Серия «Очень майские истории»

Мила видела его каждую весну.

Не наяву — во сне. Обычно в конце апреля, когда город начинал пахнуть мокрой листвой, тёплым асфальтом и цветущей сиренью, ей снился один и тот же мужчина. Высокий, тёмноволосый, в белой рубахе с вышитым воротом, с внимательными серыми глазами и выражением лица, будто он давно хотел ей что-то сказать, но между ними всё время вставал дождь.

Во сне он стоял у старого колодца, украшенного красными и белыми лентами. Ветер шевелил ленты, вода в глубине темнела, а мужчина протягивал ей руку.

— Не опоздай в мае, — говорил он.

Мила просыпалась с колотящимся сердцем и злилась на себя. В двадцать семь лет приличные люди не верят в сны, особенно если работают в офисе, платят ипотеку и знают, как устроены налоговые уведомления. Но каждый май она всё равно чувствовала странную тревогу, будто где-то в мире открывалась дверь, к которой у неё был ключ, только она никак не могла вспомнить, где его оставила.

В деревню она приехала после бабушкиной смерти — разобрать старый дом и решить, что делать с участком. Дом стоял на краю оврага, возле леса, с покосившейся крышей и сиренью у калитки. Вещей оказалось слишком много: сундуки, фотографии, полотенца с вышивкой, стеклянные банки с пуговицами, письма, которые никто уже не прочитает вслух.

На чердаке Мила нашла старую тетрадь в холщовой обложке. Почерк был бабушкин, строгий, чуть наклонный.

Если Мила когда-нибудь вернётся к майскому колодцу, не держать. Обет должен быть разорван той, кто помнит лицо жениха из будущего.

Она перечитала строчку три раза.

Потом села прямо на пыльный пол.

— Бабушка, — сказала она в пустоту. — Это очень плохая шутка.

Но ниже была вложена фотография: старый колодец за лесом, увитый лентами. Тот самый. Из её снов.

Колодец она нашла уже под вечер, когда небо стало тяжёлым, грозовым, а над травой поднялся белый пар. Вокруг стояли молодые берёзы, на ветках висели выцветшие ленты — кто-то до сих пор приходил сюда на майский праздник, загадывал любовь, завязывал узелки на судьбу. Каменный сруб был мокрым, хотя дождь ещё не начался.

Мила подошла ближе и заглянула вниз.

Вода не отражала её лица. Вместо этого в глубине дрогнул свет — тёплый, свечной, чужой. Она увидела площадь, людей в праздничных рубахах, венки, костры, старый терем у реки. И его.

Мужчину из сна.

Он стоял среди толпы, бледный, неподвижный, а рядом с ним — девушка в свадебном венце. Ленты на их руках были связаны одним красным узлом.

Мила отшатнулась, но поздно. Лента, свисавшая с колодезного столба, обвилась вокруг её запястья. Земля ушла из-под ног. Мир перевернулся, и она упала не в воду, а в майскую ночь, полную дыма, песен и чужих голосов.

Она очнулась на мокрой траве.

Над ней было не современное небо с далёким гулом трассы, а огромное, низкое, звёздное. В нескольких шагах горели костры. Люди в льняных одеждах смотрели на неё с ужасом и любопытством. Кто-то прошептал:

— Из колодца вышла.

Мила резко села. На ней всё ещё были джинсы, тонкий свитер и куртка, совершенно невозможные среди этих рубах, сарафанов и кожаных поясов. Она хотела спросить, где она, но толпа расступилась.

Он шёл к ней.

Тот самый мужчина из снов. Только теперь живой. Настоящий. С растрёпанными тёмными волосами, серыми глазами и такой болью на лице, будто она не появилась, а вернулась.

— Мила, — сказал он.

Её имя прозвучало так, словно он берег его много лет.

— Откуда вы меня знаете?

Он остановился рядом и протянул руку, но не коснулся.

— Ты снилась мне перед каждым маем.

У неё пересохло во рту.

— Вы тоже?

В его взгляде что-то дрогнуло.

— Значит, всё правда.

— Что правда?

Ответила женщина в тёмном платке, стоявшая за его плечом:

— Ты пришла разорвать обет.

Мила медленно поднялась. Мужчина снял с плеча плащ и набросил ей на плечи — спокойно, почти осторожно. От него пахло дымом, дождём и тёплой кожей. Она должна была отступить, но вместо этого на секунду сжала край плаща пальцами.

— Кто вы? — спросила она.

— Яромир.

Имя легло в неё странно легко, будто она давно знала его и только теперь услышала вслух.

Женщина в платке повела их к терему у реки. Там, в комнате с низким потолком и свечами на столе, Мила узнала всё. Сто лет назад в этой деревне заключили свадебный обет между Яромиром и дочерью старосты. Не по любви — ради мира между родами. Но в ночь перед свадьбой ведьма сказала: если обет будет исполнен, Яромир умрёт до первой зимы, а его невеста проживёт долгую жизнь в золоте и одиночестве.

Разорвать обет могла только та, кто придёт из другого времени через майский колодец. Та, чьё сердце узнает жениха раньше разума.

— Почему именно я? — тихо спросила Мила.

Яромир стоял у окна, за которым шумела река.

— Потому что я звал тебя.

Она нахмурилась.

— Через сто лет?

— Каждую весну. Я не знал твоего имени. Не знал, существуешь ли ты. Но видел тебя во сне. В чужой одежде, с мокрыми волосами, у колодца. Ты смотрела на меня так, будто я должен был жить.

Мила хотела ответить резко, привычно, по-городскому: “Поздравляю, очень романтично, но мне домой”. Но слова застряли. Потому что рядом с ним её страх становился другим — не меньше, а честнее.

— У меня дома жизнь, — сказала она. — Работа. Квартира. Люди.

— Я знаю.

— Ничего вы не знаете.

— Знаю, что ты не должна платить за чужой обет.

Он сказал это без давления. И этим сделал всё сложнее.

До рассвета оставалось мало времени. Обет нужно было разорвать до первого крика петуха: снять красную ленту с рук жениха и невесты, произнести слова отказа и бросить ленту в колодец. Но когда Мила увидела невесту Яромира — тихую девушку по имени Алёна, — ей стало не по себе. Та не выглядела злодейкой. Только испуганной.

— Ты любишь его? — спросила Мила.

Алёна покачала головой.

— Я должна.

— Это не ответ.

— У нас других не спрашивают.

Мила посмотрела на красную ленту между её пальцами и вдруг поняла: этот обет держал не только Яромира. Он держал всех, кто боялся сказать “нет”, потому что так было велено старшими, родом, долгом, страхом.

На площади перед колодцем уже собрались люди. Гроза надвигалась быстро, ленты на берёзах метались, костры ложились под ветром. Яромир стоял рядом с Алёной, но смотрел на Милу. В его взгляде не было просьбы. Только ожидание. И это ожидание жгло сильнее любого заклятия.

— Если я разорву обет, что будет со мной? — спросила Мила у ведьмы.

— Колодец откроется. Ты сможешь уйти домой.

— А если не уйду?

Женщина прищурилась.

— Тогда останешься там, где выберешь сердцем.

Мила подошла к Яромиру. Он не шевельнулся, только тихо выдохнул, когда её пальцы коснулись красной ленты.

— Я не знаю, что правильно, — сказала она.

— Тогда не выбирай правильное, — ответил он. — Выбери честное.

Она подняла глаза.

— Вы всегда так говорите, будто у меня внутри нет паники?

— Нет. Я говорю так, потому что у меня она тоже есть.

И вот от этого ей вдруг захотелось улыбнуться.

Мила развязала узел. Лента поддалась не сразу, будто сто лет держалась за чужую волю. Алёна заплакала — не от горя, от облегчения. Толпа ахнула. Гроза ударила прямо над колодцем.

— Я разрываю обет, заключённый без любви, — сказала Мила, и голос её не дрогнул. — Пусть никто не будет спасён ценой чужой жизни. Пусть никто не станет мужем или женой из страха.

Она бросила ленту в колодец.

Вода вспыхнула золотом.

В ту же секунду перед ней открылся проход: бабушкин дом, мокрая сирень, современная дорога, её мир. Всё было рядом. Нужно только шагнуть.

Мила повернулась к Яромиру.

Он стоял совсем близко, но не тянулся к ней. Даже теперь.

— Идите, — сказал он хрипло. — Если это ваш дом.

— А если я не уверена?

— Тогда я буду ждать здесь, пока вы решите.

— Сколько?

Он чуть улыбнулся.

— Я уже тренировался сто лет.

У неё защипало глаза. Это было невозможно, глупо, страшно. Она знала его меньше суток — и всю жизнь. Видела его впервые — и помнила каждую весну. Мила шагнула к нему и положила ладони ему на грудь. Под тонкой тканью рубахи билось сердце — быстрое, живое, настоящее.

— Я не останусь потому, что ты меня звал, — сказала она.

— Хорошо.

— И не потому, что так сказала ведьма.

— Ещё лучше.

— Я останусь, потому что хочу узнать, каким ты бываешь утром. Когда не спасаешься от древних обетов.

Яромир посмотрел на неё так, будто гроза наконец прошла сквозь него и оставила свет.

— Боюсь, утром я бываю молчаливым.

— Переживу.

— И невыносимо серьёзным.

— Это я уже заметила.

Он осторожно коснулся её щеки.

— Можно?

Она кивнула.

Поцелуй был тихим, с привкусом дождя и майской травы. Не жадным, не торопливым — скорее первым словом после долгого молчания. Мила почувствовала, как проход за её спиной дрогнул, но не исчез. Дорога домой осталась. Просто теперь она не была единственной.

Утром колодец стоял тихий, украшенный новыми лентами. Алёна ушла к человеку, которого любила. Яромир привёл Милу к реке, где туман поднимался над водой, как дыхание земли.

— Ты жалеешь? — спросил он.

Мила посмотрела на него: на тёмные волосы, на усталые серые глаза, на руку, которую он протягивал не требуя, а предлагая.

— Пока нет.

Он улыбнулся.

— Честно.

— Привыкай. Я из будущего. У нас там с этим сложно, но я постараюсь.

Яромир рассмеялся — впервые легко, по-настоящему. И Мила вдруг поняла: вот ради этого стоило упасть сквозь майский колодец. Не ради судьбы, не ради пророчества, не ради чужого обета.

А ради мужчины, который снился ей каждую весну — и наконец дождался.

В Майскую ночь ведьмам нельзя было плести венки для себя.

Так говорила бабка Аграфена, когда Марья ещё была маленькой, босой, с вечно исцарапанными коленями и травами в подоле. Говорила строго, но не зло, сидя на лавке у печи и перебирая сухие стебли зверобоя, мяты, душицы.

— Чужую долю сплести можно, — говорила она. — Свою — не тронь. Особенно в мае. Май ласковый только с виду. Он кого любит, того и путает.

Марья тогда смеялась. Ей казалось, бабка просто не хочет, чтобы она портила хорошие травы. Потом выросла и поняла: в ведьмином доме запреты редко бывают просто запретами. Чаще это следы чужих ошибок, о которых никто уже не хочет рассказывать вслух.

К двадцати пяти годам Марья знала травы лучше, чем людей. Люди приходили к ней за отварами, за заговорами от испуга, за ниткой на запястье, за солью от дурного глаза, за словом, которое нельзя сказать соседке напрямую. Благодарили осторожно. За спиной крестились или плевали через плечо. В глаза называли Марью “девкой знающей”, а между собой — ведьмой. Она не обижалась. Ведьмой так ведьмой. Лишь бы не мешали жить.

Дом ей достался после бабки: тёмный, старый, на краю деревни, почти у самого леса. У калитки росла сирень, под окнами — мята, полынь, барвинок и белые ромашки. Внутри пахло воском, сухими травами и дымом. На стенах висели пучки зверобоя, крапивы, любистка, полыни. Только к полыни Марья всегда относилась осторожно.

Полынь была травой горькой. Защитной. Правдивой. Её клали там, где нужно было отвести чужое зло, но в майские свадебные венки незамужним ведьмам вплетать её запрещалось.

— Полынь жениха зовёт, — говорила бабка. — Не того, что сватов прислал. А того, кого судьба забыла отпустить. Позовёшь — потом не спрашивай, почему сердце болит.

Марья не собиралась никого звать.

В тот майский день к ней пришла Дарья, дочь мельника. Румяная, заплаканная, в дорогом сарафане и с золотой лентой в косе. Через три дня у Дарьи была свадьба с Саввой, сыном старосты. Вся деревня говорила: удача, хороший жених, крепкий дом, мука своя, лошади свои. Дарья говорила мало. Смотрела в пол и теребила край рукава.

— Венок мне нужен, Марьюшка, — сказала она. — Обережный. Чтоб дурное не пристало.

Марья посмотрела на неё внимательнее.

— От дурного человека или от дурной мысли?

Дарья подняла глаза и сразу отвела.

— Не спрашивай.

— Если не спрошу, сплету не то.

— Тогда от страха, — шепнула Дарья. — Сплети от страха.

Марья не стала давить. Люди часто приходили к ведьме не за чудом, а за тем, чтобы кто-то наконец понял без лишних слов. Она достала лён, красную нить, белые цветы, листья берёзы, немного мяты для мягкости, зверобой для силы. Дарья сидела у окна и молчала. За стеклом шумел майский дождь, сирень качалась у калитки, и в воздухе стояло тревожное тепло, как перед грозой.

Марья плела быстро, привычно, но мысли всё время уходили в сторону. Её раздражала эта свадьба. Не потому что Дарья выходила замуж. Пусть бы выходила, если хотела. Но во взгляде у неё было не предсвадебное волнение, а то глухое, тяжёлое согласие, с которым девки иногда шли не под венец, а к чужой воле.

— Ты его любишь? — спросила Марья тихо.

Дарья вздрогнула.

— Савва хороший.

— Я не это спросила.

— Хороших надо брать, пока дают, — сказала Дарья чужими словами. — Любовь потом придёт.

Марья усмехнулась без радости.

— Любовь не коза, чтобы её за верёвку привести.

Дарья вдруг заплакала. Беззвучно, отвернувшись к окну.

Марья сжала венок в руках сильнее, чем нужно. И в этот самый миг пальцы сами потянулись к травам на столе. Она взяла тонкую серебристую веточку, вплела в венок между мятой и берёзовым листом — и только потом поняла.

Полынь.

В комнате сразу стало тихо. Не просто тише. Так, будто дом задержал дыхание.

Марья замерла. Дарья, не заметив, вытерла глаза ладонью.

— Что случилось?

— Ничего.

Голос прозвучал неубедительно. Марья попыталась вытащить полынь, но стебель будто врос в плетение. Ни порвать, ни сдвинуть. У неё похолодели пальцы.

Бабкин голос всплыл в памяти ясно, будто старуха стояла рядом: “Позовёшь — потом не спрашивай”.

— Марья?

Она подняла глаза на Дарью.

— Этот венок лучше не брать.

— Почему?

— Не вышел.

— Но мне больше не к кому идти.

Дарья сказала это так тихо, что Марья не смогла отказать. Только перевязала венок красной нитью крепче обычного, провела ладонью над травами и сказала:

— Наденешь его только утром. До рассвета не трогай. И если ночью кто-то позовёт — не отвечай.

Дарья побледнела.

— Кто позовёт?

— Лучше бы никто.

Когда девушка ушла, Марья долго стояла посреди избы, глядя на стол. За окном дождь закончился, но небо оставалось низким. Сирень пахла слишком густо, почти душно. Полынь на стене чуть покачивалась, хотя ветра не было.

Вечером деревня ушла к майским кострам. На лугу пели, водили хороводы, прыгали через огонь, смеялись так громко, будто смехом можно было отогнать всё тёмное. Марья не пошла. Ведьм на такие праздники звали только тогда, когда что-то случалось. В обычное веселье их присутствие портило людям настроение.

Она закрыла дверь на засов, поставила у порога миску с солью, у окна — свечу, на стол — железный нож, как учила бабка. Не от человека. От сна.

Потому что если полынь кого-то позвала, он придёт не дорогой.

Он придёт через сон.

К полуночи Марья задремала у стола, положив голову на руки.

Ей приснился луг. Не тот, где гуляла деревня, а другой: широкий, серебряный, залитый лунным светом. Трава доходила до колен и пахла полынью так сильно, что горчило на языке. Посреди луга стоял мужчина.

Высокий, темноволосый, в старинной белой рубахе, перевязанной тёмным поясом. Волосы влажные, будто он только что вышел из реки. Лицо красивое, но не спокойное — усталое, настороженное, с тенью давней боли в глазах. На его шее лежала тонкая зелёная нить, словно след от венка. В руках он держал веточку полыни.

Марья сразу поняла: это он. Тот, кого звали. Тот, кого нельзя было звать.

— Ты не Дарья, — сказал мужчина.

Голос у него был низкий, немного хриплый. Живой. Слишком живой для сна.

— Нет, — ответила Марья. — И это хорошо для Дарьи.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты вплела полынь.

— Случайно.

— В Майскую ночь случайно даже трава не падает.

— Не начинай говорить как старый леший. Я и без тебя знаю, что натворила.

В уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Ведьма.

— Да.

— Незамужняя?

— Тебе какое дело?

Он не ответил. Только сделал шаг ближе, и трава вокруг него легла под невидимым ветром.

— Большое.

Марья хотела проснуться. Сжала пальцы, попыталась вспомнить собственную избу, свечу, нож на столе. Но сон держал крепко. Серебряный луг, горький запах полыни, мужской взгляд — всё было слишком настоящим.

— Кто ты? — спросила она.

— Не помню.

— Удобно.

— Имя забрали вместе с дорогой.

— Кто забрал?

Он посмотрел куда-то за её плечо. Там, вдалеке, темнел старый свадебный стол. Пустой. С белой скатертью, которую ветер не мог сдвинуть.

— Та, что сплела первый венок.

Марья почувствовала неприятный холод между лопаток.

— Ведьма?

— Твоя кровь.

Она замолчала.

— Моя бабка?

— Нет. До неё. Давно. Мне сказали: назовёт имя та, что вплетёт полынь не для себя, но сердцем заденет свою судьбу. Тогда я выйду из сна.

Марья нервно рассмеялась.

— Прекрасно. Значит, мне надо назвать имя мужчины, который сам его не помнит.

— До рассвета.

— А если не назову?

Он посмотрел на свои руки. На пальцах у него уже проступали тонкие зелёные прожилки, словно трава прорастала сквозь кожу.

— Исчезну.

Марья хотела сказать что-то злое. Что он не первый и не последний сон, что ведьмы не обязаны спасать каждого красивого незнакомца, который пришёл среди ночи и смотрит так, будто у него в груди разбитая дорога. Но слова не вышли. Потому что он не просил жалости. И не пытался очаровать.

Просто стоял в полынном лугу, уже наполовину принадлежащий рассвету, и ждал, как ждут не спасения даже, а честного ответа: успеют его вспомнить или нет.

— Почему я? — спросила она тише.

— Потому что ты вплела полынь не из зависти. Не из злости. Из боли за другую женщину.

— Это не любовь.

— Нет. Но близко к правде. А меня держит только правда.

Марья проснулась резко.

Свеча у окна почти догорела. В избе было темно и холодно. На столе лежала веточка полыни — свежая, влажная от росы.

Марья поднялась.

— Бабка, — сказала она в пустоту. — Если это твои родовые тайны, я обижусь.

Ответа не было. Только с полки упала старая связка ключей.

Марья взяла свечу и полезла в сундук, где хранились бабкины тетради. Травники, заговоры, записи о родах, болезнях, свадьбах, похоронах. Почерк у Аграфены был строгий, острый, почти сердитый. Марья листала быстро, пока не нашла тонкую тетрадь в серой обложке. На первой странице было написано:

О полынном женихе не говорить девкам до времени.

— Замечательно, — прошептала Марья. — Очень вовремя.

История оказалась старой.

Когда-то, лет сто назад, в их роду была ведьма по имени Олена. Сильная, гордая, не терпевшая отказа. Она полюбила парня из соседнего села — Мирана. Тот любил другую, девушку простую, не ведьму. На майскую свадьбу Олена сплела обережный венок и вплела туда полынь, чтобы “разбудить правду”. Правда проснулась страшная: жених в ночь перед свадьбой пришёл к ведьме, но не из любви, а чтобы просить снять заклятие с невесты. Олена в гневе назвала его своим полынным женихом и спрятала его имя между травой и сном.

С тех пор он приходил только к той ведьме, что случайно вплетала полынь в чужой свадебный венок. Но никто не называл его настоящего имени до рассвета. Кто боялся. Кто не верил. Кто хотел оставить себе.

Марья читала и всё сильнее злилась.

— Конечно, — сказала она. — Мужчина не выбрал ведьму, так ведьма решила испортить всем жизнь. Очень зрелый поступок.

В конце тетради была приписка бабкиным почерком:

Если явится — не жалей. Жалость держит. Не желай. Желание путает. Имя ищи не в книгах, а там, где он был человеком.

Марья захлопнула тетрадь.

До рассвета оставалось несколько часов.

Она накинула платок, сунула в карман нож, взяла свечу в закрытом фонаре и вышла в ночь. Деревня всё ещё гуляла у костров, но песни стали тише, протяжнее. Свадебный дом Дарьи стоял в центре, украшенный лентами и зелёными ветками. У ворот никого не было.

Марья вошла во двор без стука. Дарья сидела на крыльце, прижимая к груди венок.

— Ты надела? — спросила Марья.

— Нет. Как ты сказала. Но он шепчет.

— Что?

Дарья подняла заплаканные глаза.

— Что я не должна выходить за Савву. Что у меня есть право сказать нет. Это ты сделала?

Марья села рядом.

— Нет. Это, похоже, правда проснулась.

Дарья всхлипнула.

— Я люблю другого.

— Живого?

— Да.

— Свободного?

— Да.

— Он тебя любит?

Дарья кивнула и закрыла лицо руками. Марья выдохнула.

— Тогда завтра не надевай венок и не иди к Савве.

— Отец убьёт.

— Не убьёт. Я утром приду поговорить.

Дарья посмотрела на неё испуганно.

— Ведьмой напугаешь?

— Если придётся.

Венок в руках Дарьи вдруг дрогнул. Из него выпала тонкая веточка полыни и легла Марье на ладонь.

Дарья этого будто не увидела.

— Марья… там, во сне, кто-то сказал имя. Но я не запомнила.

— Какое?

— Не знаю. На “М”… или “Р”. Голос был как вода по камням.

Миран, подумала Марья. Но в груди почему-то кольнуло: это было имя из тетради, имя из истории. А настоящее имя могло быть другим. Тем, которое принадлежало не проклятию, а человеку.

Она пошла дальше — к старому кладбищу за рекой, где стояли покосившиеся кресты и деревянные столбики с вырезанными солнечными знаками. Там хоронили до того, как деревня стала такой, какой была сейчас. Бабка говорила: если ищешь имя — иди туда, где его однажды плакали.

У самой реки туман лежал низко. Марья шла босиком по мокрой траве — сама не помнила, когда успела сбросить обувь. Полынь в ладони грела кожу, хотя должна была холодить.

У старого камня она увидела его. Не во сне. Наяву.

Мужчина стоял у воды, прозрачный по краям, но всё ещё живой в середине — тёмные волосы, белая рубаха, усталые глаза. Вокруг его ног трава серебрилась от инея, хотя ночь была майская.

— Ты вышел, — прошептала Марья.

— Ненадолго.

Она подошла ближе.

— Тебя звали Мираном?

Он закрыл глаза, будто имя ударило его болью.

— Так меня записали в её проклятии.

— Но не так звали?

— Не помню.

Марья выругалась вполголоса.

Он слабо улыбнулся.

— Ведьмам можно?

— Ведьмам иногда нужно.

Она стала искать. На старых столбиках, на камнях, на трухлявых дощечках. Имена стёрлись, ушли в мох, расползлись от дождей. Мужчина стоял рядом и с каждым мгновением становился всё прозрачнее.

— Расскажи хоть что-нибудь, — сказала она. — Где жил? Кто мать? Что любил?

— Реку, — ответил он. — Лошадей. Хлеб с солью после дороги. Девушку, которая смеялась, когда злилась.

— Невесту?

Он молчал.

— Ты её любил?

— Да.

Марья почему-то почувствовала укол ревности. Нелепой, глупой, совершенно неуместной. Он был чужим женихом из старого проклятия. Мужчиной, которого она знала одну ночь. Сном с мокрыми волосами и глазами, которые слишком долго ждали.

— Тогда почему пришёл ко мне? — спросила она резче, чем хотела.

Он посмотрел на неё.

— Потому что ты позвала.

— Случайно.

— Может быть.

— И если я назову имя, ты пойдёшь к ней?

— Она давно умерла.

Марья замолчала.

— Тогда куда?

Он опустил глаза на реку.

— Не знаю. Может, туда, где люди уходят, когда их отпускают.

Ей стало холодно.

Вот он — правильный ответ. Найти имя. Назвать. Отпустить. Не жалеть, не желать, не держать.

Но когда он чуть пошатнулся, Марья шагнула вперёд и поймала его за руку. Пальцы оказались тёплыми. Не как у призрака. Не как у сна. Как у живого мужчины.

Они оба замерли.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Да.

— Так не должно быть.

— В моей жизни многое не должно быть, но происходит.

Он не отнял руки. И она не отпустила.

Между ними стоял туман, река, сто лет чужой боли и какая-то новая тишина, от которой у Марьи сбивалось дыхание. Ей хотелось прикрикнуть на себя, вспомнить бабкины слова, сделать шаг назад. Но его ладонь была в её ладони, и весь май вокруг будто слушал.

— Марья, — сказал он.

Она вздрогнула.

— Я тебе не называла имя.

— Нет. Но я вспомнил твоё из сна.

— Нечестно.

— Я ведь не ведьма. Мне можно.

Она невольно улыбнулась. Он тоже улыбнулся — впервые не тенью, а почти по-человечески. И от этой улыбки у Марьи по коже прошли мурашки.

Рассвет начал светлеть за лесом. Мужчина побледнел.

— Уходи, — сказал он. — Если будешь держать, тебе станет больно.

— Мне уже не нравится, когда за меня решают.

— Я не решаю. Я прошу.

— Тогда я отказываю.

Марья снова стала искать. Быстрее, злее. Переворачивала мокрые травы, стирала мох с камней, шептала старые ведьмины слова, которые открывали забытое. Полынь в её руке вдруг рассыпалась серебристой пылью и легла на землю тонкой дорожкой — к самому старому дереву у реки.

На коре были вырезаны два имени. Олена. И рядом — почти стёртое, но всё ещё живое: Радомир.

Марья обернулась. Мужчина стоял совсем близко. Его глаза изменились.

— Радомир, — сказала она.

Воздух дрогнул. Река вспыхнула бледным золотом. Туман поднялся, как занавес. Где-то далеко, на лугу, крикнул первый петух.

Мужчина резко вдохнул, будто до этого сто лет не дышал. Зелёные прожилки исчезли с его рук. Рубаха перестала светиться. Он стал тяжелее, плотнее, настоящей тенью на мокрой траве.

Марья сделала шаг к нему.

— Радомир.

Он посмотрел на неё так, будто слышал собственное имя впервые и всю жизнь одновременно.

— Марья.

Она хотела сказать: “Теперь ты свободен”. Хотела звучать спокойно, правильно, по-ведьмински. Но он вдруг пошатнулся, и она снова схватила его за руку.

— Ты уходишь? — спросила она.

Он медленно покачал головой.

— Не знаю.

— Опять не знаешь?

— Я только что вспомнил, как меня зовут. Дай мне немного времени на остальное.

Она рассмеялась. Тихо, дрожаще, почти со слезами. Радомир смотрел на неё, и в его взгляде больше не было сна. Была усталость. Благодарность. Осторожность. И что-то ещё — очень живое, очень тёплое, от чего Марье захотелось спрятать лицо и одновременно подойти ближе.

— Я должен спросить, — сказал он.

— Что?

— Ты назвала имя, чтобы отпустить меня. Или чтобы оставить?

Марья сглотнула.

Вот он, настоящий ведьмин запрет. Не полынь. Не венок. Не сон. Не врать себе.

— Я не хочу держать тебя, — сказала она. — Ни жалостью, ни заклятием, ни тем, что спасла.

Он молча ждал.

— Но если ты останешься сам… я не прогоню.

Радомир поднял её руку. Медленно, так, чтобы она успела отнять, если захочет. Она не отняла.

Он поцеловал её пальцы — легко, бережно, почти невесомо. Не как жених, которому она что-то должна. Не как сон, которому нужен ответ до рассвета. Как мужчина, который вернулся к жизни и боялся сделать первое движение слишком резким.

У Марьи перехватило дыхание.

— Ведьмам можно такое? — спросил он тихо.

— Ведьмам многое можно.

— А тебе?

Она посмотрела на него, на реку, на светлеющий лес, на полынную пыль у их ног.

— Мне, кажется, пора научиться.

На свадьбу Дарья не пошла.

Утром в деревне был шум, крик, спор, плач матери, злое лицо старосты и Савва, который больше возмущался потерянным пиром, чем невестой. Марья пришла в самый разгар, поставила на стол тот самый венок и сказала:

— Нельзя венчать девушку, если оберег всю ночь шептал “нет”.

Спорить с ведьмой в день, когда венок сам почернел от края до края, никто не решился. Дарья к вечеру ушла к своему любимому — не тайком, а через главную улицу. Бледная, испуганная, но с поднятой головой.

А Радомир остался в доме Марьи.

Сначала все думали, что он дальний родственник. Потом — что странник. Потом привыкли не спрашивать. В деревне вообще быстро привыкают к тому, что выгоднее не трогать.

Он учился жить заново. Первые дни долго смотрел на свои руки, будто не верил, что они могут держать чашку, колоть дрова, открывать дверь. Марья показывала ему, где лежит топор, как не перепутать сушёную мяту с крапивой, почему нельзя трогать её тетради без спроса и почему кота лучше не называть “маленьким лесным бесом”, даже если очень похоже.

Кот Радомира невзлюбил, но терпел.

Радомир был спокойным. Иногда слишком. Вечерами садился у порога и смотрел на дорогу, будто проверял, не исчезнет ли она снова. Марья не мешала. Только ставила рядом кружку чая. Он всегда благодарил так серьёзно, что ей хотелось улыбаться.

Между ними не было быстрых обещаний. Не было “судьба решила” и “теперь ты мой”. Марья бы такого не вынесла. Радомир, кажется, тоже.

Но однажды, уже после Троицы, он остался помогать ей развешивать травы под потолком. Сухая полынь колола пальцы, мята пахла сладко, за окном гремела далёкая гроза. Марья потянулась за пучком, оступилась с лавки, и Радомир поймал её за талию.

Не впервые коснулся. Но впервые они оба не сделали вид, что это случайность.

Марья стояла слишком близко, ладони упирались ему в плечи. Радомир не отпускал, но и не прижимал сильнее. Просто ждал. У него была удивительная способность ждать так, что Марье не хотелось защищаться.

— Я не твоя полынная невеста, — сказала она тихо.

— Знаю.

— И не награда за сто лет сна.

— Знаю.

— И я могу быть злой.

— Замечал.

Она прищурилась.

— Ты сейчас должен был сказать что-нибудь нежное.

— Я хотел сказать правду.

— И какая правда?

Он коснулся взглядом её лица — осторожно, почти нежнее, чем рукой.

— Когда ты злишься, мне меньше страшно, что я сплю.

Марья замолчала.

Вот так он и делал: не говорил красивостей, а попадал прямо туда, где у неё было мягко и незащищённо.

— Радомир…

— Я здесь, — сказал он. — Не из-за заклятия. Не из-за долга. Не потому, что ты назвала имя. Я здесь, потому что хочу встречать утро в этом доме. С тобой. Если позволишь.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, сильное, пугающее. Не чары. Не ведьмин зов. Просто желание больше не отступать.

— А если я не знаю, как это делается? — спросила она.

— Что?

— Когда кто-то остаётся.

Радомир чуть улыбнулся.

— Я тоже не знаю. Будем учиться.

— Медленно?

— Как скажешь.

— Без клятв на крови?

— Желательно.

— Без полыни в свадебном венке?

— Особенно без неё.

Марья рассмеялась, и он тоже улыбнулся. Потом она сама поднялась на цыпочки и коснулась его губ. Легко. Почти вопросом. Радомир ответил так же осторожно, но у неё всё равно закружилась голова — не от страха, не от магии, а от простой невозможной мысли: он живой. Он здесь. И он не исчезает.

За окном начался дождь. Капли застучали по крыше, сирень у калитки зашумела, в доме запахло мятой, воском и мокрым маем.

Полынь под потолком тихо качнулась.

Марья отстранилась первой, но недалеко. Радомир всё ещё держал её за руку.

— Ты нарушила ведьмин запрет, — сказал он.

— Какой именно? У нас их много.

— Полюбила того, кого сама призвала.

Марья посмотрела на него с притворной строгостью.

— Во-первых, не призвала, а случайно вплела. Во-вторых, я ещё ничего не подтверждала.

— Конечно.

— И не улыбайся так.

— Как?

— Будто уже знаешь.

Радомир поднёс её пальцы к губам и поцеловал — всё так же бережно, как тогда у реки.

— Я подожду, пока ты сама скажешь.

Марья хотела ответить колко, но не смогла. Только положила лоб ему на плечо и закрыла глаза.

Иногда май действительно путал. Иногда ошибочная веточка полыни звала того, кого нельзя было звать. Иногда старое проклятие открывало не беду, а дверь.

А иногда ведьма, которая всю жизнь плела чужие обереги, впервые оставляла один для себя.

Не свадебный. Не полынный. Просто маленький венок из мяты, сирени и белых цветов — на подоконнике, рядом с двумя чашками утреннего чая.

Сны начались за три недели до свадьбы.

Сначала Вера решила, что это от усталости. Перед свадьбой всем снится что-нибудь странное: не то платье, пустой зал, потерянные кольца, гости, которые почему-то сидят спиной. Вера тоже устала. Днём она отвечала на звонки, сверяла списки, выбирала салфетки, слушала советы мамы и старалась не спорить с Кириллом. Ночью ей снился сад.

Один и тот же.

Старый майский сад, где белая сирень цвела так густо, что ветки склонялись почти до земли. Между деревьями стоял длинный стол с льняной скатертью. На нём горели свечи, хотя вокруг было светло — не дневным светом, а тем золотым, предвечерним, когда май будто задерживает дыхание перед ночью. В воздухе пахло сиренью, влажной травой и тёплым хлебом.

В конце сада была маленькая часовня без дверей.

Вера стояла у алтаря в белом платье. Не в том, которое висело у неё дома в чехле: тяжёлом, дорогом, с корсетом и кружевом, выбранном больше мамой, чем ею самой. Во сне платье было лёгким, почти простым. Волосы распущены, на запястье — тонкая зелёная лента.

Рядом стоял мужчина.

Она не знала его. Во всяком случае, не должна была знать. Высокий, темноволосый, в тёмном костюме, без бутоньерки, без торжественной улыбки, без того самодовольного вида, который иногда бывает у женихов на фотографиях. Он смотрел на неё тихо и внимательно, как будто не любовался, а ждал, когда она наконец поднимет глаза.

Каждую ночь он успевал сказать только одно:

— В этот раз не молчи.

И Вера просыпалась.

Рядом на подушке лежал телефон, в котором уже ждали сообщения от Кирилла: “Ты подтвердила букет?”, “Мама спрашивает про рассадку”, “Фотограф просит предоплату”. Кирилл был хорошим. Это слово повторяли все: хороший, надёжный, серьёзный, из нормальной семьи. С ним было спокойно, потому что он заранее знал, как правильно. Где они будут жить. Когда пора брать ипотеку. Почему после свадьбы Вере лучше уволиться хотя бы на время — “отдохнуть, прийти в себя, заняться домом”.

— Я просто хочу, чтобы тебе было легче, — говорил он.

Вера кивала.

Она вообще много кивала. Сначала потому что соглашалась. Потом потому что не хотела спорить. А потом потому что иногда легче кивнуть, чем объяснять, почему внутри всё сжимается.

В день последней примерки сон изменился.

Сирень в саду осыпалась прямо на длинный стол. Свечи дрожали от ветра. Незнакомец стоял ближе, чем обычно, так близко, что Вера могла разглядеть каплю дождя на его виске, тёмные ресницы, складку между бровями и руки — сильные, красивые, но напряжённые, будто он боялся сделать лишнее движение.

— Ты уже сказала мне “да”, — сказал он. — В одном из миров. Именно в мае.

Вера проснулась с мокрыми щеками.

Весь день всё валилось из рук. На работе она перепутала документы, дома поставила чайник без воды, вечером не выдержала и рассказала Кириллу про сны. Не всё. Только про сад, сирень и мужчину, который повторяется каждую ночь.

Кирилл сначала слушал внимательно. Потом усмехнулся.

— Вер, ну серьёзно? Это нервы. Перед свадьбой мозг всякое придумывает.

— Я понимаю.

— Тогда не накручивай себя.

— Я не накручиваю.

— Накручиваешь, раз говоришь об этом так, будто это что-то значит.

Она замолчала. Потому что не знала, значит это что-то или нет. Знала только одно: во сне рядом с незнакомцем ей не нужно было быть правильной. А рядом с Кириллом в последнее время всё чаще хотелось стоять ровно, говорить спокойно и не мешать ему строить их общее будущее по своему плану.

— Давай без мистики, хорошо? — сказал Кирилл уже мягче. — Через две недели свадьба. Нам сейчас нужны нормальные решения, а не странные сны.

“Нам”, — подумала Вера.

Он часто говорил “нам”, когда имел в виду себя.

На следующий вечер она задержалась у цветочной лавки. Ей вдруг захотелось купить сирень, хотя сезон уже подходил к концу. Продавщица, пожилая женщина с серебряными волосами, посмотрела на неё внимательно и без вопросов достала из ведра несколько белых веток.

— Вам белую.

— Почему?

— Лиловая — для воспоминаний. Белая — для выбора.

Вера устало улыбнулась.

— Я просто хотела цветы.

— Просто цветов в мае не бывает.

Нормальный человек после такой фразы поставил бы букет обратно. Вера всё равно купила его.

Дома она поставила сирень в вазу на кухонный стол. Кирилл уехал к родителям обсуждать какие-то детали свадьбы, и квартира впервые за долгое время стала тихой. Вера открыла окно, села рядом с вазой и вдруг позволила себе подумать то, от чего весь месяц отворачивалась.

Она боялась не свадьбы.

Она боялась проснуться после свадьбы в жизни, где всё уже решено за неё. Красиво. Удобно. Правильно. И совсем не ею.

В дверь позвонили в десять вечера.

Вера решила, что Кирилл забыл ключи. Открыла не глядя.

На пороге стоял мужчина из сна.

Он был не прозрачный, не сказочный, не похожий на призрака. Живой. В мокром тёмном пальто, с дождём в волосах и белой сиренью в руке. Его лицо было таким знакомым и невозможным одновременно, что Вера невольно схватилась за дверной косяк.

— Нет, — сказала она.

Он едва улыбнулся.

— Я сказал то же самое, когда впервые увидел вас во сне.

Она хотела закрыть дверь. Правда хотела. Но рука не двинулась.

— Кто вы?

— Илья.

Имя было чужим. И всё равно внутри что-то тихо откликнулось, как стекло на далёкий звук.

— Зачем вы пришли?

— Потому что сегодня вы купили белую сирень.

— И что?

— Значит, вы уже начали вспоминать.

Вера закрыла глаза.

— Пожалуйста, не надо. Я через две недели выхожу замуж.

— Я знаю.

— Тогда уходите.

Он кивнул. Не стал спорить, не сделал шаг в квартиру, не попытался взять её за руку. Просто положил ветку сирени на маленький столик у двери.

— Я уйду. Но сначала скажу одну вещь. Вы не обязаны выходить замуж только потому, что все уже получили приглашения.

Вера открыла глаза.

Лучше бы он сказал что-то странное. Про прошлые жизни, про судьбу, про сон. Это было бы проще оттолкнуть. Но он сказал именно то, о чём она боялась подумать сама.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Знаю, что во всех снах вы стоите у алтаря и молчите. А потом просыпаетесь с таким лицом, будто снова не успели сказать “нет”.

У неё перехватило дыхание.

— Почему вы мне снитесь?

Илья посмотрел вниз, на мокрые ступени, потом снова на неё.

— Потому что когда-то мы почти поженились. Не здесь. Не совсем в этом мире. Всё было похоже: май, сад, белая сирень, длинный стол. Только тогда я опоздал. А вы решили, что я не пришёл.

— И я сказала “да” другому?

— Нет. Вы ничего не сказали. Просто уехали.

Вера тихо рассмеялась. Нервно, почти беззвучно.

— Даже в других мирах у меня проблемы с решениями.

Он впервые улыбнулся по-настоящему.

— Не с решениями. С тем, чтобы выбирать себя без чувства вины.

В коридоре пахло дождём, сиренью и мокрой лестничной пылью. Где-то внизу хлопнула дверь. Вера стояла босиком на холодном полу и понимала, что должна бояться сильнее. Но страх почему-то был не главным. Главным было то, что рядом с Ильёй ей не хотелось быть удобной.

— И что теперь? — спросила она.

— Ничего. Я не пришёл требовать от вас прошлое.

— Тогда зачем?

— Чтобы сон закончился. Он закончится, когда вы скажете правду. Мне. Ему. Себе. Кому угодно.

— А если правда в том, что я не знаю?

— Тогда начните с этого.

Он ушёл, как и обещал.

Вера ещё долго стояла у открытой двери. Потом взяла ветку сирени и поставила её в воду рядом с тем букетом, который купила сама.

На следующий день она встретилась с Кириллом в ресторане, где должна была пройти свадьба. Он говорил с администратором уверенно и спокойно, почти красиво. Показывал на схему зала, уточнял, куда поставить стол родителей, где будет арка, куда лучше вынести торт. Вера смотрела на него и пыталась представить, как через две недели пойдёт к нему по залу. Как все будут улыбаться. Как мама заплачет. Как Кирилл возьмёт её за руку.

Картинка была правильной.

И совсем не её.

— Кирилл, — сказала она.

Он не сразу услышал.

— Кирилл.

— Да?

— Я не могу.

— Что не можешь?

Она сжала пальцы, чтобы они не дрожали.

— Выходить за тебя.

Сначала он решил, что она шутит. Потом — что у неё истерика. Потом разозлился. Говорил, что так не поступают, что гости приглашены, что деньги внесены, что она испугалась взрослой жизни. Вера слушала, и ей было больно. Но чем больше он говорил о стыде, неудобстве и расходах, тем яснее она понимала, как мало в этом разговоре любви.

— Прости, — сказала она. — Я должна была сказать раньше.

— Из-за него? — резко спросил Кирилл.

Вера подняла на него глаза.

— Нет. Из-за меня.

В ту ночь сон снова пришёл.

Майский сад, длинный стол, свечи, белая сирень. Но теперь у алтаря она стояла одна. Без Кирилла. Без Ильи. На запястье больше не было зелёной ленты.

Вера испугалась, что опоздала. Потом услышала шаги.

Илья вышел из сада в том же мокром тёмном пальто, в котором приходил к ней наяву. Остановился в нескольких шагах.

— Ты сказала?

— Да.

— И что теперь?

Вера посмотрела на свои руки.

— Теперь я хочу проснуться.

— Одна?

Она подняла глаза.

— Нет. Но и не так, будто меня снова ведут к алтарю.

Илья подошёл ближе.

— Тогда как?

Вера улыбнулась сквозь слёзы.

— Сначала кофе. Потом прогулка. Потом, может быть, ещё один май. Без гостей, без обещаний на века и без чужих решений.

Он взял её руку не торжественно, не как жених у алтаря. Просто переплёл их пальцы. От этого движения у Веры по коже прошли мурашки.

— Я умею начинать с кофе, — сказал он.

— А ждать умеешь?

— Теперь научился.

Когда она проснулась, на кухне пахло сиренью.

Телефон был полон сообщений от мамы, Кирилла, подруг. Вера не стала читать их сразу. Встала, умылась, заварила чай и открыла окно.

На подоконнике лежала белая ветка сирени.

Без записки.

Внизу, у подъезда, стоял Илья. Уже не из сна. Обычный, живой, немного растерянный мужчина в сером пальто. Он поднял голову, увидел её и улыбнулся так, будто тоже не до конца верил, что этот май всё-таки сжалился над ними.

Через полчаса они сидели на скамейке в маленьком сквере за домом. Утро было прохладным и светлым. Вера держала бумажный стаканчик с кофе, Илья — второй и пакет с булочками.

— У вас всегда есть план? — спросила она.

— Нет. Я просто подумал, что вы, скорее всего, не завтракали.

— Это уже почти план.

— Тогда да. У меня есть почти план.

Она улыбнулась.

Они говорили долго. Не о прошлых мирах — к ним пока не хотелось прикасаться. О простом: о работе, книгах, любимом кофе, о том, что сирень красивая, но быстро вянет, о том, что Вера терпеть не может свадебные конкурсы, а Илья не умеет танцевать, хотя во сне стоял у алтаря с очень уверенным видом.

Когда солнце поднялось выше, Вера сказала:

— Я не обещаю, что сразу вам поверю.

— Не надо.

— И не обещаю, что не испугаюсь.

— Испугаетесь — скажете.

— И не обещаю, что это будет красиво.

Илья посмотрел на неё внимательно.

— Вера, я пришёл не за красивой историей. Я пришёл к вам. Настоящей. С сомнениями, страхами, утренним кофе и правом передумать.

Она опустила глаза. От этих слов стало теплее, чем от любых обещаний.

— Тогда я сегодня никуда не убегу.

— Хорошее начало.

В конце мая они поехали за город. Не в тот сад из сна — настоящий сад нашёлся случайно, при старой усадьбе, где проводили экскурсии и продавали чай в пластиковых стаканчиках. Сирень там почти отцвела, но несколько белых ветвей ещё держались. Не было ни длинного стола, ни свечей, ни часовни. Только мокрая после дождя трава, старая скамейка и майский воздух, в котором всё казалось чуть ближе, чем обычно.

Илья поднял с дорожки упавший цветок сирени и протянул ей.

— Без алтаря? — спросила Вера.

— Без алтаря.

— Без “ты уже сказала да”?

— Только если когда-нибудь сама захочешь сказать.

Она взяла цветок и вдруг рассмеялась.

— Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Мне больше не снится свадьба.

Илья чуть наклонился ближе.

— А что снится?

Вера посмотрела на него, на белую сирень, на светлый мокрый сад.

— Утро.

Он не стал целовать её сразу. Сначала коснулся её руки и подождал. Вера сама сделала шаг ближе.

Тогда он поцеловал её — мягко, осторожно, без спешки. Не как человек, который пришёл забрать своё. А как тот, кто знает цену второму шансу и не хочет его испугать.

Вера закрыла глаза. За деревьями смеялись люди, экскурсовод рассказывала что-то про старые липы, в траве пахло дождём. Всё было слишком обычным для чуда.

И именно поэтому ей стало спокойно.

Аня переехала в новую квартиру в середине мая. Дом был старый, с высокими потолками, тяжёлой подъездной дверью и широкими подоконниками. Квартира выходила окнами во двор, где росла большая сирень. Вечерами запах цветов поднимался до шестого этажа, смешивался с тёплым воздухом, пылью после ремонта и чужими разговорами из открытых окон.

Аня не начинала новую жизнь. Ей не нравилась эта фраза. Она просто уехала из места, где слишком долго чувствовала себя лишней. Работа выматывала, отношения с Кириллом закончились не сразу, а как-то по частям: сначала он стал реже звонить, потом чаще отменять встречи, потом появляться только тогда, когда ему было удобно. Аня всё понимала, но долго делала вид, что ничего страшного не происходит. Так проще. Пока однажды не стало совсем пусто.

В первый вечер она сидела на полу среди коробок, пила чай из бумажного стаканчика и слушала, как во дворе кто-то смеётся. В квартире почти не было мебели, зато были открытые окна, занавески от прежних жильцов и сирень, которая заглядывала в комнату через балкон.

В дверь постучали.

На пороге стоял мужчина из соседней квартиры. Высокий, тёмноволосый, в серой рубашке, с усталым, но спокойным лицом. В руке он держал её ключи.

— Вы оставили в замке, — сказал он.

Аня посмотрела на связку и почувствовала, как краснеет.

— Серьёзно?

— Да. Я сначала подумал, что вы просто скоро вернётесь к двери. Потом решил, что лучше постучать.

— Спасибо. Я сегодня немного не в себе.

— Переезд?

— Переезд. И всё остальное.

Он кивнул так, будто понял больше, чем она сказала.

— Я Матвей. Из соседней квартиры.

— Аня. Из квартиры, которая теперь будет шуметь коробками.

Он чуть улыбнулся.

— Коробки я переживу.

Он ушёл, а Аня ещё пару секунд стояла у двери с ключами в руке. Вроде обычный сосед. Ничего особенного. Но после его ухода в коридоре стало чуть спокойнее.

Матвей появлялся в её жизни понемногу. Не навязчиво, не слишком часто, но всегда вовремя. Утром придерживал дверь в подъезд. Вечером помог донести тяжёлый пакет. Однажды заметил, что у неё заедает балконная ручка, и через полчаса принёс отвёртку.

— Вы всегда так внимательно следите за чужими балконами? — спросила Аня.

— Только когда балконная дверь так скрипит, что её слышно через стену.

— То есть я мешаю вам жить?

— Пока нет. Но вы стараетесь.

Она засмеялась. Впервые за последние недели легко, без усилия.

С ним было удобно молчать. Это Аня заметила почти сразу. Некоторые люди молчат так, что начинаешь срочно искать слова. А рядом с Матвеем можно было не торопиться. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, не пытался быть спасителем. Просто стоял рядом у лифта, спрашивал “как день?” и слушал ответ, даже если ответ был обычное “нормально”.

Иногда она встречала его во дворе. Он поливал сирень из старого зелёного шланга, потому что дворник, по его словам, “и так делает больше, чем должен”. Иногда приносил ей кофе, если видел, что она выходит без завтрака. Один раз оставил у двери маленькую ветку сирени в стакане из-под йогурта. Без записки. Аня хотела спросить, зачем, но не спросила. Поставила ветку на кухне и весь вечер ловила себя на улыбке.

Последний день мая с самого утра был странным. Жарким, душным, с низким небом. Сирень во дворе уже осыпалась. На асфальте лежали лиловые лепестки, и двор выглядел так, будто после праздника никто не успел убрать.

На работе всё шло наперекосяк. Сначала сорвалась встреча, потом начальник вернул отчёт с правками, которые сам же вчера согласовал. К вечеру сел телефон. А когда Аня наконец добралась до дома, ей пришло сообщение от Кирилла:

Ты дома? Давай поговорим.

Она смотрела на экран дольше, чем хотела бы. Вроде бы всё было закончено. Но одно его сообщение всё ещё могло испортить ей вечер. Это злило больше всего.

У подъезда стоял Матвей. Под сиренью, без зонта, хотя уже начинал моросить дождь. В руках у него была её лиловая сумка.

— Вы забыли её в такси, — сказал он.

Аня резко посмотрела на него.

— Что?

— Водитель вернулся. Я был у подъезда, забрал.

— Спасибо, — она взяла сумку. — Подождите… откуда вы поняли, что она моя?

Матвей не ответил сразу. Дождь усилился, сирень зашевелилась над ними.

— Аня, сегодня ночью не выходите на балкон.

Она устало выдохнула.

— Что?

— После полуночи. Пожалуйста.

— Матвей, это звучит очень странно.

— Я знаю.

— Тогда объясните.

Он посмотрел на неё так серьёзно, что ей стало не по себе.

— Я уже видел этот вечер. Не полностью. Отрывками. Вы на балконе. Телефон в руке. Гроза. Потом вспышка.

Аня сделала шаг назад.

— Нет. Не надо. Я не люблю такие разговоры.

— Я тоже.

— Тогда зачем вы это говорите?

— Потому что не могу промолчать.

Она поднялась к себе почти бегом. Закрыла дверь, поставила сумку на пол и долго стояла в коридоре, пытаясь успокоиться. Было неприятно. И страшно. И немного обидно, потому что Матвей казался нормальным. Хорошим. Тихим. А теперь говорил так, будто сошёл с ума.

В одиннадцать сорок началась гроза.

Сначала далеко. Потом ближе. Окна дрожали от грома, дождь бил по подоконнику, во дворе гнулась сирень. Аня старалась не смотреть на балкон. Потом разозлилась на себя и всё-таки подошла к окну.

Телефон загорелся.

Кирилл написал:

Я внизу. Выйди на балкон. Пять минут, и я уйду.

Аня замерла.

Во дворе под фонарём действительно кто-то стоял. Из-за дождя лица не было видно, но фигура была похожа на Кирилла. Та же куртка. Та же привычка держать руки в карманах. Она уже почти открыла балконную дверь, когда за стеной что-то резко стукнуло.

Через несколько секунд на её балкон перелез Матвей.

Он появился с общего выступа между лоджиями — мокрый, бледный, с царапиной на руке.

— Отойдите от двери, — сказал он.

— Вы что делаете?!

— Аня, пожалуйста. Отойдите.

Она хотела закричать, но в этот момент снаружи ударила молния. Свет вспыхнул так ярко, что она зажмурилась. Раздался сухой треск. В квартире погасло электричество.

Несколько секунд Аня ничего не слышала, кроме дождя.

Матвей стоял перед ней и держал её за плечи. Не грубо. Просто не давая сделать шаг вперёд.

— Вы целы? — спросил он.

Она кивнула. Потом посмотрела на балкон. На мокром полу лежали осыпавшиеся лепестки сирени, а металлические перила ещё слабо дымились в одном месте.

— Как вы знали? — прошептала она.

Матвей отпустил её и отошёл на шаг.

— Я не знал точно. Я видел это во сне. Много раз.

— С какого момента?

Он провёл рукой по мокрым волосам.

— С прошлого года. Мне снилась женщина на балконе. Этот двор. Сирень. Гроза. Я не видел адрес, но запомнил дом. Потом нашёл его. Снял соседнюю квартиру. Думал, если никто не появится, значит, я просто схожу с ума.

— А потом появилась я.

— Да.

Аня села на диван, потому что ноги вдруг стали ватными.

— Вы всё это время жили рядом из-за сна?

— Сначала да.

— А потом?

Он сел напротив, на край стула. Держался спокойно, но по лицу было видно, что ему страшно не меньше, чем ей.

— Потом я познакомился с вами. И всё стало сложнее.

Аня посмотрела на него.

— Сложнее?

— Я перестал ждать только этот день. Начал ждать, когда вы вернётесь с работы. Когда вы снова будете ругаться с балконной дверью. Когда оставите чашку на общем подоконнике. Когда улыбнётесь у лифта.

Она молчала.

Матвей тихо добавил:

— Я понимаю, как это звучит. Вы можете попросить меня уйти. Я уйду.

— А если я попрошу больше не лезть ко мне через балкон?

Он почти улыбнулся.

— Это разумное условие.

— И ещё не решать за меня.

— Да.

— И не исчезать теперь так, будто ничего не было.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Это тоже условие?

— Пока не знаю.

Свет включился через несколько минут. Квартира снова стала обычной: коробки, мокрые следы на полу, сирень за окном, чайник на кухне. Только руки у Ани всё ещё дрожали.

Матвей поднялся.

— Я пойду. Завтра вызову мастера, пусть посмотрит перила.

— Подождите.

Он остановился.

— Вы кофе умеете варить?

— Умею.

— Тогда завтра утром принесите. И нормальное объяснение. Не про судьбу. Просто всё, как есть.

Матвей кивнул.

— Хорошо.

Утром он действительно пришёл с кофе. В двух бумажных стаканчиках и с булочками из пекарни за углом. Они сидели во дворе на старой лавочке. После грозы стало прохладнее. Сирень почти осыпалась, но пахла всё ещё сильно.

Матвей рассказал всё с начала. Без красивых слов. Как снился один и тот же сон. Как он пытался забыть. Как однажды увидел этот дом в объявлении о сдаче квартиры и понял, что больше не сможет сделать вид, будто ничего не происходит. Как ждал, боялся ошибиться, а потом увидел Аню с коробками у подъезда.

— И вы сразу поняли, что это я?

— Да.

— И ничего не сказали.

— А что я должен был сказать? “Здравствуйте, вы мне снились перед ударом молнии”?

Аня невольно улыбнулась.

— Звучит не очень.

— Вот именно.

Она сделала глоток кофе. Он был крепкий, немного горький, как она любила.

— А Кирилл? Он правда был внизу?

— Не знаю. Когда я спустился после грозы, никого уже не было.

Аня достала телефон. Там было ещё два сообщения.

Ты всё усложняешь.

Ладно, как хочешь.

Она посмотрела на них и удалила переписку. Без паузы. Без долгого внутреннего монолога. Просто удалила.

Матвей заметил, но ничего не сказал.

— Спасибо, — сказала она.

— За кофе?

— За то, что молчите.

— Пожалуйста.

Несколько недель после этого они держались осторожно. Не притворялись, что ничего не произошло, но и не бросались в большие слова. Матвей починил балконную перегородку. Аня принесла ему пирог, который получился слишком сухим. Он сказал, что любит сухие пироги, и она впервые назвала его лжецом.

В июне они начали гулять по вечерам. Просто вокруг квартала. Потом дальше — до набережной, до маленького рынка, до парка, где продавали клубнику в бумажных стаканах. Матвей всё ещё говорил немного, но Аня уже умела слышать, где в его молчании смущение, где усталость, а где улыбка.

Однажды она спросила:

— Вы не боитесь, что всё случилось только из-за того сна?

— Боюсь.

— И?

— Всё равно хочу пригласить вас на ужин.

— Куда?

— Сначала думал в ресторан. Потом понял, что вы будете нервничать, я буду нервничать, и оба сделаем вид, что нам удобно.

— Разумно.

— Поэтому предлагаю пиццу у вас на кухне. Балконную дверь обещаю не трогать.

Аня рассмеялась.

— Хорошее начало.

Через год, в последний день мая, снова была гроза. Не такая сильная, но небо темнело с самого вечера. Аня стояла на балконе уже без страха. Перила заменили ещё прошлым летом, крепкие, новые. Сирень снова цвела во дворе.

Матвей вышел к ней с двумя чашками чая.

— Я всё ещё должен спрашивать разрешения выйти на балкон? — спросил он.

— Конечно.

— Можно?

— Можно.

Он встал рядом. Некоторое время они просто смотрели вниз, на мокрый двор и лиловые ветки.

— Я сегодня думал, — сказал Матвей, — что если бы тогда ошибся, выглядел бы полным идиотом.

— Вы и так выглядели.

— Спасибо.

— Но полезным идиотом.

Он усмехнулся и протянул ей чашку.

Аня взяла чай, но не отпустила его руку сразу.

— Я рада, что вы тогда не промолчали.

Матвей посмотрел на неё.

— Я тоже.

Дождь усилился. Где-то далеко прогремело. Аня повернулась к нему и поцеловала первой — спокойно, без испуга, без ощущения, что надо что-то объяснять. Матвей поставил чашку на подоконник и обнял её.

Сирень мокла за окнами. В комнате горел тёплый свет. На кухне остывала пицца, которую они заказали слишком рано. Внизу хлопнула подъездная дверь, кто-то пробежал через двор под дождём, засмеялась соседская девочка.

— Пицца остынет, — сказал Матвей ей в волосы.

— Ничего. Вы же любите сухие пироги. Справитесь и с холодной пиццей.

— Я многое ради вас готов терпеть.

— Запомню.

Они ещё немного постояли на балконе, пока дождь не стал совсем сильным. Потом Аня сама закрыла дверь, повернула ручку и проверила, не скрипит ли.

Не скрипела.

В первую майскую грозу Лида всегда вспоминала Артёма. Не потому, что всё ещё любила — она давно научилась говорить это спокойно, почти без внутреннего сопротивления. Просто некоторые люди уходят из жизни, а некоторые остаются погодой: запахом мокрой земли, вспышкой молнии за окном, дрожанием стёкол, тёмными лужами на асфальте. Артём был для неё именно такой погодой. Не мужчиной, к которому хотелось вернуться, а болью, которая слишком долго умела притворяться любовью.

Он умер год назад, в мае. Нелепо, быстро, без всякого драматического предупреждения. Они тогда уже три года как расстались, но Лида всё равно поехала на похороны и стояла в стороне, потому что “бывшим” редко находят место рядом с родными. С тех пор ей часто казалось, что внутри неё остался незакрытый разговор. Не признание, не просьба, не надежда — просто одна фраза, которую она так и не смогла сказать: “Я больше не жду тебя”. При жизни это прозвучало бы жестоко. После смерти — уже поздно.

В тот вечер гроза началась внезапно. Лида возвращалась с работы, когда небо над городом стало почти чёрным, ветер рванул по улицам пыль и лепестки, а воздух наполнился запахом черёмухи — терпким, сладким, таким сильным, будто май хотел, чтобы его невозможно было забыть. Она должна была спуститься в метро, но вместо этого зачем-то свернула к старой железнодорожной ветке за парком. Там давно ничего не ходило. Рельсы заросли травой, станционный павильон стоял с выбитыми окнами, а на табличке под облупившейся краской ещё можно было прочитать название: Северная Садовая.

Лида сама не понимала, зачем пришла. Возможно, потому что Артём когда-то любил это место и говорил, что заброшенные станции похожи на людей, которых никто не дождался. Тогда она смеялась и отвечала, что он слишком красиво оправдывает собственную привычку исчезать.

Первый гром ударил, когда она поднялась на пустую платформу.

И почти сразу вдалеке появился свет.

Сначала Лида решила, что это машина за деревьями. Потом свет стал ближе, легонько дрогнул на мокрых рельсах, и из дождя выплыл поезд. Старый, тёмно-зелёный, с золотыми номерами на вагонах и окнами, за которыми горел тёплый ламповый свет. Он остановился бесшумно, будто боялся разбудить тех, кто здесь давно перестал ждать.

Дверь ближайшего вагона открылась.

На ступеньке стояла проводница в строгой синей форме. Лицо у неё было молодое, а глаза — такими усталыми, как бывают у людей, видевших слишком много чужих прощаний.

— Лидия Романова? — спросила она.

Лида сделала шаг назад.

— Откуда вы знаете моё имя?

Проводница протянула ей тонкий билет. На нём было написано: “Один разговор до рассвета”.

— Поезд отправляется через минуту.

— Куда?

— К тому, с кем вы не договорили.

Лида рассмеялась. Плохо, резко, почти со злостью.

— Извините, но это уже перебор. Я не в настроении для мистических аттракционов.

— Люди редко бывают в настроении прощаться, — спокойно ответила проводница. — Но первая майская гроза не спрашивает, готовы ли вы.

Лида хотела уйти. Правда хотела. Но в этот момент из глубины вагона потянуло запахом мокрых пальто, старого дерева, чая в подстаканниках и черёмухи. А потом где-то далеко, за закрытыми дверями купе, прозвучал мужской смех — не Артёмов, нет. Другой. Но сердце у Лиды вдруг сжалось так, будто узнало не звук, а обещание.

Она поднялась в вагон.

Внутри всё было старомодным и почти домашним: узкий коридор, латунные ручки, тусклые лампы, дорожки на полу, дождь, бегущий по стёклам. Из некоторых купе доносились голоса. Где-то женщина плакала и смеялась одновременно. Где-то старик шептал: “Прости меня, сынок”. Где-то очень тихо пели колыбельную.

— Ваше купе — седьмое, — сказала проводница. — До рассвета поезд вернётся на станцию. Или не вернётся, если вы решите остаться там, где уже ничего нельзя изменить.

— Прекрасно, — пробормотала Лида. — Очень обнадёживающе.

Седьмое купе оказалось почти пустым. У окна сидел мужчина. Лет тридцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы были мокрыми от дождя, на коленях лежало пальто, а в руке он держал ветку черёмухи — свежую, тяжёлую, с белыми кистями. Он поднял глаза, и Лида почему-то остановилась на пороге.

Она его не знала.

И всё же в первые секунды ей показалось, что она скучала по нему очень давно.

— Вы не Артём, — сказала она глупо.

Мужчина улыбнулся уголком губ.

— Надеюсь.

— Простите. Я просто думала, что поезд везёт к тому, с кем не договорил.

— Он и везёт.

— Тогда почему здесь вы?

Он посмотрел на ветку черёмухи в своих руках.

— Возможно, потому что иногда мы не договариваем не с теми, кого потеряли. А с теми, кого так и не встретили.

Лида медленно села напротив. Поезд тронулся почти незаметно. За окном платформа растворилась в дожде, деревья потянулись назад тёмными пятнами, и мир стал состоять только из стука колёс, лампового света и незнакомца с веткой черёмухи.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Миша.

Имя было простым. Обычным. Но внутри у неё снова что-то тихо дрогнуло.

— Вы тоже едете прощаться?

— Думал, что да.

— С кем?

Миша помолчал.

— С девушкой, которую видел однажды на этой станции. Пять лет назад. В первую майскую грозу.

Лида нахмурилась.

— И вы из-за одной встречи сели в поезд для тех, кто не успел попрощаться?

— Я из-за одной встречи пять лет хожу на эту станцию в первую майскую грозу.

Это прозвучало без позы. Даже немного неловко. Лида неожиданно поверила.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что не выдумал её.

— И выдумали?

Миша посмотрел на неё так внимательно, что у Лиды перехватило дыхание.

— Сейчас уже не уверен.

Она отвела взгляд к окну. За стеклом мелькали не привычные пригороды, а какие-то майские обрывки: освещённая платформа, мокрые яблони, женщина с чемоданом, мальчик с букетом сирени, пустой перрон, где под дождём стояла девушка в светлом плаще. Лида узнала этот плащ. Он был у неё пять лет назад. В тот май, когда она в последний раз рассталась с Артёмом окончательно, хотя ещё долго делала вид, что нет.

— Я здесь была, — прошептала она.

— Да, — сказал Миша.

И воспоминание вернулось.

Пять лет назад она тоже пришла на Северную Садовую в грозу — не из романтики, а потому что не могла идти домой после очередного “нам лучше не пытаться снова”. Она стояла под навесом и плакала так тихо, чтобы даже дождь не понял. Тогда к ней подошёл мужчина и протянул ветку черёмухи.

“Не помогает, — сказал он, — но красиво пахнет. Иногда этого достаточно на первые десять минут”.

Она взяла ветку. Они говорили совсем недолго. О погоде. О поездах, которых здесь больше нет. О том, что некоторые люди умеют уходить так, будто ты сам виноват, что остался. Потом Лиде позвонил Артём. Она ответила. И ушла, даже не спросив имени мужчины с черёмухой.

— Это были вы, — сказала она.

Миша кивнул.

— А я потом понял, что впервые за много лет хотел, чтобы незнакомая женщина не уходила.

Лида закрыла глаза. Ей стало стыдно не потому, что она забыла его, а потому что вспомнила себя тогда: вечно повернутую лицом к человеку, который причинял боль, и спиной ко всему, что могло быть нежным.

— Почему поезд привёл меня к вам?

— Может быть, чтобы вы наконец увидели не только того, кто уходил. Но и того, кто остался бы, если бы вы попросили.

Она хотела ответить, что это слишком красиво и слишком неправдоподобно. Но поезд замедлился, лампы в коридоре мигнули, и дверь купе открылась.

На пороге стоял Артём.

Такой, каким она запомнила его в последний хороший день: не мёртвый, не больной, не чужой, а красивый, лёгкий, с той улыбкой, из-за которой она слишком долго прощала ему всё.

— Лид, — сказал он. — Привет.

Миша молча поднялся.

— Я выйду.

— Нет, — вдруг сказала Лида.

Оба мужчины посмотрели на неё.

Она сама удивилась своему голосу. Спокойному. Уверенному.

— Останьтесь. Пожалуйста.

Миша сел обратно. Артём усмехнулся.

— Ты изменилась.

— Надеюсь.

Артём прошёл в купе и сел рядом с окном. На мгновение Лида снова почувствовала старое притяжение — не любовь даже, а привычку болеть. Но оно было слабее, чем раньше. Как шрам перед дождём.

— Ты хотела что-то сказать мне? — спросил он.

Лида посмотрела на него и вдруг поняла: да. Хотела. Годами. Только фраза оказалась совсем не той, которую она ожидала.

— Я больше не жду, что ты выберешь меня.

Артём молчал. Дождь стучал по стеклу.

— Я любила тебя, — продолжила она. — Правда. Но рядом с тобой я всё время пыталась заслужить то, что должно было быть простым. Ответ. Встречу. Уверенность. Место в твоей жизни. А потом ты ушёл окончательно, и мне стало стыдно признаться, что я всё ещё жду. Не тебя даже. Версию себя, которую ты когда-нибудь назовёшь достаточной.

Артём опустил глаза.

— Я не умел любить тебя правильно.

— Знаю.

— Прости.

Она думала, что от этого слова станет легче сразу. Что именно его ей не хватало. Но легче стало не от “прости”, а от того, что она больше не хотела положить всю свою жизнь к ногам этого извинения.

— Прощаю, — сказала Лида. — И отпускаю.

Артём улыбнулся ей — уже без прежней власти над её сердцем. Просто человек, который когда-то был важен. Просто боль, у которой наконец появилось прошлое время.

Когда он вышел, в купе стало тихо.

Миша смотрел в окно, будто старался не мешать её прощанию даже после того, как оно закончилось.

— Вы очень тактичный для мужчины из мистического поезда, — сказала Лида.

Он повернулся к ней.

— Я пять лет репетировал.

Она рассмеялась. Сначала тихо, потом почти по-настоящему. Поезд тем временем шёл сквозь майскую ночь. За окном мелькали станции, которых не было на карте: Недосказанное, Почти, Если бы, Поздно. На каждой кто-то выходил, кто-то плакал, кто-то махал рукой пустому перрону.

— А вам с кем нужно попрощаться? — спросила Лида.

Миша посмотрел на ветку черёмухи.

— Наверное, с той девушкой, которую я придумал после нашей встречи. Она была идеальной. А вы, к счастью, оказались живой.

— Это комплимент?

— Лучший из тех, что я умею делать.

— Плохо умеете.

— Зато честно.

Они проговорили до самого рассвета. Не о судьбе, не о вечной любви, не о прошлых жизнях. О простых вещах. О работе. О детских страхах. О том, что черёмуха красиво пахнет, но от неё иногда болит голова. О том, что Миша живёт в соседнем районе и всё это время мог встретить её в обычном супермаркете, если бы жизнь была чуть менее театральной.

Когда за окном посветлело, поезд начал замедляться. Проводница постучала в дверь.

— Северная Садовая. Конечная для тех, кто выбирает дальше.

Лида сжала билет в пальцах.

— А если я выйду, я всё забуду?

— То, что нужно забыть, — забудете, — сказала проводница. — То, что нужно найти, останется.

На платформе пахло мокрой травой и утренней черёмухой. Поезд стоял в сером рассвете, уже почти прозрачный. Миша вышел следом за Лидой и на секунду замер, будто сам не верил, что оказался снаружи.

— Вы настоящий? — спросила она.

— Очень надеюсь. У меня в кармане ключи, мокрый паспорт и смена в десять утра.

Лида улыбнулась.

— А ветка?

Он посмотрел на черёмуху в руке.

— Похоже, тоже настоящая.

Поезд за их спинами тихо тронулся. Без гудка. Без прощания. Через несколько секунд на рельсах остался только дождь.

Лида и Миша стояли на пустой платформе — мокрые, невыспавшиеся, немного нелепые. И почему-то счастливые.

— Что теперь? — спросил он.

Она посмотрела на город, который просыпался за деревьями, на заросшие рельсы, на ветку черёмухи в его руке.

— Теперь вы наконец спросите мой номер.

Миша выдохнул с таким облегчением, что она рассмеялась.

— Лида, можно ваш номер?

— Можно, Миша.

Он достал телефон, и это простое современное движение вдруг показалось самым невероятным во всей этой истории. Не поезд. Не разговор с мёртвым. Не станции с невозможными названиями. А то, что после всего у них был утренний город, мокрая платформа и шанс не опоздать второй раз.

Через неделю они встретились не в кафе, не в красивом месте и не при свечах, а у той самой станции. Миша пришёл раньше и стоял под старым навесом с букетом черёмухи, уже немного виноватый.

— Я знаю, от неё может болеть голова, — сказал он вместо приветствия. — Но я не смог придумать ничего честнее.

Лида взяла букет и улыбнулась.

— Тогда будем гулять на расстоянии вытянутой руки.

Они пошли вдоль заброшенных путей, где между шпалами уже поднялась молодая трава, а в лужах отражалось майское небо. Миша рассказывал, как пять лет приходил сюда в грозу и каждый раз чувствовал себя идиотом. Лида слушала и думала, что ей нравится его неловкость. Нравится, что он не пытается выглядеть судьбой. Не говорит громких слов. Не превращает её боль в красивую легенду. Он просто идёт рядом, иногда задевает её плечом, извиняется, потом улыбается так, будто ему самому смешно от собственного счастья.

У старого семафора Лида остановилась. Рельсы уходили в зелёную даль, туда, где поезд уже не появлялся при дневном свете. Миша заметил её взгляд.

— Думаете о нём?

Она поняла, что он имеет в виду Артёма.

— Нет, — сказала она после паузы. — Вернее, думаю, но уже не так. Как о станции, на которой долго стояла, потому что боялась, что дальше ничего нет.

Миша осторожно коснулся её пальцев.

— А дальше?

Лида посмотрела на его руку, на мокрые листья черёмухи, на солнечные пятна после дождя.

— А дальше, кажется, можно идти пешком.

Он рассмеялся тихо, с облегчением, и взял её за руку уже увереннее.

В следующую майскую грозу они снова пришли на Северную Садовую. Поезд не появился. Рельсы блестели под дождём, черёмуха пахла так сильно, что кружилась голова, а Миша держал над ними один зонт, который всё равно плохо спасал от воды. Лида слушала гром, смотрела на пустую платформу и вдруг поняла, что ей больше не хочется заглядывать туда, где ждут недосказанные слова.

— Жаль? — спросил Миша.

Она покачала головой.

— Нет. Мне больше не нужен поезд для тех, кто не успел попрощаться.

— Почему?

Лида повернулась к нему и улыбнулась.

— Потому что теперь я хочу успевать.

Миша хотел что-то ответить, но она сама потянулась к нему и поцеловала его — легко, под майским дождём, рядом с пустыми рельсами и старым навесом, который видел слишком много чужих ожиданий.

На этот раз поезд не пришёл. И это было самым счастливым знаком.

Майская гроза началась так резко, будто небо долго терпело и наконец сорвалось.

Лена стояла у открытого окна в своей маленькой городской квартире, босиком, в старой футболке, с чашкой остывшего чая в руках, и смотрела, как дождь хлещет по сирени во дворе. Ветки метались под ветром, лиловые кисти били по стеклу, воздух пах мокрой землёй, озоном и чем-то таким свежим, что от этого становилось почти больно.

День был тяжёлый. Сначала на работе всё пошло не так, потом мама снова сказала, что Лене “пора определяться”, потом бывший прислал короткое “как ты?”, от которого почему-то стало хуже, чем если бы он молчал. Она не ответила. Просто выключила телефон, положила экраном вниз и долго стояла у окна, пока первая молния не распорола небо над домами.

— Вот бы просто исчезнуть на пару дней, — сказала Лена вслух.

Глупая фраза. Уставшая. Из тех, что говорят в пустую комнату, не ожидая ответа. Но гроза ответила. Гром ударил так близко, что дрогнули стёкла. В комнате погас свет. На секунду всё стало белым — окно, сирень, её собственные руки на подоконнике. Лена успела только отступить назад, зацепилась ногой за плед на полу и упала на диван. А когда открыла глаза, над ней было не потолочное пятно от старой протечки. Над ней шумели деревья.

Она лежала в мокрой траве. Вокруг стоял лес — тёмный, густой, майский, полный запахов, которых в городе не бывает: сырой коры, дыма, трав, прелых листьев, цветов, распустившихся слишком близко к земле. Где-то далеко пели люди. Не радио, не колонка, не телевизор у соседей. Настоящие голоса. Женские, мужские, протяжные, будто песня шла не из горла, а из самой ткани ночи.

Лена села. На ней больше не было футболки. Вместо неё — длинная белая рубаха с вышивкой у ворота, тонкий пояс, босые ноги в мокрой траве. На запястье — красная нитка, завязанная узлом. Волосы распущены и пахнут дымом.

— Нет, — сказала Лена. — Нет-нет-нет. Это сон.

Из кустов вышла девочка лет двенадцати с корзиной трав. Увидела Лену, вскрикнула и выронила корзину.

— Нашли! — закричала она. — Солнечную нашли!

Через несколько минут вокруг Лены уже стояли люди. Женщины в длинных рубахах, мужчины в холщовых штанах, старики, дети. Все смотрели на неё так, будто она упала не с дивана, а прямо с неба.

— Кто вы? — спросила Лена. — Где я?

В толпе зашептались.

— Не помнит.

— От грозы её, видать.

— Ярила привёл.

— Солнечная невеста.

— Какая невеста? — Лена поднялась на ноги и сразу пожалела: земля была холодной, колени дрожали. — Послушайте, мне нужно домой. У вас тут есть… телефон?

Люди отступили.

— Что она просит? — прошептала женщина с седой косой.

— Тель-фон, — повторил мальчишка, как страшное слово.

Лена закрыла глаза. Либо она сошла с ума, либо попала в реконструкторский фестиваль с очень преданными актёрами. Второе было бы приятнее, но вокруг не было ни палаток, ни камер, ни пластиковых стаканчиков, ни людей в пуховиках поверх “исторических” костюмов. Только лес. Дым. Песни. И небо после грозы, тёмное, низкое, настоящее.

Её повели к поселению. Не грубо, но настойчиво. Тропа вывела к широкому полю, где горели костры, стояли деревянные дома с резными наличниками, сушились травы, а на высоком столбе был укреплён круглый солнечный знак, перевитый лентами. В центре поля готовили огромный костёр. Вокруг него девушки плели венки, парни носили дрова, старики раскладывали хлеб, мёд, кувшины.

— Праздник Ярилы, — сказала седая женщина, которая шла рядом. — Завтра на заре солнце выбирает судьбу князю. А сегодня ты пришла.

— Я не приходила, — сказала Лена. — Я вообще дома была.

— У всякого дома разные двери.

Лена хотела ответить, что это не объяснение, но сил спорить уже не было.

Её привели в большой терем на краю поселения. Внутри пахло деревом, горячим воском и травами. На стенах висели шкуры, оружие, вышитые полотна. У окна стоял мужчина. Он обернулся, когда они вошли. Лена сразу поняла: князь. Не потому что на нём была дорогая тёмно-красная одежда с золотым шитьём и широкий пояс. Не потому что у дверей стояли двое вооружённых мужчин. А потому что он держался так, будто привык, что от его молчания зависит слишком многое. Высокий, темноволосый, с резкими скулами и внимательными серыми глазами. Не старый — лет тридцать пять, может, чуть больше. Красивый, но не мягкой красотой. Скорее такой, от которой хочется выпрямить спину и не сказать глупость.

Лена, конечно, сказала:

— Пожалуйста, скажите, что у вас тут снимают кино.

Мужчина нахмурился.

— Что снимают?

Она выдохнула.

— Значит, нет.

Седая женщина поклонилась.

— Княже Всеволод, гроза привела солнечную.

Князь посмотрел на Лену. Долго. Так внимательно, что ей стало неуютно.

— Это не наша девушка, — сказал он наконец.

Лена чуть не бросилась ему на шею от благодарности.

— Да! Вот! Спасибо. Я не ваша. Я вообще не отсюда.

В комнате стало тихо. Князь сделал шаг ближе.

— Откуда ты?

— Из города.

— Какого города?

Лена назвала. Он не узнал. Конечно, не узнал.

— Какого князя город?

— Никакого князя. У нас… мэр.

На лице одного из дружинников появилось выражение человека, который услышал богохульство. Князь поднял руку, останавливая шёпот.

— Имя твоё?

Лена вспомнила все сказки, где имя лучше не отдавать первому встречному. Но князь был не лесной дух, а, видимо, единственный здесь человек, который не собирался немедленно объявлять её избранной.

— Лена.

— Полное?

— Елена.

Он повторил почти беззвучно:

— Елена.

От того, как его голос коснулся её имени, у неё почему-то стало теплее в груди. Нелепо. Совершенно неуместно. Она попала непонятно куда, вокруг древнее княжество, костры и обряды, а она замечает голос незнакомого мужчины.

— Я хочу домой, — сказала она твёрже. — Мне нужно вернуться.

Князь посмотрел на седую женщину.

— Милена, выйди.

— Но княже…

— Выйди.

Когда они остались почти одни — только дружинники у двери, которые старательно смотрели в сторону, — Всеволод подошёл к столу, налил в деревянную чашу воды и протянул Лене.

— Пей.

— Она безопасная?

— Вода?

— Да.

— Пока никто не жаловался.

Она взяла чашу. Пальцы у неё дрожали, и он это заметил, но ничего не сказал. За это Лена была ему благодарна.

— Ты не веришь, что я солнечная невеста, — сказала она после нескольких глотков.

— Нет.

— Почему?

— Потому что солнечную готовят с детства. Она знает песни, знаки, слова у костра. Ты же боишься босиком стоять на полу и просишь странные вещи.

— Телефон.

— Да. Его.

Лена почти улыбнулась.

— А они верят.

— Люди верят в то, что им нужно.

— А им нужно, чтобы я была невестой?

Всеволод отвернулся к окну. За ним горели костры, звучала песня, и небо на востоке уже светлело после грозы.

— Завтра праздник Ярилы. По обычаю солнечная невеста выходит к костру и выбирает князю судьбу.

— Это как?

— Она даёт ему венок. Если венок из дуба — князь идёт на войну. Если из ржи — женится на девушке из союзного рода и укрепляет землю. Если из полыни — отрекается от власти. Если из цветов…

Он замолчал.

— Если из цветов? — спросила Лена.

— Выбирает сердцем.

Она поставила чашу на стол.

— Красиво, конечно. Но я вообще не участвую.

— Уже участвуешь.

— Нет. Я не знаю ваших правил. Я не знаю, где я. Я не знаю, как вернуться домой. И я точно не буду выбирать судьбу мужчине, которого вижу первый раз.

Он посмотрел на неё с чем-то похожим на уважение.

— Разумно.

— Тогда помогите мне.

— Попробую.

Это простое “попробую” прозвучало лучше любых обещаний.

Лену поселили в маленькой комнате при тереме. Ей дали сухую рубаху, шерстяной платок и миску каши с мёдом. Она почти ничего не съела. Сидела у окна и смотрела, как за стенами готовятся к празднику. Девушки смеялись у костра. Парни бросали друг в друга щепки. Старики спорили о приметах. Всё было чужое. И всё же в этом чужом была какая-то живая сила, от которой городская усталость внутри Лены начала понемногу отступать.

Позже пришёл Всеволод. Без дружинников. С плащом в руках.

— Ночь будет холодная.

— Вы всем попаданкам плащи носите?

— Попаданкам?

— Ну… тем, кто попал не туда.

Он чуть склонил голову.

— У нас таких не было.

— Мне повезло быть первой?

— Пока не знаю, повезло ли.

Она взяла плащ. Тяжёлый, тёмный, пахнущий дымом, кожей и ветром. Когда ткань легла на плечи, Лена вдруг почувствовала себя не такой одинокой.

— Спасибо.

Он не ушёл сразу.

— Ты правда из другого времени?

Лена посмотрела на него. За день она уже устала от собственного страха, поэтому ответила честно:

— Похоже на то.

— Там, откуда ты, тоже есть май?

— Есть.

— И грозы?

— Да.

— И женщины там сами выбирают, за кого идти?

Лена усмехнулась.

— Формально — да. А по факту всё равно часто приходится объяснять, почему ты не хочешь того, что всем кажется правильным.

Всеволод долго молчал.

— Значит, мир не сильно изменился.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Вы не хотите, чтобы за вас выбирали?

— Я князь. За меня всегда выбирают так, будто это служит земле. Совет хочет, чтобы я взял в жёны дочь соседнего рода. Волхвы хотят знака. Дружина хочет войны, пока враги слабы. Народ хочет, чтобы я не ошибся.

— А вы?

Он чуть улыбнулся, но улыбка вышла усталой.

— А я давно не думал, чего хочу.

Лене стало странно тихо внутри. Она знала это состояние. Когда все вокруг ждут от тебя удобного решения, а ты уже почти забываешь, что у тебя вообще есть своё.

— Завтра я не буду выбирать вам судьбу, — сказала она.

— Знаю.

— Но если придётся выйти к костру, я могу выбрать так, чтобы никому не навредить?

Всеволод посмотрел на неё.

— Можешь выбрать цветы.

— Сердцем?

— Да.

— А это что значит на практике?

— Что князь сам решит.

Лена фыркнула.

— Какой коварный обряд. Вроде все ждут знака, а знак такой: думай сам.

На этот раз он улыбнулся по-настоящему.

И от этой улыбки ей стало опасно тепло.

Наутро её разбудили до рассвета. Женщины заплели ей волосы, вплели в них жёлтые и белые цветы, надели тонкое светлое платье с красной вышивкой. Лена смотрела на себя в отполированную медную пластину и почти не узнавала. Не городская уставшая женщина с кругами под глазами. Какая-то другая. Живая. Испуганная. Красивая не тем, что нарядили, а тем, что больше не могла спрятаться за привычным “ладно”.

На поле уже собрались люди.

Костёр был огромный. Пока не зажжённый. Вокруг него стояли венки: дубовый, ржаной, полынный и цветочный. Небо на востоке светлело. Над травой лежал туман. Где-то пели жаворонки.

Всеволод стоял у костра в тёмной одежде. Спокойный. Суровый. Только когда Лена подошла ближе, она заметила, как напряжены его руки.

— Боишься? — тихо спросил он, не глядя на неё.

— Очень.

— Я тоже.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Правда?

— Князья тоже люди. Это редко удобно, но так есть.

Лена неожиданно рассмеялась. Тихо, почти незаметно. Он взглянул на неё, и на несколько секунд весь шум вокруг отступил.

Волхв поднял руки и начал говорить о солнце, земле, крови рода, судьбе князя и воле Ярилы. Лена почти не понимала половину слов. Но смысл был ясен: сейчас она должна взять один венок и подать Всеволоду.

Дуб — война.

Рожь — брак по расчёту.

Полынь — отречение.

Цветы — свобода выбора.

Лена подошла к венкам.

И вдруг увидела пятый.

Он лежал чуть в стороне, в траве. Маленький, почти незаметный, из сирени и майских трав. Его не было раньше. Лена была уверена. Цветы в нём были влажные, будто только что после грозы.

Она наклонилась.

За спиной зашептались.

— Не тот.

— Его нельзя.

— Это венок дороги.

— Он не для князя.

Лена взяла венок.

Волхв побледнел.

— Девица, положи.

— Почему?

— Венок дороги отдаёт судьбу не земле и не роду. Он ведёт туда, куда сердце боится.

Лена посмотрела на Всеволода.

Он стоял неподвижно, но глаза у него изменились. Он понял раньше других.

— Если я дам вам этот венок, что будет? — спросила она.

— Не знаю, — сказал он.

— Опять честно.

— Ты просила.

Она подошла к нему. Сердце билось так сильно, что она слышала его в ушах.

— Я не могу выбрать за вас. Ни войну, ни женитьбу, ни власть, ни отказ от неё.

— Знаю.

— Но могу выбрать дорогу. Если вы сами захотите по ней пойти.

Он смотрел на неё так, будто все эти годы стоял у костра именно ради этих слов, хотя ещё вчера не знал о её существовании.

— Елена, — сказал он тихо, — если ты отдашь мне этот венок, дорога может забрать тебя обратно.

У неё перехватило дыхание.

— Домой?

— Возможно.

Она должна была обрадоваться. Её квартира, телефон, работа, нормальная одежда, горячий душ, привычный мир — всё это было там. За одной дорогой, за одним венком.

Но она смотрела на Всеволода и вдруг понимала: домой — это не всегда туда, откуда пришла. Иногда домой — это место, где рядом с тобой впервые не решают за тебя.

— А вас? — спросила она.

— Меня — туда, куда выберу сам.

— И что вы выберете?

Он не ответил сразу. Потом поднял руку и накрыл её пальцы на венке. Не забрал. Не сжал. Просто коснулся, оставляя ей возможность отпустить.

— Я выберу не войну. Не брак по совету. Не отречение от того, за что отвечаю. Я выберу править так, чтобы не прятаться за волхвов и знаки.

— Хороший выбор.

— А ещё, если дорога позволит, я выберу найти тебя.

Лена почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

— В моём мире?

— В любом, куда ты уйдёшь.

— Это звучит самонадеянно.

— Я князь. Мне положено иногда быть самонадеянным.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Только иногда?

— С тобой, думаю, придётся реже.

Волхв что-то говорил, люди шумели, солнце поднималось над лесом. Но Лена слышала только голос Всеволода и чувствовала его тёплые пальцы поверх своих.

Она отдала ему венок.

В этот миг костёр вспыхнул сам. Не страшно, не с грохотом — светло, ровно, будто солнце на секунду спустилось в сухие ветки. Ветер поднял с земли цветы, закружил вокруг них, и всё поле стало золотым.

Лена успела увидеть лицо Всеволода. Он шагнул к ней, схватил за руку.

— Не отпускай, — сказал он.

— Я не…

Мир сорвался.

Снова был гром. Свет. Запах мокрой сирени.

Лена открыла глаза на своём диване.

В комнате было темно. За окном шумел дождь. Телефон лежал экраном вниз. На ней была старая футболка. На запястье — красная нитка.

Она резко села.

— Нет.

Тишина.

Она вскочила, бросилась к окну. Во дворе всё было по-прежнему: мокрые машины, сирень, фонарь, подъездная дорожка. Никакого костра. Никакого поля. Никакого князя.

Только на подоконнике лежал маленький венок из сирени и майских трав.

Лена взяла его дрожащими руками.

Следующие два дня она ходила как во сне. Не отвечала бывшему. На работе делала всё на автомате. Несколько раз ловила себя на том, что трогает красную нитку на запястье. К вечеру второго дня она поняла, что больше не может просто ждать. Если всё это было безумием — пусть. Но в этом безумии она впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Она поехала за город, туда, где за старым посёлком начинались поля и лес. Не знала зачем. Просто увидела в интернете, что там есть этнографический праздник Ярилова дня для туристов, и купила билет на электричку почти не думая.

Праздник оказался шумным и немного смешным: палатки с мёдом, мастер-классы по венкам, мужчины в слишком новых льняных рубахах, дети с деревянными мечами. Лена ходила между людьми и чувствовала себя глупо. Конечно, он не мог быть здесь. Конечно, князья из другого времени не появляются между лавкой с пряниками и сценой, где ведущий в микрофон объявляет конкурс хороводов.

Она уже собиралась уходить, когда началась гроза. Лёгкая, майская. Сначала ветер, потом первые крупные капли. Люди побежали под навесы. Лена осталась у старого дуба на краю поля. И увидела мужчину. Он стоял у опушки, в простой тёмной рубашке, мокрые волосы падали на лоб, в руке — венок из сирени и трав. Не князь в дорогой одежде. Не сон. Обычный мужчина, растерянный, живой, слишком настоящий.

Всеволод.

Лена сделала шаг. Потом ещё один. Он тоже пошёл к ней. Они остановились почти вплотную, под дождём, среди запаха травы, дыма и мокрой сирени.

— Нашёл, — сказал он.

Голос был тот же. Низкий. Тихий. Её.

Лена засмеялась и заплакала одновременно.

— Долго шли, князь?

Он посмотрел вокруг — на палатки, людей, пластиковые стаканчики, сцену с колонками — и нахмурился.

— Твой мир очень шумный.

— Привыкнете.

— Это приказ?

— Предложение.

Он улыбнулся. Осторожно, будто ещё не до конца верил, что может.

— Я принял венок дороги, — сказал он. — Костёр открыл путь только на один шаг: либо вернуть тебя обратно, либо позволить мне пройти за тобой.

Лена замерла.

— И вы выбрали пройти?

— Да.

— А назад?

Всеволод посмотрел туда, где за дождём темнел лес.

— Назад была бы дорога, если бы я отпустил венок до рассвета. Но я не отпустил.

— Почему?

Он перевёл взгляд на неё.

— Потому что впервые выбрал не то, что от меня ждали. А то, к чему сам хотел прийти.

Лена молчала, чувствуя, как дождь стекает по волосам и холодит плечи.

— Значит, вы остались здесь? — спросила она тихо.

— Если ты не прогонишь. Я не пришёл требовать место в твоей жизни, Елена. Я только дошёл до твоего мира. Дальше — как ты скажешь.

Это было так просто, что у неё опять перехватило дыхание.

Он не сказал “ради тебя”. Не сказал “навсегда”. Не положил к её ногам княжество, судьбу и красивые невозможные обещания. Просто стоял под майским дождём, в чужом для себя мире, и ждал её ответа. Лена подняла руку и коснулась его щеки. Осторожно, будто проверяла, не исчезнет ли он от её прикосновения. Не исчез. Его кожа была тёплой, настоящей, влажной от дождя.

— А княжество? — спросила она.

— Там выберут нового князя.

— А если пожалеете?

— Спрошу себя через год.

— А сейчас?

Он накрыл её ладонь своей.

— Сейчас я рад, что ты не молчишь.

Она сама шагнула ближе.

Их первый поцелуй случился под грозой, у старого дуба, среди бегущих людей и мокрых трав. Он был осторожным, почти вопросом. Потом теплее. Ближе. Лена закрыла глаза и почувствовала, как его пальцы бережно сжимают её руку, будто он всё ещё помнит: её нельзя брать силой, можно только идти рядом. Когда дождь стих, они сидели под навесом с двумя стаканчиками горячего чая. Всеволод серьёзно рассматривал бумажный стаканчик, как княжескую грамоту.

— Из чего это сделано?

— Из бумаги.

— И в это наливают кипяток?

— Да.

— Твой мир безумен.

— Вы ещё метро не видели.

Он посмотрел на неё с подозрением.

— Это зверь?

Лена рассмеялась так громко, что на них обернулись. Всеволод смотрел на неё и улыбался. Не как князь. Не как человек, который несёт на себе чужую судьбу. Просто как мужчина, который дошёл через грозу и время к женщине, с которой ему впервые захотелось не править, не сражаться, не выполнять долг, а учиться жить.

Позже, уже вечером, они шли к станции. Дождь закончился, небо очистилось, над полями поднимался пар. Лена держала его за руку и объясняла, что такое электричка, паспорт, работа, квартира и почему в магазине нельзя просто взять хлеб, даже если ты князь. Всеволод слушал внимательно.

— Я многого не знаю, — сказал он.

— Я тоже.

— Но ты не боишься?

Лена посмотрела на него. На мокрые тёмные волосы, на серьёзные глаза, на венок из сирени, который он всё ещё держал, будто это была самая важная вещь в новом мире.

— Боюсь.

Он остановился.

— Тогда почему улыбаешься?

Она переплела их пальцы крепче.

— Потому что на этот раз я сама выбрала дорогу.

Он поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы — легко, бережно, почти невесомо. И всё равно у Лены по коже прошли мурашки.

— Тогда я пойду рядом, — сказал он.

Электричка подошла через десять минут. Двери открылись с резким писком. Всеволод напрягся.

— Это точно не зверь?

— Почти точно.

— Ты смеёшься надо мной?

— Немного.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Мне нравится, когда ты смеёшься.

Лена вошла первой и протянула ему руку. Он взял её без колебания.

За окнами проплывали мокрые поля, майские леса, маленькие станции, где пахло дождём и цветущими садами. Всеволод сидел рядом, слишком прямой для электрички, слишком чужой для современного мира и почему-то самый настоящий из всех, кого Лена знала.

Она положила голову ему на плечо. Он замер на секунду, потом осторожно накрыл её руку своей.

— У вас в мире так можно? — спросил он тихо.

Лена улыбнулась, не открывая глаз.

— Если оба хотят — можно.

— Тогда хорошо.

За окном вечер медленно становился синим. В мокром стекле отражались их лица: девушка из города, которая однажды попросила грозу исчезнуть на пару дней, и князь Ярилова дня, который не поверил в чудо, пока чудо не назвало себя Еленой.

На её запястье красная нитка больше не жгла кожу. Просто грела. А в его ладони лежал майский венок — уже не знак обряда, не выбор княжеской судьбы, а начало дороги, которую они теперь собирались проходить вместе.