Серия «Соло с ДЦП»

ДРУГОЙ КРЫМ. ЧАСТЬ 3. ДАЖЕ У ЮГА БЫВАЕТ ЮГ

После полуночи на Приморском я спросил у ночи: может, лучше вообще без ног? Утро ответило делом — выдало яхту.

Так родился день, которого в этой серии ещё не было: с раннего утра до темноты — только вода. Ни тротуаров, ни расписаний, которые не уважают мою походку. Вступление серии обещало: человек, которому трудно ходить, выбирает транспорт, который несёт сам. Сегодня этот закон сработал в полный размер — весь день по воде, а суша только для выходов.

Мы выходим в середине октября. Солнце ещё летнее, море ещё тёплое, воздух уже осенний — прозрачный, как стекло, которое наконец-то протёрли. Природа меняет краски по ранжиру: кипарисы остаются при своём тёмном мундире, платаны желтеют у самой воды, и каждый мыс носит свою осень по-своему. Крым в октябре — это два сезона в одном: летний уже уехал, осенний достался тем, кто досидел. Второй честнее.

И публика. Балаклава, Ласпи, Форос, «Мрия»: ухоженные лица, белые панамы, бокалы в правильное время суток. Похоже, на всём этом отрезке побережья я был единственным человеком с ДЦП. Не потому, что меня не пускали, — потому что этот юг рассчитан на тех, кто идёт быстро и платит дорого. Ну что ж. Я иду медленно и вижу больше. Проверим, кто в выигрыше.

Утро. Балаклава.

С открытого моря бухта не открывается — как щель у девственницы: горы расступаются ровно на ширину одного судна и смыкаются за кормой, как дверь, которую со стороны не найдёшь без пароля. Дальше — музей подводных лодок: под той же скалой в советские годы стоял подземный канал, принимавший субмарины. Теперь канал пуст, и по нему ходят экскурсанты — как по коридору, из которого война ушла, а эхо осталось. У берега — марина размером с маленький флот: лес мачт, палубы, тросы, вся эта тихая роскошь, которая шумит только на счёте.

Я был здесь не в первый раз и оставил городу старую претензию: набережная в вечном ремонте. Прошли годы — претензия обновилась. Ремонт тоже вечный, меняются только подрядчики, как вода в море.

Пока яхта стоит на якоре, завтрак добывается сам: утренняя рыбалка — больше ритуал, чем промысел, зато устрицы — только что из раковины, свежесть, которая не умеет притворяться. Завтракаем с видом на башни генуэзской крепости, которым больше семи веков, — и брютом «Золотой балки», холодным до звона. Крепость глядит на это завтракание сверху, и взгляд у неё, по-моему, одобрительный.

Полдень. Ласпи.

Выход второй — подъём на смотровую. Для моей походки подъём — отдельная дисциплина, но я давно научился платить за виды именно так. Награда: бухта лежит внизу, как ладонь, и весь этот юг разложен до самого горизонта. Обед — на террасе ресторана отеля «Бухта мечты»: тот же вид, что со смотровой, только снизу и подальше от ветра. Публика элитная, официанты тающие, цены — с лишним нулём за тишину. Я заказывал по одному и всё равно уплыл.

День. Форос.

Форос рассказывает историю тихо. Здесь в августе девяносто первого страна меняла эпоху — и этот берег умеет молчать так, что слышно всем. Санаторий — элитный, но цены ещё элитнее: такая арифметика встречается только на юге. А парк — вот парк настоящий: столетний, шикарный, с видом, за который в столице отдадут любую квартиру. С сожалением отмечаю приметы последних лет — коммерческая кастрация: банкетные площадки, фотозоны, расценки на каждый шаг. Парк терпелив, деревья умеют ждать, когда мода пройдёт. Вопрос в том, дождёмся ли мы.

Кацивели.

Кацивели — главная ловушка юга. Голубой залив — цвет, ради которого фотографы живут в дожди; природа как открытка, сошедшая с печати в свой лучший день. А сойти на берег нельзя: заповедные земли захвачены властьпридержащими. Имён не называю — вы их знаете не хуже меня. С воды всё видно, с воды всё доступно, причал закрыт забором. Заборы в море не работают, я проверял.

Понизовка. «Мрия».

Пир во время чумы от Грефа. Великолепие во всём: архитектура, набережная, вылизанные газоны, персонал, обученный улыбаться на трёх языках. Цена за сутки — две мои пенсии по инвалидности. В этом свете Форос, о котором я только что скорбел, кажется бомжатником по бросовым ценам. Дегустация в Винном парке: местные вина и сыры — честные, без пафоса, в отличие от цен вокруг. И ирония дня: за тишину, которая здесь входит в стоимость, я заплатил ноль. Она у меня была всё утро, в открытом море, бесплатно.

Вечер. Симеиз.

К закату причаливаем в Симеизе. Яхта отработала смену, а я — нет: мне даже приятно признаться, что устал не от ходьбы, а от красоты. Средиземноморский ужин на набережной: рыба, овощи, вино и вечерний южный воздух, который в октябре пахнет одновременно летом и зимой — по-своему честно. Общество — случайная знакомая за соседним столиком. О чём говорили — не перескажу: у хорошего разговора не должно быть пересказа, правило, которое я усвоил ещё в Евпатории.

Ночь — в отеле. В одиночестве ли? Пусть это останется тайной. У каждого путешественника должно быть право на страницу, которую он не показывает.

Вот так за одни сутки — от щели в скалах до тайны в отеле: музей, крепость, смотровая, парк, залив, пир и ужин. Ноги отработали только на выходах, и выходы были того стоят. Даже у Юга бывает Юг. Но и у меня бывает день, когда меня несёт не диагноз, а вода.

Кстати, о публике: я действительно был один с ДЦП на всём этом берегу. Ну и пусть. Карта воды не спрашивает походку.

С человеком, который идёт медленно, люди говорят иначе. Им не стыдно рассказать лишнее.

ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

ДРУГОЙ КРЫМ. ЧАСТЬ 2. СЕВАСТОПОЛЬ

К началу парада мне нужны были уже вторые ноги. К началу концерта — третьи. А после полуночи, на Приморском, я подумал: может, лучше вообще без них.

Это не жалоба. Это арифметика праздника. Но обо всём по порядку.

Ночевал я в Евпатории — городе, с которого началась вся эта история. И на рассвете садился не на автобус, не на электричку, а на «Янину» — старенький теплоход, ровесник «Поляны сказок». Смешно: машине, на которой я уплывал из города своего детства, примерно столько же лет, сколько этому самому детству. Мы вместе постарели, и оба — по-прежнему плаваем.

Три часа по воде. Евпатория уменьшается, уходит за корму — с санаториями, набережной, пляжами. А впереди медленно появляется Севастополь. Он не открывается сразу — сначала мачты, потом краны, потом белые дома на сопках. Город входит в кадр так, как входит всё настоящее: постепенно.

Купаться я приехал не в море, а в приветствие. Учкуевка, раннее утро, вода после ночи чистая и ещё не нагретая, пляж пустой — ни лежаков, ни толп с открыток, только мелководье, в котором по колено можно идти до самого горизонта. Для человека, чья походка — отдельный жанр искусства, это лучший пляж из существующих. Город встретил меня водой, и вода не задавала вопросов.

Потом — новый парк на Северной стороне. Фонтан-звезда с надписью «Севастополь», кипарисы, тишина. Город ещё спит свою последнюю ночь перед главным днём, и я хожу по парку единственным посетителем. Тишина здесь говорит громче любого экскурсовода. Здесь же я впервые подумал, что день обещает быть длинным.

Паром на Нахимова. К параду весь город плывёт в одну сторону, и очередь на причале — как маленький парад в миниатюре: семьи, матросы, бабушки с флажками, мальчишки на плечах. Мои вторые ноги понадобились раньше, чем я планировал, — прямо у трапа. Но паром идёт по бухте пять минут, и это самые нарядные пять минут пути: вода, корабли в утреннем строю, форты, и все вокруг фотографируют одно и то же — приближающийся праздник.

А на набережной Нахимова праздник уже разворачивается вовсю.

Парад на рейде — это то, ради чего город надел парадный китель. Памятник затопленным кораблям стоит в воде, как швейцар с лампой, вокруг которого развёрнута сцена невиданного масштаба: корабли в парадном строю, катера, флаги, музыка с берега и с воды одновременно. Толпа на Нахимова стоит плотно, и у неё есть своё течение: она колышется, когда над бухтой проходит очередная колонна, и шумит, как вода о борт. Я нашёл себе угол поодаль — на возвышении, где не давят локти, — и оттуда смотрел, как флот просто существует на виду у всего города. Ни лозунгов мне не нужно было, ни ораторов: достаточно было того, что в одном квадратном километре воды помещается столько истории, сколько не всякой стране.

Вторые ноги к этому моменту отработали полную смену. Променад по Большой Морской — улица после реконструкции стоит нарядная, как невеста: новые фонари в два ряда, отмытые фасады, деревья в свежих кадках. Я шёл медленно, как умею один, — и понял, что это и есть правильная скорость для этой улицы. Торопыжки пробегают её за пять минут и не замечают ни одной лепнины. А я успевал рассмотреть каждый балкон. Иногда походка — не помеха, а привилегия.

Парк Победы стал продолжением дня — и продолжением традиций, о которых в этом городе говорить не надо: они не обговариваются, они просто стоят на каждом углу, лежат в каждой табличке, смотрят с каждого памятника. Аллеи, выход к морю. Город не делает различий между прошлым и настоящим — у него всё это одно настоящее.

К закату я добрёл до Херсонеса. И это был правильный час: толпы рассосались, руины остались наедине с солнцем. Две тысячи лет стен — и закат, который каждый вечер уходит за эти же стены, как уходил при греках, при византийцах, при всех, кто тут был. Я сидел на камне, которому больше лет, чем всей моей генеалогии, и думал, что человек с моей скоростью взгляда создан для таких мест: здесь нельзя спешить, здесь само время ходит шагом.

А потом — концерт на сцене Нового Херсонеса. И вот тут понадобились третьи ноги. Свет, музыка, иконы под шатром с лампами, мозаика под ногами, и всё это в километре от античных руин — два берега времени: старое молчит в сумерках, новое гремит до ночи. Я стоял в толпе с руками, которые сами поднялись вверх, — не по программе, просто по факту происходящего.

После полуночи — Приморский. И вот здесь случился мой маленький экзистенциальный вопрос. Набережная жила своей ночной жизнью: огни по воде, музыка из ресторанов, синяя подсветка зданий, памятник затопленным кораблям светился в темноте, как ночной сторож бухты. И я, стоя на этом берегу без единого признака оставшихся ног, подумал: а может, лучше вообще без них? Потому что ночь не требует ходить — ночь требует стоять, смотреть и слушать. Я стоял. Слушал. У города под конец дня оказался шёпот, о котором при свете дня никто не догадывается.

А на рассвете меня ждала яхта. И Балаклава.

Про неё — в следующей части. Там будет своё: узкая бухта, гора, замок и море, которое с моря выглядит совсем иначе, чем с берега.

Вот так за одни сутки — от старенького теплохода до рассветной яхты: парад, город, руины, ночь и снова вода. Со вторыми, третьими и никакими ногами. Балаклава — уже на старте, осталась только ночь между нами.

С человеком, который идёт медленно, люди говорят иначе. Им не стыдно рассказать лишнее.

ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

Другой Крым. Памяти Василия Аксёнова. Часть 1. Запад.

А давайте ненадолго представим, что Крым — это остров. И проедем, глядя на него моими глазами, вдоль побережья — от Оленевки до Керчи. Заглянем по дороге в Бахчисарай и Тайган. Забудем про все болячки, физические и духовные, и будем просто наслаждаться дарованным судьбой шансом.

В путь, друзья.

Запад начинается там, где заканчивается город: степь идёт к морю напрямик, без украшений, как человек, которому нечего скрывать. И море отвечает ей тем же — первым встречным синим цветом, которого не встретишь больше нигде на острове.

Мы едем в мае. Степь в этом месяце торопится жить: пока июньское солнце не прогнало всю её торопливость, она успевает вспыхнуть дважды — красным и фиолетовым. Маки горят полями, шалфей поднимает над травой синие свечки, и почему-то именно здесь, на западе, мне верится, что остров придумали весной.

Утро. Межводное. Единственный населённый пункт острова, где тебя на въезде встречает мороженое размером с первоклассника: кованая арка держит гигантский вафельный рожок, и он держится достойно, в отличие от настоящего мороженого в полуденный зной. Здесь же — лучший катык западного побережья, в бутылках без этикеток и с честной домашней ценой. Завтрак, которым остров сам говорит тебе: добро пожаловать, дальше будет только лучше.

Оленевка. Название обещает оленей — их здесь отродясь не водилось, и в сорок пятом "переименователи", стиравшие с карты старое имя Караджи, оленей тоже не нашли. Потому что платят за это враньё скалами белого цвета и водой трёх оттенков синего на одном пятачке. Песок «Майями бич» — мелкий, светлый, по которому моя походка идёт без возражений. Редкий случай, когда берег договаривается с тобой раньше, чем ты успел попросить.

Джангуль. Урочище, где земля сползла в море уступами и осталась стоять каменными кеглями. Местные зовут скалы Чебурашками — и, честное слово, виден профиль. Последний участок дороги грунтовый; для моей походки это отдельная дисциплина, но экзамен я сдал. Награда — берег, на котором не ступала нога массового туризма. Пока не ступала. Зато здесь пасутся хозяева степи — дикие табуны, которых держит не человек, а сама земля: лошади Тарханкута не знают ни заборов, ни расписаний. Увидишь их вдали, между степью и морем, — и понимаешь, кто здесь на самом деле в отпуске.

Полдень. Тарханкут. Край земли. Маяк, ровный ветер и Чаша любви — кольцо воды, запертое скалами. По краю обрыва, среди мака и шалфея, растёт то, чего не увидишь здесь в июле: майская степь на короткой сессии. Легенда проста: прыгнешь — будет счастье. Я счастье в этой части острова добывал не прыжком, а ходьбой, поэтому просто стоял и смотрел, как прыгают смелые, и загадал своё — стоя, с сухих берегов. Вода в Чаше изумрудная; запаса глубины хватит и на смелость, и на раскаяние. Мирный. Посёлок, что запирает Донузлавскую бухту, давным-давно перестал быть закрытым: нынешняя северная коса — это курортная жизнь в чистом виде, мини-отели и гостевые дома на любой вкус и кошелёк, отель Christie 4*, бары, кафе и дискотеки. Единственное, что не повернулось лицом к морю, — набережная: она тянется не вдоль открытой воды, а вдоль Донузлава. И, между нами, это даже к лучшему: пляжная сторона остаётся тихой, а вся движуха в двух шагах живёт вечерней жизнью, плавно уходящей за полночь. Но мы не будем её тревожить. Пирс уходит в бирюзовую гладь бухты, и по нему хорошо пройтись просто для того, чтобы постоять в конце и посмотреть, как далеко виден человек, если он не спешит.

Заозёрное. Ярылгачская бухта — мелкая, тёплая, прогревается первой и прощает всем: и детям, и колясочникам. Здесь у меня свой счёт: осень 2009-го, «Северный», начало дружбы на всю жизнь. Об этом я уже рассказал в этой серии — повторять не буду, у хорошей дружбы не должно быть пересказа.

Песчаное и Угловое. Реки Кача и Альма выносят к морю песок и тополя, а между ними — винодельня Alma Valley с виноградниками почти на самом берегу. На мой взгляд, лучшая в Крыму. Тот самый берег, где хорошо тем, кто не ищет тусовку, а ищет тень, вино и любовь.

Вечер. Мыс Лукулл. Глина, виноград, тишина. Сюда я приехал к главному спектаклю западного берега: солнце садится ровно напротив мыса и стелет по воде золотую дорогу — от горизонта до самых ног. Запад умеет прощаться. Не на прощание, а по расписанию: утром солнце встанет над Керчью, и остров замкнётся — но это уже другая часть.

Вот так, забыв про ДЦП, прошёл надо мной один длинный день на западе: от утреннего мороженого в Межводном до заката на Лукулле. За кормой осталась треть острова — остальное ждёт своего часа.

С человеком, который идёт медленно, люди говорят иначе. Им не стыдно рассказать лишнее.

ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

Бойцы СВО проходят реабилитацию на тех же основаниях, что и дети. Я с огромным пиететом отношусь к этим парням, но считаю сложившееся положение абсолютно недопустимым. Одним словом, от главной детской здравницы страны на сегодняшний день остались лишь воспоминания. Недавно ко мне обратилась мама с ребёнком, у которого средняя по тяжести форма ДЦП, — с просьбой посоветовать хороший санаторий по их профилю в Евпатории. И я был вынужден ответить: такого сейчас нет.

Да, дороги новые появились. Но зачем нужны дороги, которые никуда не ведут? И главное даже не это — из Евпатории ушла душа. Город превратился в перманентную стройку, цель которой не улучшение, а расхищение.

С 1992 по 2014 год в Евпатории был один глава — делал, что мог, и жил с ней на одной волне. С 2014-го по сегодняшний день сменилось семь руководителей: против троих заведены уголовные дела, двое получили реальные сроки, третий ждёт приговора.

Самой показательной стала история трёх набережных. Первую, имени Терешковой, реконструировали тринадцать лет — видимо, был запрос на продление, — в итоге сделали приемлемо. Затем решили построить новую, Лазурную, в курортной части города: сделали быстро, но уже через год она напоминает кадры постапокалипсиса — ржавые металлоконструкции, засохшие деревья. А венец архитектурно-дизайнерской мысли — центральная набережная Горького и примыкающий к ней парк Фрунзе. Вот уж где власть «разгулялась» по полной. Куда делись почти новое брусчатое покрытие, кованые светильники, скамьи из натурального дерева и того же кованого металла? Кто ответит за разрушение в процессе реконструкции исторического здания Центральной курортной поликлиники — при официальной версии «низкая квалификация подрядчика» и новом подрядчике с полуторным увеличением бюджета? А нещадная вырубка здоровых деревьев под предлогом сохранения композиционного стиля? Во сколько обошлась бюджету «инновационная» дренажная система — фото после первого летнего дождя прилагается? Отдельная тема — новая пешеходная плитка: коэффициент абразивности у неё нулевой, на пороге зима, и даже лёгкий ночной заморозок превратит её в каток. Видимо, это компенсация для детей с ДЦП и их родителей — взамен разрушенной санаторной системы.

Эт сетера, друзья, не оскудеет скамья подсудимых Республики Крым.

Когда я слышу «Крым — наш», я искренне радуюсь. А потом приходит мысль: а наш — это чей?

Между тем Евпатория живёт. Есть туристический маршрут «Новый Иерусалим» со своими фестивалями. Ресторан «Модерн», цветомузыкальные фонтаны, кафе «Караман» — именно там самые вкусные чебуреки, о которых я спрашивал ещё во вступлении к серии (но это дело вкуса). Пляж «Лазурный берег» — истинная жемчужина города. Просто хочется обратиться к власти: если не можете помочь — хотя бы не мешайте.

И да, Поляна сказок по-прежнему на своём месте. Она для меня как оберег: пока она есть — есть и надежда.

С человеком, который идёт медленно, люди говорят иначе. Им не стыдно рассказать лишнее.

ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

А ещё там был начмед — невролог, кандидат медицинских наук. Он оказался на одной волне и дал много дельных советов взрослому человеку с ДЦП. Взрослому — это не оговорка, это суть. После восемнадцати люди с этим диагнозом для медицины просто исчезают: выписаны из детской карты — и выпадают из поля зрения. Для него я остался. Человеком, с которым можно разговаривать о теле, а не о формуляре.

В «Северный» я приезжал ещё четыре раза — с 2010-го по 2013-й. И параллельно жили летние поездки: частный сектор Евпатории и пригородов, по два-три раза за сезон. Город постепенно возвращал себе право называться родным.

Да, инфраструктура города была «уставшей» — всё чинилось, но не обновлялось. И в то же время на пляжах, набережных и в парках стояла атмосфера абсолютной свободы и праздника. Детский смех даже у колясочников с ДЦП. Музыка до утра. Качественные продукты и напитки по ценам, которые делал доступным курс рубля к гривне. Экономист не может не заметить курс — но тот курс я любил не за экономику.

Первые экскурсии на ЮБК, от Севастополя до Судака жизнь прекрасна и легка.

Самым ярким стал август 2012-го. Вечерняя людская река с аурой счастья, когда не нужно никуда спешить. Концерт Лепса в летнем театре, несколько тысяч зрителей. Поляна сказок на своём месте — цела, старушка.

Шесть приездов за пять лет — и каждый раз город делал одно и то же.

Евпатория — город, где ты забываешь, что у тебя ДЦП.

С человеком, который идёт медленно, люди говорят иначе. Им не стыдно рассказать лишнее.

ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

Но главное — море. Ласковое и суровое, игривое и коварное, манящее и отталкивающее. Море, в любое время года, глазами ребёнка.

Я был в этом санатории пять раз, последний — в 1973-м, когда именно там пошёл в первый класс. Первый класс — не у своего дома, а среди таких же, как я, и учительниц, для которых походка каждого из нас была не диагнозом, а программой работы.

У нахождения в этой сказочной стране здоровья была и обратная сторона. Диагнозы детей, определяемые визуально — даже в семь лет, — признаюсь честно, мне сейчас 60, и кровь до сих пор стынет в жилах. Огромная гамма чувств и один немой вопрос, непонятно кому адресовать: «За что...».

Нет возраста у боли. Я тогда этих слов не знал, но видел их каждый день.

С 1974 по 1979 мы приезжали в Евпаторию дикарями — и на поезде, и на автомобиле.

И вот эти воспоминания из детства для меня самое светлое пятно. Рядом папа или мама, а то и оба сразу, старшая сестра. Всегда лето, солнце, белоснежные широкие пляжи. Меня не смущали даже огромные толпы людей и необходимость занять место в шесть утра — для этого есть мама, и казалось, она будет всегда.

Чебуреки, автоматы с газировкой — копейка без сиропа, три копейки с сиропом, — молочные коктейли в стаканах с широким горлом. И вишенка на торте — «Поляна сказок» в парке Фрунзе. Удивительно, но, несмотря на все «старания» вандалов-урбанизаторов, она до сих пор радует глаз. Цела, старушка.

И, конечно, дети. Дети с ДЦП и их родители — с надеждой на последний шанс в усталых глазах. Мы играли рядом, на одном песке, и я не знал ещё, что это и есть мои первые роли.

Но время шло, страна менялась, и я менялся вместе с ней. Впервые я самостоятельно приехал в Евпаторию в 1987-м — но это совсем другая история.

С человеком, который идёт медленно, люди говорят иначе. Им не стыдно рассказать лишнее.

ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.

Теперь — дорога. Если тело требует больше времени и меньше сюрпризов, путешествие — это экзамен, который сдают без пересдач: чужой город, чужие тротуары, чужие туалеты, расписание, которое не уважает твою походку. Этот экзамен я сдавал двадцать лет. Всегда один — не потому что не с кем, а потому что чужой темп не покупается, а свои руки удобнее собственных. Отсюда и название серии: с собой мне не нужно ничего особенного — лишь шорты, гамаши и поло. Остальное решают время, вода и разговорчивость местных.

Но не думайте, что это был экзамен на выносливость. Это был экзамен на вкус жизни. За эти двадцать лет я ел долму в Тбилиси и плов в Баку, пил вино на берегу Красного моря и ром на пляжах Варадеро, узнавал, где в Крыму лучший чебурек, а в Дагестане — самый честный хинкал. А главное — я разговаривал. С таксистами и официантами, с сотрудниками и постояльцами отелей, с попутчиками и случайными соседями по столу. И могу сказать: с человеком, который идёт медленно, люди говорят иначе. Им не стыдно рассказать лишнее.

И вот что интересно: моя география — это карта воды. Волга от Твери до Астрахани. Ладога и Онега с палубы, Кижи — с воды. Круиз из Сочи. Чёрное море. Красное море. Карибы. Человек, которому трудно ходить, двадцать лет выбирает транспорт, который несёт сам. Там, где не надо идти, я иду дальше всех.

А теперь — маршрутная карта. За двадцать лет — около ста поездок:

Крым, от края и до края, — около пятидесяти раз. Санкт-Петербург — больше десяти. Кавминводы и Калининградская область — по пять. Абхазия и Белоруссия — по четыре. Сергиев Посад — многократно. Ейск — три. Сочи, Анапа — по два. Горячий Ключ. Новороссийск. Дагестан и Чечня — на колёсах, пешком лишь Грозный и Махачкала. Астрахань. Петрозаводск — и Ладога с Онегой. Золотое кольцо с Мышкиным и Угличем. Казань. Самара. Рязань. Тверь. Калуга. Тула. Коломна. Плёс и Кинешма.

И за границей своё: Турция. Круиз по морю из Сочи. Египет — Шарм и Хургада. Азербайджан — с севера на юг. Грузия. Армения. И Куба — за океаном.

Каждое из этих мест — своя история: как я их проходил один, с моими десятью минутами запаса и всей этой водой вокруг. Кто-то из них ждал меня двадцать лет, кто-то дожидается своего часа и теперь.

P.S. ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.