когда было плохо. Бутылка стала ему подругой, которая верной дорогой вела к старухе с косой. Но не его. Его и лопатой не перешибешь.

Он свел в могилу бабушку, свою мать, а затем и мою. Я ненавидел его, а он ненавидел всех, кто мешал ему пить. Мать. Жену. Врачей. Меня. Он ненавидел даже моего младшего брата, который пошел по его стопам, потому что тот мог выпить его горючее.

Я долго не видел его. Он скитался где-то по миру. Миру маргиналов и отребья, которые открыв глаза, имели только одну мысль – залить черноту, разъедавшую душу. Спиртовой эгоизм отправлял этих людей в агонию пред неутомимым желанием.

- Пусти, - заорал он, - это мой дом.

- Пошел вон отсюда, ты сейчас разбудишь дочь.

- Пусти, - еще громче заорал он и ринулся на меня.

Я молча ударил ему в грудь, и он упал. Затем сел.

- Дай выпить.

Он не просил, а требовал. Я прекрасно понимал, что диалог вести с этим животным нет никакого смысла. Ведомый инстинктом он пришел туда, где его когда-то любили, ценили и уважали, пока он не перешел все границы. Дома спала жена и дочь, и меньшее чего я хотел, так это устраивать семейную встречу с обезумевшим дедом.

- Щенок, иди и принеси мне выпить. Я знаю, у тебя есть, - продолжал орать он.

Выглянула из-за двери пожилая соседка: «Опять припорол сюда обожратый. Скотина. Никак не оставит ребенка в покое». Затем она громко хлопнула дверью.

- Сука. Старая сука, - пробормотал тот, - ненавижу.

Я просто закрыл дверь.

- Выродок. Ненавижу, - доносилось оттуда.

Встала жена.

- Опять?

- Ага.

- Сделай что-нибудь, пока он Аньку не разбудил.

Я вышел и придал ускорение этому телу в сторону выхода из подъезда.

- Убивают. Люди добрые, помогите.

- Время два ночи. Заткнись, - начал закипать я.

Он встал и поплелся к колонке. Пара раз упал, но все же дошел. Еще 5 минут пытался попить, но падал. Решил помочь, нажав на рычаг колонки. Струя холодной воды ударила четко ему в голову. Он начал приходить в себя.

- Семен?

- Полегчало?

- Есть выпить?

- Давай шурши туда, откуда пришел.

- Здесь мой дом.

- Здесь ты несешь только смерть, здесь тебе больше не рады.

- Но здесь же. Мой дом, - начал рыдать он.

- Семен, ты – мой сын, а я твой отец.

- Выпить не дам.

- Сука.

В этот момент во двор заехал милицейский «бобик», из которого выгрузились два стража порядка.

- Буянит?

- Ага. Весь дом всполошил.

- Родственник или сосед?

- Да я без понятия кто это, заберите его уже, я пошел спать.

- Семен, сука, - завопил пропоец, - какая же ты сука.

- Доброй ночи, - пожелал мне сержант.

- И вам, надеюсь, тоже доброй.

Я шел в сторону дома под звуки ударов берец о человеческую плоть. Мне не было его жалко. Он давно уже не человек.

У двери в квартиру меня ждала жена. Она наблюдала все происходящее через окно.

- Сём, он ведь снова вернется?

- Однозначно, это ж Батя, он всегда возвращается.

Виталий Штольман, 2022 год

Мой отец всегда отличался своим необычным образом мышления. Каждый раз, когда ему было скучно, но заходил в вк, на гос. паблики нашего города и всегда искал момент обосновать свою точку зрения по поводу политики и "нерадивых чиновников", последняя - была излюбленной темой.

Помимо политики мой отец любит есть РЕАЛЬНО АДСКИЕ БЛЮДА. Раньше он пил сырые яйца с солью, причмокивая - все это дело заедал хлебом. Но в скором времени начал толкать эти яйца в куриный бульон (обязательно в его тарелке бульона должна была лежать куриная ножка с косточкой, жилками и кожицей). Все это дело сверху он припарашивает сметанкой, и спокойно ест. Когда дело доходит до куриной ножки (обычно это где-то происходит в районе середины пустой тарелки), он начинает хрустеть этой несчастной ножкой, как в мясомольном цехе, а хрящи перемалывает как жвачку. Если в это время я нахожусь за столом, то меня частенько начинают навещать невольные приступы рвоты, к счастью,за долгое время, я успел к этому привыкнуть. Но именно из-за этой истории из супов я ем лишь один грибной.

Помимо еды и политики мой папа частенько любит коверкать слова как ему вздумается. Недавно был случай: Папа, обращаясь ко мне, после одной тарелки "волшебного" супа, говорит: "Сынок, смотри, вон апельсины лежат на столе - сьешь, там полно витаминов". Потупив головой, я встал в ступор - на столе были одни яблоки. Ни о чем не задумываясь, я ответил: "Может быть ты хотел сказать не апельсины, а яблоки?". На что я получил ответ - "какая разница, все ровно круглые. Не придирайся к словам!". После этого инциндента, мы частенько в шутку стали  называть разделочную доску - подносом, заварочный чайник - графином, а кострюли - сковоротками.

И в заключении, последняя история: Однажды, когда Папа паял провода, я по удачному стечению обстоятельств стоял около лампы. У лампы было 3 режима свечения - тусклый, светлый и яркий. Когда Папа паял провод, он сказал мне:"мнять! Масик! Сделай свет по-громче!".

Прочитал эту работу .
Когда мама кулинар и вспомнил свою.

Наш батя родился в послевоенный период и рос, мягко говоря, в не очень богатой семье. Естественно некоторые наши приобретения и траты вызывали и вызывают у него, ведущего аскетический образ жизни, осуждающее неодобрение.

Однажды, очень давно, нас кто-то угостил заморскими конфетами Рафаэлло. В то время как раз по телевизору начали показывать рекламу, в которой легкая балерина пританцовывая говорила, даже не говорила а как бы намекала, что если кто-то не знает что ей подарить, то пусть подарит Рафаэлло. Цена на сей продукт была очень высокая, и все это знали. То ли как десять сникерсов или даже все двадцать. Батя попробывал одну конфету, поинтересовался сколько стоит сие удовольствие, а услышав, молча выматерился. Да, наш батя умеет так делать. Лицом.

На утро, он собрался на рынок, и вернулся с огромными пакетами. Несколько килограммов грецкого ореха, столько же арахиса, кунжута, патоки и сгущенки.
- Я вам ща сделаю Рафаэллу. Натуральную! А не эту хренотень химическую.

Батя засучил рукава и начал чистить, крошить, крутить через мясорубку, мять, катать, сушить.

К вечеру папа занес с балкона поднос и торжественно посмотрел на нас. На подносе красовались страшные черные бугристые комочки. Мы то ожидали что то легкое и воздушное, которое можно кусать губами, а тут такое которое и зубилом не откусишь. Я почему то вспомнил историю про Давида и Голиафа. Покрутив в руке я понял именно вот таким кругляшом, маленький герой поверг гиганта.

- Рафаэлло! Ешьте! - он взял один шар и с хрустом откусил его.
- Сколько тут всего! Калории! Витамины! За цену одной пачки вашего Рафаэлла можно мешок таких сделать!

Но мы почему ту не одобрили батинское импортозамещение. И показывали друг друг как бы кусала такое Рафаэлло хрупкая балерина из рекламы.

Мда. Только недавно я понял, что тогда папа изобрел очень классные энергетические батончики, ставшие актуальными через много лет с появлением моды на здоровье, фитнесы, пилатесы, шейпинги, бодибилдинги. Жаль не запатентовал. Брутальный Рафаэлло для мужиков - "Батя". "Батя может!"

1 сезон тут

Раньше жирный любил поспать. Но с появлением на теле титановых трусов спаньё превратилось для Сани в мучение. Каждый сон непременно оканчивался порно. Точнее, явлением голых телок. Те, сволочи такие, истекали соком. Несчастный узник внутри титановых трусов начинал бесноваться. И жирный просыпался от боли. И хватался за учебник. Быстро начинал читать всю ту муть, что там написана.

И отпускало.

Но спать теперь жирный боялся, как жертва Фредди Крюгера.

Сейчас Сане снилось, что он сидит в кабинете у Путина. Они сидят за столом – ну, как губернаторы, которых в новостях показывают. И журналисты тоже здесь. Их целая толпа стоит – с камерами, блокнотами и фотиками.

Среди них – жирный это видит – затаилась и обнаженная актриса его любимого порно. Вон она, стоит, под журналистку маскируется.

«Не буду смотреть в ту сторону, – думает Саня. – Буду лучше с Путиным общаться». Путин-то в костюме сидит, аккуратный. А жирный сидит голый, в дурацких своих трусах.

Президент что-то ему говорит, какими-то обычными своими словами. В каждом по отдельности, вроде, есть смысл, но вместе они производят усыпляющий эффект, скользят мимо сознания. Ни хрена не понимает жирный. Он надеется, что Путин скажет что-нибудь про его трусы. Но Владимир Владимирович трет что-то свое. Слушать его, как учебник читать – убирает сексуальное наваждение. И про сиськи уже не думаешь.

А, кстати, что там звезда-журналистка поделывает?

Жирный украдкой косится в сторону журналистов. И вот она, сволочь такая! Та раздвинула ноги. Саня увидел губы – бритые, вертикальные, влажные.

– Чвяк-чвяк! – говорят.

«Тьфу!» – думает жирный. Лучше он будет смотреть на Путина.

Только Путина-то уже нет. Вместо него сидит писюн.

– Что, не ожидал? – говорит писюн. – Я обещал, что в снах кошмарных тебе буду являться?

– О… обещал, – бормочет Саня.

– И вот я явился! Давай мне, сволочь, отчет о проделанной работе!

– Ну, какая работа? – лопочет жирный. – Я пытался справиться… э-э… с поставленной задачей. С риском для жизни, между прочим!

– Это когда было? – рычит писюн. – Это давно было! Я об этом знаю. Но что ты, долбоеба кусок, сделал дальше?

– Я занялся спортом! Я худею!

– Ты жрешь по ночам. Так я буду ждать до старости. Что ты еще предпринимаешь? Когда ждать результат?

– Слушай, ты задрал, – говорит жирный. – Я стараюсь, как могу.

– Что вы сказали? – ледяным голосом Путина говорит Санин собеседник.

Жирный смотрит, а напротив – снова Путин сидит.

– Э… ну, я…

Путин такой глазами: хлоп! Хлоп! И в обоих глазах читается: «Убью гада!»

– Да какого черта! – говорит жирный. – Я-то знаю, что вы, на самом деле, мой писюн!

«Ах!» – несется по залу.

– Вы забываетесь! – говорит Путин. – Вы забываете, с кем говорите. Я – не ваш, как вы это изволили заметить, писюн.

«А вдруг я не сплю? – в полнейшем ужасе думает жирный. – Вдруг Путин – на самом деле. Ой!»

– Макнуть его в манду! – приказывает президент.

Из толпы журналистов выходит вся такая телка, ноги блестят от смазки. Раздвигает губы, и жирный видит волнующий мягкие складки. Его уже хватают ФСОшники и подносят к влажному колодцу.

– Помогите! – вопит жирный.

И просыпается от ужаса и боли.

В момент этого чудовищного пробуждения Саня отчетливо понял, что все, чем он занимается – это мертвому припарки, профанация, видимость. Что толку от всех этих мучений? Да и похудел ли он? Никто ведь этого не знает. Домашние напольные весы от жирного зашкаливало. И сейчас тоже зашкаливает. Надо на промышленных весах взвешиваться, а где их взять? Нет, таким отстоем, как голод и спорт горю не поможешь. Должен быть еще какой-то способ избавиться от титановых трусов.

Прежде, чем получить свой скудный завтрак, жирный должен был отбегать дистанцию на тренажере. А за тем, чтобы все было, как надо, следил батя. Его с работы выгнали, теперь не хрен делать было. Вот он над Саней и измывался.

– Оп! Оп! Оп! – подбадривал он. – Не сбавляем! Нарррращиваем темп!

– Я не могу! – завыл жирный на ста двадцати метрах.

Действительно, бежать было трудно. После картохи в животе было неуютно, что-то резало, как будто бритвенных лезвий ночью наелся.

– Что такое?

– Я серьезно не могу! – залопотал жирный. – У меня живот болит!

– Не ври мне!

– Я не вру! – Жирный прекратил бежать, сошел с тренажера и, насколько позволяла его телесная конституция, скрючился. – Мне в туалет надо.

– Бегом, симулянт! Когда просрешься, перебегаешь всю дистанцию заново. Время пошло!

В сортире жирный дристанул так звонко и гулко, что наверняка слышно было не только бате, но и соседям. Зато никаких сомнений в его хвори ни у кого не осталось.

– К снаряду! – потребовал батя, когда жирный вышел из сортира.

– Сережа! У мальчика понос! – вмешалась матушка. – Ему плохо, а ты его бегать заставляешь.

– Нельзя давать ему спуску!

– Где ж ты, Сережа, раньше был? Что ж ты раньше-то делал?

– Давай не начинать, – сказал батя и свирепо посмотрел на жирного. – Ты что-то ночью жрал. Теперь дрищешь. В холодильнике, вроде бы, все цело. Даже удивительно. Но что? Что ты мог пожрать, пробармаглотить, набить свою утробу? Что, поросеночек?

– Не… Я ничего! – трусливо промямлил жирный.

– Ты мне врешь. Что же ты сожрал, брехливое отродье? Ремни вроде целы. Ботинки?

– Сережа, уже не смешно, прекрати!

«Только бы про картоху не догадался!» – испуганно подумал Саня.

– Он что-то сожрал. Я вот нутром чую. Но что, что этот кабанчик мог затолкать себе в пасть, если на кухне не осталось ничего съедобного в принципе? Стоп!

И тут батя очень свирепо уставился на жирного пронзительным взглядом.

– Я все понял! – заявил отец родной. – Я знаю, знаю, что ты сожрал! До какой степени низкопадения опустился!

«Понял все. Прощай, картоха!» – мысленно завыл жирный.

Батя уже раскрыл дверь шкафа под раковиной, где хранилась картоха.

Жирный зажмурился.

– Вот! – завопил батя. – Вот, что он жрал!

«Ладно! – подумал жирный. – Сжую ночью ремень. Тоже дело!»

– Он нашел пищу здесь! В отбросах!

Саня осторожно приоткрыл один глаз. Батя торжествующе тыкал пальцем в мусорное ведро.

– Он отсюда жрет по ночам, поганец!

– Сережа, ну, что же ты такое говоришь! – воскликнула матушка. – Ну, как ты мог подумать на нашего мальчика такое? Не будет он есть из мусорного ведра. Правда же, Саша?

Особой уверенности в голосе матушки жирный не слышал.

– Правда! – бледным голосом пробормотал он.

– Несчастный малыш! – сказала мама.

– Отставить! – завопил батя. – Отставить нюни с этим недорослем! С этим идиотом!

– Сережа! Я беременна! Ты забыл? Мне нельзя нервничать!

– Вот! – Батя свирепо тыкал пальцем в жирного. – Вот ему это скажи!

Батя снова принялся бешено жрать жирного глазами.

– Я все равно узнаю, что ты там жрешь по ночам! – свирепо сказал он. – Я перекрою тебе пищепровод. Ты у меня еще похудеешь!

«Пронесло!» – радовался жирный. О да! Он будет осторожен. Только на цыпочках, в исключительной тишине будет он жрать. Не оставляя следов. О, быстрее бы настала ночь!

Но пока, к сожалению, было утро. И батя готовился везти Саню в институт.

В пути особо пробок не было. И батя не доставал. Сначала он просто мрачно вел автомобиль, сквозь зубы матерясь на других водителей.

Жирный понял, что все-таки ненавидит батю. Да, тот рисковал, пришел ему на помощь, когда у Сани были проблемы с бандюками. Тут он молодец. Но потом батя словно решил испортить все впечатление о себе. Стал отрываться на Сане. Обзываться и унижать. Сколько можно это терпеть?

Вот в нормальных странах такого батю давно бы засудили. А может и посадили бы! Это Путин тут развел тиранию. Нормальные парни стонут под родительским игом. Доколе, блин?

Живи они где-нибудь в Норвегии, жирный давно бы написал на батю в полицию. Или куда там надо писать. И все – посадили бы, как миленького! И голодомор бы ему припомнили, и истязания спортом.

Батя переговаривался с кем-то с работы.

– Да, Дмитрий Феликсович! Ты – великий молодец! – говорил батя в трубку.

В ответ из трубки донеслось «бу-бу-бу».

Жирный вспомнил Дмитрия Феликсовича. Это был шеф охраны из батиной фирмы. Он тоже был свидетелем Саниного позора. Когда жирный, весь в говне, в обосранных титановых трусах огненными метеоризмами отбивался от смертельной опасности.

– Ну, я понимаю, что стремно тебе у себя это хранить, да, – говорил батя. – Зашли это мне. На почту не надо, слушай. На вотсап. На вот тот номер, который 985. Ну, знаешь его. А сам – хорошо, сотри, конечно. У меня надежно, как в швейцарском банке, сам знаешь…

«Как же все-таки скучно живут взрослые!» – подумал жирный. Вот что за кайф в этих банках, херанках. Скука смертная!

«Чпок!» – ожил в Санином кармане телефон. Это давал о себе знать «контактовский» мессенджер.

«Как же не вовремя!» – подумал жирный.

Смотреть, что там пришло, он не мог. Батя мог отобрать телефон и прочитать переписку. А вдруг это Ксяня?

Это она! Настроение у жирного вдруг стремительно повысилось. Прямо сейчас она пишет ему слова любви. Ну, или, ладно, симпатии. А телефон такой пухнет, пухнет от добрых слов. Копитесь, добрые слова. Жирный вас чуть позже прочитает.

«Чпок-чпок! – пощелкивал мессенджер. – Чпок-чпок!»

По счастью, батя этого не слышал. Он включил радиостанцию с отечественным говнороком и теперь подпевал Кипелову.

Потом у самого бати на мобильнике блямкнул вотсап. Батя стал смотреть и затупил, чуть в аварию не попал.

– Тьфу, блин! – сказал батя, пряча телефон в карман.

Жирный и знать не хотел, что у него там. Такая скука, наверное!

– Выметайся! – сказал батя у института.

Жирный поплелся ко входу. По пути, убедившись, что батя отъехал, достал телефон.

Писала не Ксяня. Писал Глист:

«Привет, чувак! Как сам? Все титанишь?»

Следующее сообщение:

«Чо молчишь-то? Э, ку-ку!»

Следующее:

«Карочь. Есть к тебе дело на 100500 миллионов. Алё-алё! Прийом!»

Дальше:

«Слышь, чувак! Задрал отмалчиваться! Я знаю, как снять с тебя эту фигню!»

– Что? – застыл жирный.

«Это предложение, от которого ты не сможешь отказаться ни за что, чувак!»

Звучало заманчиво. Но, как и все аферы Глиста, ничего хорошего определенно не предвещало.

Щелкнуло и выпрыгнуло еще одно сообщение.

КСЯНЯ: Привет, как дела?

Утро было говенное. Но сейчас день определенно налаживался.

Продолжение следует…