Приближался Новый год, а планов, как и с кем его отмечать, по-прежнему, не было. Грусть-тоска меня заела, и 30 декабря, когда город в предвкушении скупал мандарины и осаждал Гостиный двор и Невский пассаж в поисках подарков, я отправилась навестить Полину на Волковское. Я полюбила ходить пешком по набережной Обводного канала. Это место словно застыло во времени. Здания, одежда людей, здесь всегда выглядят так, что если не смотреть на календарь, то непонятно, в каком времени ты находишься – в позднем СССР, или в новой России. Даже трамваи на этом маршруте выглядят, как из какого-то советского прошлого.
В киоске возле Балтийского вокзала я купила букет крупных георгин – это были полинкины любимые цветы, я всегда дарила их ей по особым случаям.
На Волковском было пусто. Я стояла возле могилы с букетом цветов, а она улыбалась мне с фотографии. Мне всегда нравилось это фото, сделанное в две тысячи седьмом году на Грушинском фестивале, на нём Полина смеётся, раскинув руки в стороны, словно бы желая обнять весь мир. Вспомнила, как мы вдвоём автостопом добирались до фестиваля и жили там в крошечной палатке.
"Канун нового года – не самое лучшее время для похода на кладбище".
Я вздрогнула. Мужчина подошёл со спины неожиданно, но, впрочем, я быстро узнала его и успокоилась. Это был кладбищенский сторож, кажется, Анатолий, если я правильно запомнила его имя. В первый раз, когда я в начале сентября пришла сюда искать полинкину могилу, зашла к нему в сторожку и он, достав с полки огромную пыльную книгу с разбухшими от сырого климата страницами, долго водил пальцем по столбцам, выискивая номер нужного участка.
Этот маргинальный человек вызывал у меня лёгкую необъяснимую симпатию.
"Просто мне очень грустно, - сказала я, - Это моя бывшая девушка. Мы расстались несколько лет назад. Потом она переехала в Питер, город, который я никогда не принимала, я получила приглашение работать за границей. Мы редко общались. У Полины всегда была неуёмная жажда жить и болезнь, которая жить ей не оставляла шансов. Она долго сражалась с недугом, но исход был заранее известен. Она хотела увидеть меня перед смертью. Я получила письмо с опозданием. Если бы всё можно было изменить, как бы я хотела сделать так, чтобы всё пошло по-другому!"
"Пойми, иногда желаниям лучше не исполнятся. В смысле, ты знаешь, о том, что не случилось в этой ветке реальности и жалеешь об этом, но ты не можешь знать о том, что случилось бы, окажись ты в другой".
Смотритель рассказал мне свою историю: "Это было в середине 90-х. Я тогда учился в ЛЭТИ, приехал в Питер (его только пару лет, как переименовали, и многие, помню, по привычке всё ещё называли – Ленинград) из небольшого городка, родители всю жизнь проработали на оборонном заводе, это единственное предприятие в городе, которое закрылось с развалом СССР. Семья осталась без работы, и я, один в чужом городе, выживал, как мог.
На параллельном потоке училась одна девушка, её родители разбогатели в начале 90-х, на волне всеобщего бардака, сумели вовремя приватизировать пару предприятий. Она была, как сейчас говорят, мажорка. Даже не знаю, что она делала в ЛЭТИ. Ей была прямая дорога в торговлю или международные отношения. Но она выбрала электротехнику. В Марию (так звали девушку) я влюбился без памяти. Естественно, я не признался. Боялся выглядеть нелепо в её глазах. Её все время окружала компания таких же ребят, как она – детишек "новых русских". В то время, как большинство моих одногрупников добирались в институт на троллейбусах, у Марии была машина – старенькая японская иномарка, подаренная родителями. В те годы в страну хлынул поток дешевых авто из Японии. На этой машине они всей компанией отжигали, катались по ночным клубам в середине недели, нюхали кокаин, употребляли алкоголь прямо за рулем, легко откупались от ГАИшников. Надо сказать, что Мария – единственная из всей честной компании, кто сдавала экзамены самостоятельно, хотя, конечно, могла бы купить. Приходила после бессонных ночей, приводила себя в чувство, нюхая кокаин перед экзаменом... На тройки, но сдавала. Это странное сочетание хозяйки жизни с одновременным желанием добиваться всего самой подкупало меня. Я подрабатывал на рынке по ночам, разгружал фуры с товаром. Нашим мирам не было шанса пересечься.
И однажды, когда стало совсем, чертовски невыносимо, я пошёл к Сфинксам на Университетской набережной. Знаешь, есть такой обряд. Нужно принести сфинксам букет роз и коньяк. Розы утопить в Неве, а затем – сделать глоток коньяка и тоже вылить в Неву. И, глядя в лицо Сфинксу, тому, что смотрит на запад, загадать желание. И я сказал тогда: "Пусть она не достанется никому, кроме меня". Приближалась летняя сессия. И однажды Мария с ребятами, как обычно, катались ночью по городу, они обдолбались наркотиками, и её машина вылетела в Неву на полной скорости. Ограждение краном потом назад поднимали. Это было как раз на Ваське, на Университетской набережной. Сфинксы забрали её себе. В отчаянии той же ночью я пришёл к Сфинксам на набережную, я кричал на них, сыпал проклятиями, а потом мне показалось, что один из них, тот, которому я загадывал желание, с ухмылкой глядит на меня. Я забрался на постамент, и начал колотить его гранитную морду, разбивая кулаки в кровь.
Сам не помню, как я вернулся в общагу. Я не мог думать ни о чём, кроме неё, и перед глазами у меня всё время было лицо того сфинкса, взирающее на меня с презрением и безразличием...
Меня положили в клинику, в психоневрологический диспансер. Потом мне было не до учёбы. Вернуться домой я уже не мог, семья давно распалась, родителям было не до меня. На работу с моим диагнозом, да ещё в середине 90-х устроиться было нереально. Единственное место, куда меня взяли – сторожем на Волковское кладбище. Каково же было моё удивление, когда, просматривая списки, я узнал, что Мария похоронена здесь. Её родителей к тому времени не было в живых – погибли, в одной из бандитских разборок, тогда часто случался передел сфер влияния. Машину её отца заминировали, а, поскольку мать ехала вместе с ним, погибли оба. Так, теперь только я ухаживаю за её могилой.
Желание исполнилось. Мария не досталась никому, кроме меня".
Я стояла под впечатлением грустной истории.
"Я вижу, ты продрогла, - сказал сторож, - пойдём, я угощу тебя чем-нибудь".
Я любила такие помещения с нетронутым советским ремонтом, они вызывали у меня ностальгию по городу детства. Мы вошли в сторожку, в углу которой работала трамвайная печка, а у окна был стол, застеленный газетой "Вечерняя правда". Анатолий достал бутылку "Немировки", разложил на газете бутерброды с сыром, наполнил две стопки со сколотыми краями: "Давай помянем наших близких".
Никогда ещё обветренный сыр не казался мне таким вкусным. Мы глушили "Немировку", и разговор перетекал из одной темы в другую, я глядела в лицо этого не старого, в общем-то, ещё мужчины со сломанной судьбой и думала о том, как странно складывается жизнь. Мне ещё повезло в этой жизни. Мне очень повезло.
Когда бутылка опустела наполовину, стало совсем весело. Я радостно колотила ладонью по газете и рассказывала Анатолию про нас с Полинкой, истории и приключения, а потом и вовсе перешла на подробности нашей интимной жизни и говорила о таких вещах, о которых никому не рассказала бы в других обстоятельствах. Я знала, что делаю ему больно, и меня это веселило.
Наконец, бутылка подошла к концу. Хмель становился тяжёлым. Я посмотрела в крохотное пыльное окно. К ночи похолодало, и в просветах облаков теперь видны были звёзды. По спине пробежали мурашки.
"Проводите меня... Пожалуйста..." – попросила я.
Мы вышли в ночь, по Днепропетровской дошли до набережной Обводного канала, миновали громаду собора Воскресения Христова, которая теперь нависала над нами тёмным мрачным айсбергом.
На середине пути мы расстались. Я вернулась в коммуналку в старом доме на Римского Корсакова, Анатолий – в свою сторожку. Впрочем, я знала, что эта наша не последняя встреча. Мария была там, и Полинка тоже теперь была там, а потому это место держало отныне нас обоих.
