Дело № 84-Б / Том I: Медицинский инцидент в Березниках⁠⁠

Изъято из личного дневника хирурга-стоматолога Горбольницы № 2 г. Березники, гражданина Смирнова И. М. Дата записи: 4 апреля 1986 года. Материал рассекречен в соответствии с Протоколом «Сухой Архив».

04.04.1986. Четверг. Ночная смена.

Писать тяжело. Руки до сих пор ходят ходуном, а в горле стоит этот проклятый соляной комок. Если бы мне кто-то три дня назад рассказал — сдал бы в Психушку на Банной горе без разговоров. Но я видел это сам. И я до сих пор слышу этот звук.

Вчера, часа в три ночи, ко мне на прием привели Колесникова с Третьего рудоуправления. Мужик молодой, проходчик, а лица на нем нет: правая щека раздута, бледный как мел, губы сухие, аж трескаются до крови. Сказал, что зуб мудрости снизу справа спать не дает уже неделю. Я его в кресло усадил, инструмент приготовил. Стал осматривать — лунка воспаленная, а от дыхания его пахнет как-то странно. Не гноем, не лекарствами, а старым соленым морем. Будто на пересушенном пляже стоишь.

Начал удаление. Корень сидел глубоко, намертво, проходческая кость у них плотная. Провозился минут двадцать, взмок весь. Наконец, вытащил. Крови было много, как обычно при сложном удалении. Я бросил зуб в лоток с физраствором, марлевый тампон Колесникову в зубы сунул: «Прижмите, — говорю, — товарищ, и посидите в коридоре». Сам отошел к раковине руки мыть.

И тут Галочка, медсестра моя, как вскрикнет.

Я оборачиваюсь. Она стоит у манипуляционного стола, спиной к стене прижалась, пальцем на эмалированный лоток тычет. Я подхожу. Физраствор в лотке, который только что был прозрачным, помутнел и стал густым, бордовым, как вишневый сироп. Но кровь так себя не ведет. Жидкость в лотке начала... остывать. По стенкам эмали пополз белый иней. Настоящий мороз в душном кабинете.

А сам удаленный зуб лежал на дне и мелко, ритмично вибрировал. Белая коронка, эмаль — всё целое, чистое. Но прямо из кончиков корней, из этих микроскопических каналов, наружу полезли багровые соляные кристаллы. На глазах, как почки на деревьях весной, только с сухим, мерзким хрустом. За пять минут на корне выросли две тяжелые, маслянистые бордовые капли из чистого сильвинита, каждая с ноготь размером.

«Игорь Михайлович... он шепчет», — Галя тихо так говорит, а у самой губы белые-белые, и на уголках рта крупинки соли выступают.

Я прислушался. В кабинете тишина, только за окном трамвай по Ленина громыхает. И прямо из лотка, от этого проклятого зуба, идет тонкий, скрежещущий писк. Как будто гальку на берегу волной трет. И часто так, ритмично, в уши бьет: «Лей... лей... мало... дай пить...»

Я бросился к Колесникову в коридор. Он сидел на банкетке. Глаза стеклянные, прозрачные, как два куска топаза. Из-под марлевого тампона изо рта у него вместо крови текла густая рапа. Правая половина челюсти уже не двигалась — кожа на щеке натянулась, заблестела, под ней проступили розовые кристаллические грани. Он каменел на глазах. Когда я попытался его за плечо взять, он хрипнул, схватил меня за руку — хватка железная, пальцы сухие, горячие. И челюсть его, заклинившая, выдала тот же самый скрежет: «Море... море вернулось...»

Слава Богу, Галочка не растерялась. У нас за шкафом с медикаментами стоял серый телефон с красной лампой — спецсвязь ВГСЧ и Гражданской обороны, нам его в прошлом году поставили после аварии на первом руднике. Она сорвала трубку и нажала кнопку.

Дальше всё было как в тумане. Минут через десять во двор больницы влетел глухой крытый грузовик. В коридор ворвались люди. Но не врачи. На них были тяжелые, толстые оранжевые костюмы из грубой резины, а на головах — огромные шлемы с круглыми иллюминаторами, как у водолазов. На спинах — баллоны и шланги гофрированные. Нас с Галей грубо отпихнули в угол, один из них наставил на нас штуковину, похожую на толстый хромированный пистолет с манометром.

Колесникова они даже спасать не пытались. Старший в оранжевом костюме глянул на его соляную щеку, повернул вентиль на длинном сером баллоне, и из насадки прямо в лицо проходчику ударила струя белого, едкого порошка. Колесников только дернулся, хрустнул и затих, мгновенно покрывшись сухой серой коркой.

Лоток с зубом они аккуратно подцепили длинными щипцами и опустили в тяжелый свинцовый ящик.

Нас с Галочкой под конвоем вывели через черный ход. Нас сажают в закрытый уазик. Какой-то чиновник в сером пальто сунул мне под нос бумагу о неразглашении военной тайны. Сказал, что в клинике произошла «аварийная утечка хлора», а Колесников погиб от отека легких.

Сейчас мы сидим в подвальном боксе где-то за городом. Здесь очень сухо, датчики на стенах пищат, а изо рта пахнет солью. Нам не дают воду. Приносят только сухие галеты и какой-то горький безводный раствор. Галя постоянно плачет и трет губы — они у нее крошатся. А я закрываю глаза и всё равно слышу этот проклятый, звенящий соляной Хор...