Серия «Жизнь по Слову»

Тараща была маленьким местечком, где новости разлетались мгновенно. Представьте, какой стыд и позор чувствовала эта семья в глазах соседей. В глазах всех жителей они стали семьёй государственного преступника, человека, который якобы подрывал духовные основы страны. Это страшное испытание навалилось именно тогда, когда Бабиенко и его близкие начали менять свою жизнь по воле Бога и по Его Слову. Многие на их месте сломались бы, начали роптать, отказались от своих убеждений. Но они не могли этого сделать. Ведь это были не просто их личные взгляды — это было то, что прямо говорил Бог на страницах Библии.

Конечно, ни сам Феофил Арсентьевич, ни его родные не понимали, почему именно сейчас на них обрушилось такое горе. Но если Бог допустил это, значит, у Него была какая-то цель. Бабиенко хорошо помнил слова апостола Павла: «Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести» (1 Кор. 10:13). Он знал и историю из Библии о том, как много веков назад под стены Иерусалима подошло огромное войско ассирийского царя Сеннахериба. Это случилось именно в то время, когда иудейский царь Езекия проводил политику, угодную Богу. Казалось бы, Езекии впору было роптать и возмущаться. Но вместо этого он сказал народу: «Будьте тверды и мужественны, не бойтесь и не страшитесь царя Ассирийского и всего множества, которое с ним, потому что с нами более, нежели с ним; с ним мышца плотская, а с нами Господь Бог наш, чтобы помогать нам и сражаться на бранях наших. И подкрепился народ словами Езекии, царя Иудейского» (2 Пар. 32:7-8).

Такие нашествия Сеннахериба случаются и в нашей духовной жизни сегодня. Силы зла пытаются прорваться через испытания, искушения, через бедность или богатство, через неудачи или славу. Но если мы доверяем Богу, то можем одержать такую же победу, как Езекия давным-давно. Бабиенко знал это и крепко верил в это. Хотя для него, конечно, было огромным ударом расставание с семьёй и отправка в чужой Ставропольский край.

Место ссылки выбрали не просто так. В царское время Кавказ и Сибирь были любимыми местами для изгнания. Особенно на Кавказ часто отправляли тех, кто думал иначе в духовных или политических вопросах. Во-первых, Кавказ недавно вошёл в состав империи и его нужно было заселять. Во-вторых, долгая Кавказская война сделала этот край опасным — смерть подстерегала на каждом шагу. В-третьих, там жили народы, которые почти не говорили по-русски или говорили плохо, и власти считали, что "раскольники" там не навредят. Плюс много немецких колонистов, которые приехали ещё при Екатерине Великой (1762–1796 годы) и получили большие льготы. Проповедь среди немцев правительство почти не волновала — главное, чтобы "зараза" не дошла до славян.

Когда Бабиенко прибыл в Ставрополь, он сразу почувствовал руку Божью. Начальник полиции там оказался очень порядочным человеком. Феофил Арсентьевич попросил у него Библию — и тот дал! Это было настоящим чудом в тех условиях. Эта Книга стала для него огромной поддержкой в заточении. Два года он провёл в тюрьме, свято соблюдая Божью субботу — в этот день он не делал никакой работы.

В воспоминаниях его сына этот период описан очень кратко. Отец и сам почти не рассказывал подробностей — не считал, что делает что-то героическое. Он просто оставался верен Богу, и всё. Но если подробных рассказов самого Бабиенко о тюремной жизни в царское время до нас не дошло, то старый христианский журнал «Благая весть» за 1917 год сохранил воспоминания другого служителя — Н. Г. Лабренца. Его тоже осудили на тюрьму по наущению государственной церкви. Эти воспоминания ярко показывают, что такое была царская тюрьма и какие муки — и телесные, и душевные — приходилось терпеть узнику, особенно если он был невиновен.

Лабренц писал: «Осенью 1914 года был я призван на военную службу. Во время войны эта служба, как всем известно, — дело кровавых подвигов. Но так как я по характеру своему не в состоянии пролить крови, не только человеческой, но какой бы то ни было твари (не говоря уже о учении Великого Галилейского Страдальца о любви и несопротивлении злу), — то я просил назначить меня в санитарный отряд. Санитаром мог бы я днем и ночью работать, идти в самый губительный огонь, спасая раненых и облегчая их страдания. Старое же правительство не сочло нужным удовлетворить мою справедливую просьбу, и предало меня за мои религиозные убеждения суду. Откровенно говоря, мне стоило немало волнений и душевных мучений решиться отстоять свою духовную свободу, тем более, что мое начальство пообещало мне за мое „упрямство» всяких благ, вроде: расстрела, повешения, каторги с кандалами в темных душных рудниках, за непосильной изнурительной работой и т. д. По неопытности своей я все принимал за чистую монету и этим, конечно, мало способствовал душевному равновесию и спокойствию. Как только мне удалось, наконец, принять окончательное решение идти на все ради истины — я обрел в душе своей мир, чудный мир! То был обещанный Спасителем мир, который, действительно, несравненно выше всякого разумения! Наши слова слишком холодны и ничтожны, и перо бессильно, описать всю полноту и глубину этого дивного божественного мира. Будь я в состоянии выразить звуками это широкое, охватывающее все существо чувство, то получился бы великолепнейший шедевр музыкального творчества. Право, из-за такого высокого душевного наслаждения, стоит кое-что претерпеть. Во всяком добром поступке сокрыта самая щедрая награда, и поэтому, творящий добро, уже здесь на земле, не взирая на все страдания и лишения, обретет в сердце своем царство небесное. В подробностях моего следственного заточения до суда, допроса и самого суда, мне теперь неудобно вдаваться. Поэтому, желающим узнать все эти детали, могу частным путем сообщить их. Суд состоялся 24-го декабря 1914 г. Бесцеремонное старое правительство приговорило меня за мои религиозные убеждения, основанные единственно на учении Иисуса Христа, — к лишению всех прав и преимуществ, ссылке в каторжные работы, сроком на 4 года, с вечным поселением в суровой Сибири, после отбытия срока моего наказания. Некоторое время просидел я в следственной тюрьме. Был ясный и морозный день января 1915 года, когда меня отправили в настоящую каторжную тюрьму. Сопровождавший меня конвой не знал, к сожалению, хорошо месторасположение тюрьмы, вследствие чего мне пришлось несколько лишних часов прощеголять по многолюдным улицам столицы в качестве арестованного солдата. Отовсюду устремлялись на меня то любопытные, то презрительные (редко сочувственные) взгляды прохожих. „У меня такой же, как этот, сидит в тюрьме», довольно громко жаловалась одна бедная старушка, указывая на меня. Шагая таким образом, я невольно вспомнил моего Спасителя, Который тоже добровольно шел позорной дорогой на Голгофу пролить Свою невинную кровь за меня. Его любовь придавала мне новые силы, и я с радостным, бодрым сердцем зашагал вперед, теперь уже мало обращая внимание на толпу. Пусть люди смеются надо мной, пусть меня презирают, но Ты, мой дорогой Спаситель, радуешься, видя меня по дороге к Тебе! Ради Твоего учения, ради Тебя я с радостью все принимаю! Занятый этими и подобными мыслями, я совсем не заметил, как мы прошли длинный ряд улиц и переулков, и вдали на синем фоне ясного морозного вечера ярко обрисовывалось красное здание тюрьмы, освещенное холодными лучами заходящего солнца, отчего оно казалось еще краснее и угрюмее. Это красное, громоздкое здание темницы со своими железными решетками и темными случайно освещенными солнцем окнами, походило на налитое кровью, плотно упитанное лицо пьяного мясника, впившегося осовелыми глазами в свою несчастную жертву. Нередко и раньше случалось мне быть вблизи какой-нибудь тюрьмы, но тогда она не производила на меня особого впечатления. Теперь же, когда мне через несколько минут предстояло расстаться с вольным воздухов и скрыться на годы за этими толстыми стенами, скрывающими в своем безмолвии целое море человеческих страданий, — теперь только я вдруг понял значение слова „свобода», и понял, что означает ее потерять. Как умирающий юноша, полный желания жить, хватается всеми силами души за каждую последнюю секунду, стараясь ее удержать и как можно дольше продлить, — так я, с тоской на душе, жадно впивался глазами в высокое бледно-голубое небо, и мысленно прощался со всей окружающей природой. Мы пришли к воротам тюрьмы. Маленькая железная калитка отворилась, словно пасть сказочного красного дракона, и я исчез за нею, исчез из мира живых и вольных людей, и вошел в таинственное, незнакомое для меня царство страданий и преступлений, где меня ожидали много интересных приключений и переживаний. О чем я думал, входя в темницу, — я себе отчета дать не могу. Все мои мысли, все мое внимание сосредоточилось на одном пункте: что ожидает меня?! Я совсем не заметил, как меня, вместе с конвоем, пропустили через несколько железных дверей и первое, что неприятно поразило мой взгляд — были толстые решетки за всеми окнами и суровые лица тюремщиков. Внутренняя жизнь человека неизбежно со временем накладывает свою печать на лицо человека. Принял меня рослый армейский офицер, с таким же красным лицом, а в особенности носом, как кирпичные стены тюрьмы. Кровью налитые глаза его смотрели зло и сурово. Пока он молча заносил мои бумаги в список заключенных, я успел поближе осмотреться и разглядеть, что приемная служит в одно и то же время тюремною церковью; половина приемной была завешана фиолетовой занавесью, за которой находились алтарь и другие предметы церковного богослужения, стоило только вынести конторку, скамейки, отдернуть занавесь — и готова церковь. Не ожидал я в доме преступлений и жестокостей найти место, посвященное Любви и Всепрощению. Но это явление припомнило мне обещание Спасителя быть везде со своими последователями, а с Ним лучше в темнице, чем без Него в пышных палатах! Конвой получил расписку и ушел, оставив меня среди тюремщиков, которые начали меня расспрашивать. Между ними выделялся особенно один из старших надзирателей. Никогда я не забуду этого маленького, крепкого старика с тяжелым неприятным взглядом; постоянно им подавляемый гнев, кипевший неустанно в его душе против узников, придавал лицу его странное выражение; казалось, будто воротник его слишком узок и давит шею, так как жилы на висках были у него слегка надуты, ноздри оттопырены, а белки глаз испещрены кровяными жилками, — точь-в-точь снятый с петли удавленник, не успевший еще окончательно удавиться. Описание это не преувеличено. Редко встречаются в тюрьме благообразные типы. Удавленник посмотрел на меня своими туманными глазами исподлобья и кинул мне сквозь зубы, скорее выдавливая, нежели выговаривая, — „идем!» Я последовал за ним в рядом лежащую комнату для переодевания и обыска. Свои вещи нужно было отдать на хранение в цейхгауз, а взамен их надеть арестантский „костюм», о привлекательности которого нечего говорить. Желая, наверное, меня несколько развлечь и скрасить неприятное ощущение при виде чрезвычайно грязной и грубой рубахи и других невзрачных предметов каторжанского туалета, этот господин усладил мой слух следующими словами: „ты что же и в тюрьме думаешь соблюдать свои идеи? Нет, голубчик, тут мы тебя скоро обломаем! В случае твоего непослушания мы, так сказать, для первого знакомства посадим тебя в холодный карцер на хлеб и воду, а после и розгами угостим…» Под этим утешением я оделся в сырую, шершавую одежду. С непривычки грубая рубаха терла кожу. Это, кажется, старик заметил и как-то странно улыбнулся углами рта. Ему словно нравилось видеть меня в неприятном положении. Не желая доставить ему это низкое удовольствие, я подавил свое омерзение и последовал за надзирателем, который повел меня теперь в какой-то погреб с низкими сводами и несколькими боковыми проходами. Скоро мы остановились в одном квадратном помещении, с многими пронумерованными дверьми. В одном углу горела маленькая керосиновая лампочка, распространявшая тусклый свет, отчего помещение казалось еще таинственнее и походило на средневековый погреб для пыток. После мне пришлось сюда несколько раз спускаться и на „уединение и размышление», как это заключенные называют сидение в карцере за пронумерованными дверьми. Из одного ящика старик достал со звоном и шумом пару ножных кандалов, чтобы ими украсить мои ноги; кандалы состояли из 2-х толстых железных колец, соединенных цепью. Кольца складочные и поэтому концы их заклёпываются, таким образом кандалы оставались на ногах днем и ночью, в бане и на прогулке, — везде приходилось их тащить, бренча звеньями цепи. Когда старик приделывал мне кандалы, обходясь со мною при этом как кузнец с лошадью, оковывая ее, — то мне не хотелось верить явной действительности и скорее чудилось, что читаю роман из жизни первых христиан. Но вот, наконец, кандалы прикованы к ногам, я встаю со скамейки, намереваясь ходить. Не успел я, однако, сделать первое движение, как зазвенели острым звоном кандалы на моих ногах, и я невольно вздрогнул и остановился. В этот тяжелый для меня момент пронеслись в моей памяти чудные слова: «блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царство небесное… радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах!» (Матф. 5: 10, 12). В Священном Писании много чудных обещаний и изречений, но самые отрадные для нас те, которые мы можем в нужную минуту применить к себе лично. Дух Святой, ниспосланный Христом Утешитель, напоминает нам за каждым актом послушания Богу, данные Им соответствующие обещания. Но обещания Его, повторяю, только после послушания приобретут могучую силу, изгоняющую всякий страх и превращающую наши надежды на спасение — в уверенность. Ужасны страдания, причина которым грех, и бесконечно благословенны и даже приятны страдания, вызванные любовью и послушанием к Богу нашему! Из погреба мы поднялись в третий этаж. Из каждого коридора доносилось до меня лязгивание многих кандалов. Слышалось, будто кто-то вращает гигантский шар, наполненный пустыми бутылками, которые, ударяясь одна об другую, звенят и трескаются. Это шагали сотни каторжан в своих общих камерах. Я сказал „общих» камерах в отличие от „одиночек», где сидят по одному, между тем как в общих помещаются от 60 человек вместе. В такую общую камеру направляли и меня теперь. Было ровно 6 часов вечера, когда меня ввели в общую камеру. Это было довольно большое, светлое помещение, с двумя окнами. Посередине камеры стояли в один ряд два стола, по бокам которых расположены были тяжелые скамейки. А вдоль боковых стен плотно приподняты были 24 койки. Койки эти состояли из рам, обтянутых парусным сукном. К стенам их приделали таким образом, чтобы можно было вечером их опустить, а утром опять прислонить обратно. Благодаря этому выигрывалось большое пространство для гуляния по камере. Тут же в камере, где спали, кушали и жили, находился ватер-клозет и умывальник. Освещалась камера двумя электрическими лампочками, свет которых тускло отражался на черном навощенном полу. И потому я чувствовал себя несколько разочарованным в своем представлении о каторжанской камере. При моем появлении все маленькое население камеры со звоном и лязгом устремилось на меня, жаждя услышать что-нибудь новое. Ведь я же был „свежий» человек, только что пришедший с воли. Все спешили ко мне, как будто боясь, что я из „свежего» сейчас превращусь в „своего», и очарование момента рассеется. Со всех сторон посыпались на меня вопросы: „ну, что новенького слышно на воле?..» „Как долго, приятель, гостить-то будешь?..» „А за что в нашу семью угодил?..» „Ты какой губернии будешь», спрашивал другой, и, получивши неудовлетворительный ответ, равнодушно отошел в сторону. Что это был за пестрый народ! Тут встретил я людей почти всех национальностей великой России, разного звания и степени развития, серого мужичка и интеллигента, иные сидели за конокрадство, подделку монет, грабеж, убийство, шпионаж, другие за свои религиозные или политические убеждения, были также дезертиры, сделавшее самовольную отлучку и другие тяжелые преступления. И вот всех этих людей, со столь разнообразными характерами и мыслями, смешали в одну кучу и совершенно обезличили: со всеми тюремная администрация (по крайней мере той тюрьмы) обращалась одинаково и держала при одних условиях. Можно себе легко представить, как многие из заключенных себя чувствовали при таком принужденном общежитии! Со мною быстро познакомился один эстонец, умевший хорошо объясняться по-русски. Его громадная фигура, истинно богатырского сложения, бросилась мне с самого начала в глаза (однако без всякого вреда для оных). Он был приговорен на 13 лет каторжных работ за убийство, совершенное на самом деле не им, а его близким другом из мести. И вот, щадя своего друга, у которого была семья, он покорно принял на себя павшее роковым образом на него подозрение. „Я знаю, тюрьма для меня — гроб. Мне теперь уже скоро 50 лет, и разве мне отсидеть такой большой срок?» — говаривал он мне иногда грустно. После я поверил его невиновности, и мы друг друга полюбили. Теперь он вкратце посвящал меня в тайны тюремной жизни. Наш тихий разговор (громко разговаривать воспрещалось) прервал резкий свисток и окрик надзирателя на коридоре: „становись на поверку!» „Сейчас начнется вечерняя проверка… станем в ряды», сказал мой новый приятель, быстро став со всеми остальными вдоль одной стены. То же и я послушно проделал. В тюрьме вечером и утром проверяется число заключенных. Для этой цели по всем камерам проходит один из помощников начальника тюрьмы, в сопровождении нескольких надзирателей. Так вот при их появлении дается свисток, и все, построившись, стоят не смея пальцем шевелить. Помощник вошел, между тем как вооруженные револьверами надзиратели остались у открытой решетчатой двери, готовые каждую минуту броситься на помощь проверяющему арестантов. Церемония эта напомнила мне укротителя львов в клетке зверей, окруженной вооруженной толпой служителей. Впрочем, такая предосторожность необходима, т. к. тюремная хроника изобилует случаями нападения с кровавыми последствиями. Этот раз все обошлось благополучно, помощник вышел, и двери захлопнули, мы же остались еще спокойно стоять, ожидая пока он обойдет все камеры коридора. Тогда надзиратель командует: „на молитву!» В это время на площадке двух смежных коридоров поются особыми арестантскими голосами „Отче наш…» и „Спаси Господи люди Твоя…» Мне кажется, что я никогда не забуду первую вечернюю молитву в тюрьме. От всей души повторял я мысленно: „да придет царствие Твое…» Как жаждала этого царства мира и любви, истомившаяся долгими годами заключения и унижения, душа узника. В звуках знакомой молитвы слышались скорбные, мучительные нотки. Нервы мои были сильно напряжены пережитыми волнениями дня, и поэтому я воспринимал и слышал больше, чем это удается в спокойном состоянии духа. Звуки простой молитвы, слышанной мною раньше сотни раз, открывали мне теперь тайные двери к внутренней жизни узников, и я ужаснулся, почуяв неожиданно целое море жестоких страданий, а самое ужасное — безнадежность и тупое, убивающее уныние и мучительное отчаяние… После молитвы сейчас же все должны ложиться спать и прекратить всякие разговоры. Сон — благодетель узника. Во время сна он забывает свое печальное положение и духом переносится туда, где днем часто мысленно бывает — на волю к родным! Ночью я случайно проснулся и первым долгом, конечно, убедился, что не на своей кровати дома сплю, а на жесткой койке, да при том еще не один: какой-то маленький народ давал мне самым чувствительным образом знать о своем существовании, искусав мне для первого знакомства все бока. Интересную картину представляла из себя камера ночью: все тихо, только изредка бормочет кто-нибудь в беспокойном сне непонятные слова. Лунный свет таинственно освещает предметы и спящих узников. Вот, напротив меня, лежит один политический, еще совсем молодой человек. Рот его чуть-чуть улыбается, душа отдыхает во сне. Ноги, словно змея, обвила блестящая цепь. Жуткая картина, и я, закрыв глаза, старался снова заснуть» (Лабренц Н. Г. Мои приключения на каторге. // Благая весть, 1917. № 6. С. 116-117, № 7. С. 136-138, № 8. С. 154-156).

Лабренцу повезло больше, чем многим: он вышел живым из тюрьмы во время Февральской революции 1917 года. Похожее пережил и Феофил Арсентьевич. Через два года, и здесь тоже явно видно Божье провидение, его освободили из тюрьмы. Оставшиеся пять лет заключения заменили на ссылку в самом Ставрополе — с запретом отлучаться дальше пяти километров от города и с обязательной отметкой в полицейском участке каждый четверг.

Выйдя на свободу, Бабиенко думал только об одном: есть ли ещё люди, которые разделяют те же библейские взгляды, что и он. И слова Спасителя «Ищите и найдете» вскоре сбылись в его жизни.

Такой подход очень напоминает советские демонстрации седьмого ноября. Пришёл, отстоял, отбыл номер — свободен. Явка была полудобровольной: в одном случае боялись неприятностей на работе, в другом — суеверного страха: вдруг что-то случится, если не пойду, или совесть замучает. В основе и там, и здесь — выполнение обряда. При этом мало осмысленности, мало личного выбора. Зато много привычки, традиции, «стадности». Именно это и стало одной из главных причин, почему, казалось бы, монолитная православная Россия после революции так быстро начала громить те самые храмы, в которые буквально несколько дней назад ходила с трепетом. Плоды религии прихожанина оказались горькими.

Но далеко не все люди хотели и хотят жить такой верой. Среди них был Феофил Арсентьевич Бабиенко. Он родился в 1850 году под Киевом, в местечке Тараща. (Кстати, в дореволюционных документах и на иностранных языках его имя часто писали как Теофил, поэтому в старых бумагах и книгах инициалы стоят Т. А., а не Ф. А. То же самое с его сыном Феофилом Феофиловичем — в документах он значится как Теофил Теофилович, и подписывался чаще всего Т. Т. Бабиенко.)

По отцовской линии Феофил происходил от крупного польского землевладельца и генерала XVIII века Гордовского — многие его поместья были на Украине. История тех веков полна войн между Польшей, её украинскими владениями и Россией. В одной из таких войн генерал Гордовский погиб. Его жена, боясь мести местного населения, быстро вышла замуж за управляющего имением — Бабиенко. У неё уже был двенадцатилетний сын от первого брака — Арсентий. Этот мальчик стал отцом Феофила. Арсентий был хорошим художником, писал картины и иконы, которые хорошо покупали. В его паспорте стояла двойная фамилия Гордовский-Бабиенко, но в бумагах поместья он значился просто Гордовский.

Юность Феофила омрачилась тем, что польские магнаты отобрали у семьи поместье. Подробности и причины сегодня установить трудно. Но факт остаётся: семья оказалась в нужде. Мальчик начал зарабатывать тем же, чем отец — писал иконы. Вместе с поместьем отпала и дворянская фамилия Гордовский, осталась простая украинская — Бабиенко.

Феофил обладал не только художественным, но и музыкальным даром. Со временем он стал регентом в православной церкви местечка Тараща. Там же женился на богобоязненной девушке Екатерине Ступке. Благодаря хорошей дикции священник поручил ему каждое воскресенье читать Псалтырь на клиросе. Феофилу очень полюбилась эта библейская книга. Он попросил у священника разрешения брать её домой. Зная порядочность и искреннюю веру Бабиенко, батюшка разрешил.

Каждый вечер после работы Феофил садился за стол и читал Библию. Соседи узнали, что у регента церкви есть Библия, и стали приходить послушать. В те годы Библия была большой редкостью. Даже в больших городах её было трудно купить, а в маленьких сёлах, вроде Таращи, она вообще отсутствовала.

Бабиенко просто читал Библию вслух вместе со своими слушателями. Они не брали никаких толкований, комментариев, энциклопедий — таких книг тогда почти не было. Ввоз протестантской литературы в Россию запрещали, а православные богословские труды были либо на греческом, либо на старославянском. Редкие издания на русском языке имели только высшие иерархи и духовные академии.

Они просто читали Слово Божье. Чем больше Феофил читал, тем яснее видел: многие учения его церкви, которую он любил и в которой служил своими талантами, не согласуются с Библией. В некоторых очень важных вопросах они даже прямо ей противоречили. Позже, когда его сослали за «еретические взгляды» на Ставрополье, он поймёт гораздо больше. Но уже тогда его младенческая вера начала открывать глаза.

Одним из первых открытий стала суббота. До чтения Библии Феофил был уверен: суббота дана только евреям как часть их обрядов. Христос её отменил, а апостолы в память воскресения стали праздновать воскресный день. Но, читая Писание, он увидел совсем другое.

Во-первых, суббота — памятник Божьего творения и дана всему человечеству: «Так совершены небо и земля и все воинство их. И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал. И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал» (Бытие 2:1-3). Бог особо выделил и благословил этот день, и Его благословения распространяются на всех, кто его святит.

Во-вторых, суббота — не часть обрядового закона, данного Моисею только для евреев, а часть вечного Десятисловия, четвёртая заповедь из десяти гласит: «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его» (Исход 20:8-11). Суббота стоит в одном ряду с «не убий», «не прелюбодействуй», «почитай отца и мать». Почему же одни заповеди признают, а эту убирают?

В-третьих, Христос не отменял субботу и закон: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Матфея 5:17-18).

В-четвёртых, Христос Сам по обыкновению проповедовал именно в субботу: «И пришел в Назарет, где был воспитан, и вошел, по обыкновению Своему, в день субботний в синагогу, и встал читать…» (Луки 4:16-22).

В-пятых, Христос побуждал учеников помнить о субботе даже через много лет после Своего вознесения: «Молитесь, чтобы не случилось бегство ваше зимою или в субботу» (Матфея 24:20). Эти слова о разрушении Иерусалима исполнились через сорок лет. Христос не сказал «в воскресенье», а именно «в субботу».

В-шестых, ученики Христа продолжали святить субботу: «День тот был пятница, и наступала суббота. Последовали также и женщины, пришедшие с Иисусом из Галилеи, и смотрели гроб, и как полагалось тело Его; возвратившись же, приготовили благовония и масти; и в субботу остались в покое по заповеди» (Луки 23:54-56). «Павел, по своему обыкновению, вошел к ним и три субботы говорил с ними из Писаний» (Деяния 17:2).

В-седьмых, воскресенье (первый день недели) упоминается в Библии всего шесть раз, и нигде оно не противопоставляется субботе как день поклонения. В 1 Коринфянам 16:1-2 речь просто о сборе пожертвований в первый рабочий день недели.

В-восьмых, ученики утверждали закон верой: «Итак, мы уничтожаем закон верою? Никак; но закон утверждаем» (Римлянам 3:31).

В-девятых, суббота остаётся для народа Божьего: «Посему для народа Божия еще остается субботство» (Евреям 4:9).

В-десятую, только соблюдающие заповеди войдут в вечный Иерусалим: «Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами» (Откровение 22:14).

В-одиннадцатых, суббота будет праздноваться в вечности: «Ибо, как новое небо и новая земля, которые Я сотворю, всегда будут пред лицем Моим, говорит Господь, так будет и семя ваше и имя ваше. Тогда из месяца в месяц и из субботы в субботу будет приходить всякая плоть пред лице Мое на поклонение, говорит Господь» (Исаия 66:22-23).

В-двенадцатых, Господин субботы — Сам Христос: «Посему Сын Человеческий есть господин и субботы» (Марка 2:28). Если Господин субботы не отменял её, то кто посмел это сделать?

Ища ответ, Феофил нашёл его в пророчествах: «Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога…» (2 Фессалоникийцам 2:3-4). И в Даниила: «И против Всевышнего будет произносить слова и угнетать святых Всевышнего; даже возмечтает отменить у них праздничные времена и закон…» (Даниил 7:25).

Значит, отступление произойдёт внутри церкви, под маской христианства. И в последние дни Бог восстановит Своё знамение: «И святите субботы Мои, чтобы они были знамением между Мною и вами, дабы вы знали, что Я Господь Бог ваш» (Иезекииль 20:20). «Если ты удержишь ногу твою ради субботы от исполнения прихотей твоих во святый день Мой… то будешь иметь радость в Господе…» (Исаия 58:13-14). И в Откровении: «Здесь терпение святых, соблюдающих заповеди Божий и веру в Иисуса» (Откровение 14:12).

Трепетно перелистывая страницы, Феофил понял: суббота дана всему человечеству, она часть неизменного закона, её соблюдал Христос, апостолы, она будет в вечности. Отменена она властью антихриста. В последние дни каждый верный Богу должен её святить, чтобы не попасть под суды и быть в числе спасённых.

Но как правильно святить субботу? Ответ тоже в Библии: «Это для вас суббота покоя, и смиряйте души ваши…» (Левит 23:32). «И застроятся потомками твоими пустыни вековые… Если ты удержишь ногу твою ради субботы… и будешь называть субботу отрадою, святым днем Господним, чествуемым, и почтишь ее тем, что не будешь заниматься обычными твоими делами…» (Исаия 58:12-14). «И отложили то до утра, как повелел им Моисей, и оно не воссмердело, и червей не было в нем» (Исход 16:24) — манна не портилась в субботу.

Убедившись во всём этом, Бабиенко пошёл к своему священнику. Он принёс Библию, показал тексты и спросил: почему церковь не следует тому, что ясно написано? Священник резко ответил: ты сошёл с ума, причина — чтение Библии. Он приказал вернуть книгу, чтобы она больше не смущала Феофила.

Бабиенко вернул Библию священнику, но от своих вопросов и поисков не отказался. Вскоре один из его друзей, с кем он читал Писание, спросил о крещении детей. Подумав, Феофил ответил: «Я не знаю, но мы, похоже, живём не по Библии».

На следующий день он отправился в Киев — купить себе собственную Библию, чтобы найти ответы на новые вопросы, которые продолжали возникать у него и у его друзей.
Продолжение следует...

Поставьте плюсик в комментариях если есть желание пройти библейские курсы.

В том же источнике, ссылаясь на труды святителя Николая Сербского и других, подчеркивается, что заповедь о субботе продолжает действовать как напоминание о божественном покое, хотя и в гармонии с воскресным днем как главным праздником. Святитель пишет: "Суббота — это день, когда мы вспоминаем о творении, и она остается священной, побуждая к молитве и добрым делам".

На сайте "Православие.Ru" в материале "Православное богословие воскресного дня и субботы" говорится, что Церковь не отменяет субботу, а видит в ней прообраз покоя во Христе, который остается действующим для верующих. Цитата: "Так и суббота: она не отменяется Церковью, но её значение умаляется по сравнению с воскресным днём, сохраняя роль в литургии как дня подготовки к Пасхе".

В статье "Священные времена и суббота" на том же портале подчеркивается вечный характер заповеди, установленной еще при творении, и её актуальность в православной практике как дня освящения времени. Авторы отмечают: "Суббота была установлена прежде, чем была дана четвертая заповедь Синайского закона, и она продолжает быть знаком божественного промысла".

В "Об упразднении субботы Христом" на "Православие.Ru" объясняется, что хотя ветхозаветная форма субботы преображается во Христе, сама заповедь остается в силе как духовный принцип покоя и освящения, действующий для христиан. Там сказано: "Суббота не была дана как праздник всем народам и на все времена, но в Новом Завете она осмыслена заново, оставаясь частью божественного закона".

На форуме "Азбука веры" в обсуждении "Всеправославный Собор не смог восстановить четвертую заповедь Закона Божьего" православные комментаторы утверждают, что суббота как заповедь вечна и не может быть отменена человеком, подчеркивая её необходимость для поминовения Бога-Творца. Один из участников пишет: "Отменить празднование субботы, установленное Богом, никто не может... Это вечная заповедь".

В книге архиепископа Евсевия (Орлинского) "О православной вере" на "Азбука веры" четвертая заповедь описывается как действующая, побуждающая к освящению дня для Бога, с акцентом на её роль в жизни верующих. Текст гласит: "Помни день субботный, еже святити его... Эта заповедь остается основой для христианского понимания священного времени".

Эти источники показывают, как православная традиция видит в субботе живой элемент веры, ведущий к Христу — Источнику истинного покоя.

На портале "Азбука веры" в статье "Православное богословие воскресного дня и субботы" Иустин Философ объясняет: "В день же солнца мы все вообще делаем собрание потому, что это есть первый день... и Иисус Христос, Спаситель наш, в тот же день воскрес от мертвых". Но он отмечает, что суббота сохраняет роль в напоминании о творении, не отменяя ее как заповеди.

Преподобный Макарий Египетский в беседе "О новой и ветхой субботе" говорит: "Ветхая суббота была образом и сению истинной субботы, состоящей в том, что душа, сподобившаяся избавиться от срамных и нечистых помыслов, субботствует истинную субботу, и покоится истинным покоем". Заповедь остается необходимой для духовной жизни.

Святой Григорий Богослов наставляет: "Храни всякую субботу — и выспреннюю, и прикровенную". Это подчеркивает, что суббота как заповедь вечна и многогранна.

Святой Василий Великий в толковании на пророка Исаию пишет: "Истинные субботы — это упокоение, предназначенное народу Божиему; их, потому что они истинны, приемлет Бог". Здесь суббота видится как вечный покой во Христе, не отмененный.

Преподобный Марк Подвижник учит: "Суббота суббот есть душевный покой разумной души, которая, отвлекая ум даже от всех Божественных словес... в восторге любви всецело облекла его в единого Бога". Заповедь остается ключом к богообщению.

На сайте "Православие.Ru" в статье "Об упразднении субботы Христом" объясняется, что ветхий закон субботы преображается, но заповедь остается в силе как духовный принцип: "Суббота не была дана как праздник всем народам и на все времена, но в Новом Завете она осмыслена заново, оставаясь частью божественного закона".

В материале "Воскресенье начинается в субботу" на том же портале подчеркивается: "В Православной Церкви заповедь о субботе не забыта. Убедиться в этом помогает само субботнее богослужение — более торжественное по сравнению с будничными службами".

Святитель Николай Сербский в своем "Катехизисе" разъясняет четвертую заповедь: "Суббота — это день, когда мы вспоминаем о творении, и она остается священной, побуждая к молитве и добрым делам". Он подчеркивает ее вечность в христианском контексте.

Блаженный Августин в "Исповеди" пишет: "Августин испрашивает у Бога 'покой отдыха, покой субботы, покой, не знающий вечера'". Суббота здесь — символ вечного покоя во Христе, не отмененного.

На форуме "Азбука веры" в обсуждении "Всеправославный Собор не смог восстановить четвертую заповедь Закона Божьего" участники ссылаются на отцов Церкви, подчеркивая: "Отменить празднование субботы, установленное Богом, никто не может... Это вечная заповедь".

В книге архиепископа Евсевия (Орлинского) "О православной вере" на "Азбука веры" четвертая заповедь описывается: "Помни день субботный, еже святити его... Эта заповедь остается основой для христианского понимания священного времени".

Святой Иоанн Златоуст в "Беседах на Евангелие от Иоанна" говорит о субботе: "Суббота дана для того, чтобы человек помнил о Боге-Творце, и эта память не отменена, но углублена через Христа".

Эти источники помогают увидеть, как суббота в православии — это не отжившая заповедь, а живая связь с Христом, Который дает нам покой от греха и ведет к вечной радости в Нем.

Иисус предупреждал об этом так:

«И если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть; но ради избранных сократятся те дни» (Матфея 24:22).

Этот период и называют Великой скорбью. Существует несколько разных взглядов на то, что будет происходить в это время на Земле. Некоторые верят, что Церковь будет вознесена на небо до начала Великой скорби. Останутся только израильтяне и все, кто не уверовал. Эта точка зрения, которую называют претрибуляционной (до скорби), в основном опирается на два отрывка из посланий апостола Павла: 1 Фессалоникийцам 4:16-17 и 1 Коринфянам 15:51-52.

Ещё она строится на идее, что Бог в разные периоды истории по-разному работает с Церковью и с Израилем. Но хотя эта теория звучит привлекательно, у неё есть серьёзные слабые места.

Во-первых, в Библии нет ни одного места, где бы говорилось, что Бог обращается с Церковью и Израилем по-разному в плане спасения или суда. Апостол Павел ясно утверждает, что после прихода Иисуса Христа все расовые и национальные различия стираются. Он пишет: во Христе Иисусе нет уже ни Иудея, ни Еллина... все вы одно во Христе Иисусе. Если в первом веке Павел говорил, что Бог относится ко всем одинаково, то почему вдруг в конце времён должно появиться какое-то особое разделение?

Во-вторых, упомянутые тексты из Фессалоникийцам и Коринфянам вообще не говорят о каком-то тайном восхищении Церкви. Они просто описывают, что при втором пришествии живые праведники вместе с воскресшими будут восхищены навстречу Господу.

В-третьих, нигде в Новом Завете нет указания, что второе пришествие разделится на два этапа: сначала тайное, чтобы забрать Церковь, а потом явное, для суда над миром. Наоборот, много мест подчёркивают, что пришествие Христа будет видимым для всех, как молния от востока до запада.

В-четвёртых, если христиан в Великой скорби не будет на Земле, зачем Иисус так подробно предупреждал своих учеников о трудностях этого времени, о гонениях, о необходимости бодрствовать? Можно привести ещё немало аргументов, но думаю, этих достаточно, чтобы увидеть слабость теории тайного восхищения до скорби.

Сторонники теории тайного восхищения обычно говорят: во время Великой скорби Бог изливает гнев на нечестивых, поэтому Церкви там быть не должно — она не должна страдать вместе с ними. Действительно, язвы касаются только тех, кто принял начертание зверя.

Об этом прямо сказано в книге Откровения:

«И услышал я из храма громкий голос, говорящий семи ангелам: идите и вылейте семь чаш гнева Божия на землю» (Откровение 16:1).

Третий ангел в 14-й главе тоже предупреждал именно об этом: язвы постигнут тех, кто принял начертание зверя и поклоняется ему. А те, кто имеет печать Бога, от этих язв защищены.

И вот самый главный вопрос: зачем вообще нужны эти язвы? Ведь люди, которые будут их переживать, всё равно не покаются. Неужели Бог наслаждается страданиями? Нет, Бог не радуется мучениям нечестивых.

Язвы — это суды Божьи. Их цель — не просто мучить людей, а осудить и полностью разрушить систему зла, которую создал сатана. Картина семи чаш гнева в 16-й главе очень похожа на семь труб в 8-й и 9-й главах Откровения. В обоих случаях — Божий суд над миром. Но есть важное отличие.

В главах 8 и 9 суды частичные: поражается третья часть рек, третья часть моря и так далее. Это предварительные суды, призыв к покаянию.

А в 16-й главе — всё окончательно: не треть рек, а все реки и источники вод превращаются в кровь. Это полный, завершающий суд.

Здесь, как всегда в Откровении, много символизма. Реки и источники вод — это метафора духовного питания, истины, необходимой для спасения.

Например, в 7-й главе 17-м стихе сказано о спасённых: Агнец... будет пасти их и водить их на живые источники вод. А в 21-й главе 6-м стихе Иисус обещает: жаждущему дам даром от источника воды живой.

Когда в 8-й главе звезда падает и делает треть источников горькими — это показывает, как сатана через ложных учителей и лидеров оскверняет источники истины, делая их ядовитыми для душ.

А в 16-й главе осквернённые источники полностью превращаются в кровь — непригодны для жизни. Это суд над ложными учениями, которыми Вавилон и зверь обманывали людей.

Похожий символизм и в других язвах. Второй ангел поражает море — а море в Откровении символизирует источник зла, ведь из моря выходит зверь в 13-й главе 1-м стихе.

Не случайно в описании нового неба и новой земли сказано: и моря уже нет (Откровение 21:1). Это значит, что сам источник зла будет уничтожен навсегда. Когда чаша изливается на море — Бог поражает именно этот корень зла.

Пятый ангел поражает престол зверя — суд над ложной системой поклонения, она полностью рушится.

Шестой ангел поражает реку Евфрат. Вавилон стоял на Евфрате. Когда вода пересыхает — город теряет силу и защиту. Это суд над самим Вавилоном.

Итак, семь язв — это в первую очередь не про мучения отдельных людей, а про полный суд над ложной религиозной системой, созданной на земле сатаной.

И самое примечательное: книга Откровения несколько раз повторяет — несмотря на то что вся система зверя и блудницы полностью разрушается, нечестивые всё равно не раскаиваются. Они продолжают хулить Бога и упорствовать в грехах. Это подчёркивает: они сделали окончательный выбор и изменить уже ничего не могут.