Полынь для незваного жениха⁠⁠

В Майскую ночь ведьмам нельзя было плести венки для себя.

Так говорила бабка Аграфена, когда Марья ещё была маленькой, босой, с вечно исцарапанными коленями и травами в подоле. Говорила строго, но не зло, сидя на лавке у печи и перебирая сухие стебли зверобоя, мяты, душицы.

— Чужую долю сплести можно, — говорила она. — Свою — не тронь. Особенно в мае. Май ласковый только с виду. Он кого любит, того и путает.

Марья тогда смеялась. Ей казалось, бабка просто не хочет, чтобы она портила хорошие травы. Потом выросла и поняла: в ведьмином доме запреты редко бывают просто запретами. Чаще это следы чужих ошибок, о которых никто уже не хочет рассказывать вслух.

К двадцати пяти годам Марья знала травы лучше, чем людей. Люди приходили к ней за отварами, за заговорами от испуга, за ниткой на запястье, за солью от дурного глаза, за словом, которое нельзя сказать соседке напрямую. Благодарили осторожно. За спиной крестились или плевали через плечо. В глаза называли Марью “девкой знающей”, а между собой — ведьмой. Она не обижалась. Ведьмой так ведьмой. Лишь бы не мешали жить.

Дом ей достался после бабки: тёмный, старый, на краю деревни, почти у самого леса. У калитки росла сирень, под окнами — мята, полынь, барвинок и белые ромашки. Внутри пахло воском, сухими травами и дымом. На стенах висели пучки зверобоя, крапивы, любистка, полыни. Только к полыни Марья всегда относилась осторожно.

Полынь была травой горькой. Защитной. Правдивой. Её клали там, где нужно было отвести чужое зло, но в майские свадебные венки незамужним ведьмам вплетать её запрещалось.

— Полынь жениха зовёт, — говорила бабка. — Не того, что сватов прислал. А того, кого судьба забыла отпустить. Позовёшь — потом не спрашивай, почему сердце болит.

Марья не собиралась никого звать.

В тот майский день к ней пришла Дарья, дочь мельника. Румяная, заплаканная, в дорогом сарафане и с золотой лентой в косе. Через три дня у Дарьи была свадьба с Саввой, сыном старосты. Вся деревня говорила: удача, хороший жених, крепкий дом, мука своя, лошади свои. Дарья говорила мало. Смотрела в пол и теребила край рукава.

— Венок мне нужен, Марьюшка, — сказала она. — Обережный. Чтоб дурное не пристало.

Марья посмотрела на неё внимательнее.

— От дурного человека или от дурной мысли?

Дарья подняла глаза и сразу отвела.

— Не спрашивай.

— Если не спрошу, сплету не то.

— Тогда от страха, — шепнула Дарья. — Сплети от страха.

Марья не стала давить. Люди часто приходили к ведьме не за чудом, а за тем, чтобы кто-то наконец понял без лишних слов. Она достала лён, красную нить, белые цветы, листья берёзы, немного мяты для мягкости, зверобой для силы. Дарья сидела у окна и молчала. За стеклом шумел майский дождь, сирень качалась у калитки, и в воздухе стояло тревожное тепло, как перед грозой.

Марья плела быстро, привычно, но мысли всё время уходили в сторону. Её раздражала эта свадьба. Не потому что Дарья выходила замуж. Пусть бы выходила, если хотела. Но во взгляде у неё было не предсвадебное волнение, а то глухое, тяжёлое согласие, с которым девки иногда шли не под венец, а к чужой воле.

— Ты его любишь? — спросила Марья тихо.

Дарья вздрогнула.

— Савва хороший.

— Я не это спросила.

— Хороших надо брать, пока дают, — сказала Дарья чужими словами. — Любовь потом придёт.

Марья усмехнулась без радости.

— Любовь не коза, чтобы её за верёвку привести.

Дарья вдруг заплакала. Беззвучно, отвернувшись к окну.

Марья сжала венок в руках сильнее, чем нужно. И в этот самый миг пальцы сами потянулись к травам на столе. Она взяла тонкую серебристую веточку, вплела в венок между мятой и берёзовым листом — и только потом поняла.

Полынь.

В комнате сразу стало тихо. Не просто тише. Так, будто дом задержал дыхание.

Марья замерла. Дарья, не заметив, вытерла глаза ладонью.

— Что случилось?

— Ничего.

Голос прозвучал неубедительно. Марья попыталась вытащить полынь, но стебель будто врос в плетение. Ни порвать, ни сдвинуть. У неё похолодели пальцы.

Бабкин голос всплыл в памяти ясно, будто старуха стояла рядом: “Позовёшь — потом не спрашивай”.

— Марья?

Она подняла глаза на Дарью.

— Этот венок лучше не брать.

— Почему?

— Не вышел.

— Но мне больше не к кому идти.

Дарья сказала это так тихо, что Марья не смогла отказать. Только перевязала венок красной нитью крепче обычного, провела ладонью над травами и сказала:

— Наденешь его только утром. До рассвета не трогай. И если ночью кто-то позовёт — не отвечай.

Дарья побледнела.

— Кто позовёт?

— Лучше бы никто.

Когда девушка ушла, Марья долго стояла посреди избы, глядя на стол. За окном дождь закончился, но небо оставалось низким. Сирень пахла слишком густо, почти душно. Полынь на стене чуть покачивалась, хотя ветра не было.

Вечером деревня ушла к майским кострам. На лугу пели, водили хороводы, прыгали через огонь, смеялись так громко, будто смехом можно было отогнать всё тёмное. Марья не пошла. Ведьм на такие праздники звали только тогда, когда что-то случалось. В обычное веселье их присутствие портило людям настроение.

Она закрыла дверь на засов, поставила у порога миску с солью, у окна — свечу, на стол — железный нож, как учила бабка. Не от человека. От сна.

Потому что если полынь кого-то позвала, он придёт не дорогой.

Он придёт через сон.

К полуночи Марья задремала у стола, положив голову на руки.

Ей приснился луг. Не тот, где гуляла деревня, а другой: широкий, серебряный, залитый лунным светом. Трава доходила до колен и пахла полынью так сильно, что горчило на языке. Посреди луга стоял мужчина.

Высокий, темноволосый, в старинной белой рубахе, перевязанной тёмным поясом. Волосы влажные, будто он только что вышел из реки. Лицо красивое, но не спокойное — усталое, настороженное, с тенью давней боли в глазах. На его шее лежала тонкая зелёная нить, словно след от венка. В руках он держал веточку полыни.

Марья сразу поняла: это он. Тот, кого звали. Тот, кого нельзя было звать.

— Ты не Дарья, — сказал мужчина.

Голос у него был низкий, немного хриплый. Живой. Слишком живой для сна.

— Нет, — ответила Марья. — И это хорошо для Дарьи.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты вплела полынь.

— Случайно.

— В Майскую ночь случайно даже трава не падает.

— Не начинай говорить как старый леший. Я и без тебя знаю, что натворила.

В уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Ведьма.

— Да.

— Незамужняя?

— Тебе какое дело?

Он не ответил. Только сделал шаг ближе, и трава вокруг него легла под невидимым ветром.

— Большое.

Марья хотела проснуться. Сжала пальцы, попыталась вспомнить собственную избу, свечу, нож на столе. Но сон держал крепко. Серебряный луг, горький запах полыни, мужской взгляд — всё было слишком настоящим.

— Кто ты? — спросила она.

— Не помню.

— Удобно.

— Имя забрали вместе с дорогой.

— Кто забрал?

Он посмотрел куда-то за её плечо. Там, вдалеке, темнел старый свадебный стол. Пустой. С белой скатертью, которую ветер не мог сдвинуть.

— Та, что сплела первый венок.

Марья почувствовала неприятный холод между лопаток.

— Ведьма?

— Твоя кровь.

Она замолчала.

— Моя бабка?

— Нет. До неё. Давно. Мне сказали: назовёт имя та, что вплетёт полынь не для себя, но сердцем заденет свою судьбу. Тогда я выйду из сна.

Марья нервно рассмеялась.

— Прекрасно. Значит, мне надо назвать имя мужчины, который сам его не помнит.

— До рассвета.

— А если не назову?

Он посмотрел на свои руки. На пальцах у него уже проступали тонкие зелёные прожилки, словно трава прорастала сквозь кожу.

— Исчезну.

Марья хотела сказать что-то злое. Что он не первый и не последний сон, что ведьмы не обязаны спасать каждого красивого незнакомца, который пришёл среди ночи и смотрит так, будто у него в груди разбитая дорога. Но слова не вышли. Потому что он не просил жалости. И не пытался очаровать.

Просто стоял в полынном лугу, уже наполовину принадлежащий рассвету, и ждал, как ждут не спасения даже, а честного ответа: успеют его вспомнить или нет.

— Почему я? — спросила она тише.

— Потому что ты вплела полынь не из зависти. Не из злости. Из боли за другую женщину.

— Это не любовь.

— Нет. Но близко к правде. А меня держит только правда.

Марья проснулась резко.

Свеча у окна почти догорела. В избе было темно и холодно. На столе лежала веточка полыни — свежая, влажная от росы.

Марья поднялась.

— Бабка, — сказала она в пустоту. — Если это твои родовые тайны, я обижусь.

Ответа не было. Только с полки упала старая связка ключей.

Марья взяла свечу и полезла в сундук, где хранились бабкины тетради. Травники, заговоры, записи о родах, болезнях, свадьбах, похоронах. Почерк у Аграфены был строгий, острый, почти сердитый. Марья листала быстро, пока не нашла тонкую тетрадь в серой обложке. На первой странице было написано:

О полынном женихе не говорить девкам до времени.

— Замечательно, — прошептала Марья. — Очень вовремя.

История оказалась старой.

Когда-то, лет сто назад, в их роду была ведьма по имени Олена. Сильная, гордая, не терпевшая отказа. Она полюбила парня из соседнего села — Мирана. Тот любил другую, девушку простую, не ведьму. На майскую свадьбу Олена сплела обережный венок и вплела туда полынь, чтобы “разбудить правду”. Правда проснулась страшная: жених в ночь перед свадьбой пришёл к ведьме, но не из любви, а чтобы просить снять заклятие с невесты. Олена в гневе назвала его своим полынным женихом и спрятала его имя между травой и сном.

С тех пор он приходил только к той ведьме, что случайно вплетала полынь в чужой свадебный венок. Но никто не называл его настоящего имени до рассвета. Кто боялся. Кто не верил. Кто хотел оставить себе.

Марья читала и всё сильнее злилась.

— Конечно, — сказала она. — Мужчина не выбрал ведьму, так ведьма решила испортить всем жизнь. Очень зрелый поступок.

В конце тетради была приписка бабкиным почерком:

Если явится — не жалей. Жалость держит. Не желай. Желание путает. Имя ищи не в книгах, а там, где он был человеком.

Марья захлопнула тетрадь.

До рассвета оставалось несколько часов.

Она накинула платок, сунула в карман нож, взяла свечу в закрытом фонаре и вышла в ночь. Деревня всё ещё гуляла у костров, но песни стали тише, протяжнее. Свадебный дом Дарьи стоял в центре, украшенный лентами и зелёными ветками. У ворот никого не было.

Марья вошла во двор без стука. Дарья сидела на крыльце, прижимая к груди венок.

— Ты надела? — спросила Марья.

— Нет. Как ты сказала. Но он шепчет.

— Что?

Дарья подняла заплаканные глаза.

— Что я не должна выходить за Савву. Что у меня есть право сказать нет. Это ты сделала?

Марья села рядом.

— Нет. Это, похоже, правда проснулась.

Дарья всхлипнула.

— Я люблю другого.

— Живого?

— Да.

— Свободного?

— Да.

— Он тебя любит?

Дарья кивнула и закрыла лицо руками. Марья выдохнула.

— Тогда завтра не надевай венок и не иди к Савве.

— Отец убьёт.

— Не убьёт. Я утром приду поговорить.

Дарья посмотрела на неё испуганно.

— Ведьмой напугаешь?

— Если придётся.

Венок в руках Дарьи вдруг дрогнул. Из него выпала тонкая веточка полыни и легла Марье на ладонь.

Дарья этого будто не увидела.

— Марья… там, во сне, кто-то сказал имя. Но я не запомнила.

— Какое?

— Не знаю. На “М”… или “Р”. Голос был как вода по камням.

Миран, подумала Марья. Но в груди почему-то кольнуло: это было имя из тетради, имя из истории. А настоящее имя могло быть другим. Тем, которое принадлежало не проклятию, а человеку.

Она пошла дальше — к старому кладбищу за рекой, где стояли покосившиеся кресты и деревянные столбики с вырезанными солнечными знаками. Там хоронили до того, как деревня стала такой, какой была сейчас. Бабка говорила: если ищешь имя — иди туда, где его однажды плакали.

У самой реки туман лежал низко. Марья шла босиком по мокрой траве — сама не помнила, когда успела сбросить обувь. Полынь в ладони грела кожу, хотя должна была холодить.

У старого камня она увидела его. Не во сне. Наяву.

Мужчина стоял у воды, прозрачный по краям, но всё ещё живой в середине — тёмные волосы, белая рубаха, усталые глаза. Вокруг его ног трава серебрилась от инея, хотя ночь была майская.

— Ты вышел, — прошептала Марья.

— Ненадолго.

Она подошла ближе.

— Тебя звали Мираном?

Он закрыл глаза, будто имя ударило его болью.

— Так меня записали в её проклятии.

— Но не так звали?

— Не помню.

Марья выругалась вполголоса.

Он слабо улыбнулся.

— Ведьмам можно?

— Ведьмам иногда нужно.

Она стала искать. На старых столбиках, на камнях, на трухлявых дощечках. Имена стёрлись, ушли в мох, расползлись от дождей. Мужчина стоял рядом и с каждым мгновением становился всё прозрачнее.

— Расскажи хоть что-нибудь, — сказала она. — Где жил? Кто мать? Что любил?

— Реку, — ответил он. — Лошадей. Хлеб с солью после дороги. Девушку, которая смеялась, когда злилась.

— Невесту?

Он молчал.

— Ты её любил?

— Да.

Марья почему-то почувствовала укол ревности. Нелепой, глупой, совершенно неуместной. Он был чужим женихом из старого проклятия. Мужчиной, которого она знала одну ночь. Сном с мокрыми волосами и глазами, которые слишком долго ждали.

— Тогда почему пришёл ко мне? — спросила она резче, чем хотела.

Он посмотрел на неё.

— Потому что ты позвала.

— Случайно.

— Может быть.

— И если я назову имя, ты пойдёшь к ней?

— Она давно умерла.

Марья замолчала.

— Тогда куда?

Он опустил глаза на реку.

— Не знаю. Может, туда, где люди уходят, когда их отпускают.

Ей стало холодно.

Вот он — правильный ответ. Найти имя. Назвать. Отпустить. Не жалеть, не желать, не держать.

Но когда он чуть пошатнулся, Марья шагнула вперёд и поймала его за руку. Пальцы оказались тёплыми. Не как у призрака. Не как у сна. Как у живого мужчины.

Они оба замерли.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Да.

— Так не должно быть.

— В моей жизни многое не должно быть, но происходит.

Он не отнял руки. И она не отпустила.

Между ними стоял туман, река, сто лет чужой боли и какая-то новая тишина, от которой у Марьи сбивалось дыхание. Ей хотелось прикрикнуть на себя, вспомнить бабкины слова, сделать шаг назад. Но его ладонь была в её ладони, и весь май вокруг будто слушал.

— Марья, — сказал он.

Она вздрогнула.

— Я тебе не называла имя.

— Нет. Но я вспомнил твоё из сна.

— Нечестно.

— Я ведь не ведьма. Мне можно.

Она невольно улыбнулась. Он тоже улыбнулся — впервые не тенью, а почти по-человечески. И от этой улыбки у Марьи по коже прошли мурашки.

Рассвет начал светлеть за лесом. Мужчина побледнел.

— Уходи, — сказал он. — Если будешь держать, тебе станет больно.

— Мне уже не нравится, когда за меня решают.

— Я не решаю. Я прошу.

— Тогда я отказываю.

Марья снова стала искать. Быстрее, злее. Переворачивала мокрые травы, стирала мох с камней, шептала старые ведьмины слова, которые открывали забытое. Полынь в её руке вдруг рассыпалась серебристой пылью и легла на землю тонкой дорожкой — к самому старому дереву у реки.

На коре были вырезаны два имени. Олена. И рядом — почти стёртое, но всё ещё живое: Радомир.

Марья обернулась. Мужчина стоял совсем близко. Его глаза изменились.

— Радомир, — сказала она.

Воздух дрогнул. Река вспыхнула бледным золотом. Туман поднялся, как занавес. Где-то далеко, на лугу, крикнул первый петух.

Мужчина резко вдохнул, будто до этого сто лет не дышал. Зелёные прожилки исчезли с его рук. Рубаха перестала светиться. Он стал тяжелее, плотнее, настоящей тенью на мокрой траве.

Марья сделала шаг к нему.

— Радомир.

Он посмотрел на неё так, будто слышал собственное имя впервые и всю жизнь одновременно.

— Марья.

Она хотела сказать: “Теперь ты свободен”. Хотела звучать спокойно, правильно, по-ведьмински. Но он вдруг пошатнулся, и она снова схватила его за руку.

— Ты уходишь? — спросила она.

Он медленно покачал головой.

— Не знаю.

— Опять не знаешь?

— Я только что вспомнил, как меня зовут. Дай мне немного времени на остальное.

Она рассмеялась. Тихо, дрожаще, почти со слезами. Радомир смотрел на неё, и в его взгляде больше не было сна. Была усталость. Благодарность. Осторожность. И что-то ещё — очень живое, очень тёплое, от чего Марье захотелось спрятать лицо и одновременно подойти ближе.

— Я должен спросить, — сказал он.

— Что?

— Ты назвала имя, чтобы отпустить меня. Или чтобы оставить?

Марья сглотнула.

Вот он, настоящий ведьмин запрет. Не полынь. Не венок. Не сон. Не врать себе.

— Я не хочу держать тебя, — сказала она. — Ни жалостью, ни заклятием, ни тем, что спасла.

Он молча ждал.

— Но если ты останешься сам… я не прогоню.

Радомир поднял её руку. Медленно, так, чтобы она успела отнять, если захочет. Она не отняла.

Он поцеловал её пальцы — легко, бережно, почти невесомо. Не как жених, которому она что-то должна. Не как сон, которому нужен ответ до рассвета. Как мужчина, который вернулся к жизни и боялся сделать первое движение слишком резким.

У Марьи перехватило дыхание.

— Ведьмам можно такое? — спросил он тихо.

— Ведьмам многое можно.

— А тебе?

Она посмотрела на него, на реку, на светлеющий лес, на полынную пыль у их ног.

— Мне, кажется, пора научиться.

На свадьбу Дарья не пошла.

Утром в деревне был шум, крик, спор, плач матери, злое лицо старосты и Савва, который больше возмущался потерянным пиром, чем невестой. Марья пришла в самый разгар, поставила на стол тот самый венок и сказала:

— Нельзя венчать девушку, если оберег всю ночь шептал “нет”.

Спорить с ведьмой в день, когда венок сам почернел от края до края, никто не решился. Дарья к вечеру ушла к своему любимому — не тайком, а через главную улицу. Бледная, испуганная, но с поднятой головой.

А Радомир остался в доме Марьи.

Сначала все думали, что он дальний родственник. Потом — что странник. Потом привыкли не спрашивать. В деревне вообще быстро привыкают к тому, что выгоднее не трогать.

Он учился жить заново. Первые дни долго смотрел на свои руки, будто не верил, что они могут держать чашку, колоть дрова, открывать дверь. Марья показывала ему, где лежит топор, как не перепутать сушёную мяту с крапивой, почему нельзя трогать её тетради без спроса и почему кота лучше не называть “маленьким лесным бесом”, даже если очень похоже.

Кот Радомира невзлюбил, но терпел.

Радомир был спокойным. Иногда слишком. Вечерами садился у порога и смотрел на дорогу, будто проверял, не исчезнет ли она снова. Марья не мешала. Только ставила рядом кружку чая. Он всегда благодарил так серьёзно, что ей хотелось улыбаться.

Между ними не было быстрых обещаний. Не было “судьба решила” и “теперь ты мой”. Марья бы такого не вынесла. Радомир, кажется, тоже.

Но однажды, уже после Троицы, он остался помогать ей развешивать травы под потолком. Сухая полынь колола пальцы, мята пахла сладко, за окном гремела далёкая гроза. Марья потянулась за пучком, оступилась с лавки, и Радомир поймал её за талию.

Не впервые коснулся. Но впервые они оба не сделали вид, что это случайность.

Марья стояла слишком близко, ладони упирались ему в плечи. Радомир не отпускал, но и не прижимал сильнее. Просто ждал. У него была удивительная способность ждать так, что Марье не хотелось защищаться.

— Я не твоя полынная невеста, — сказала она тихо.

— Знаю.

— И не награда за сто лет сна.

— Знаю.

— И я могу быть злой.

— Замечал.

Она прищурилась.

— Ты сейчас должен был сказать что-нибудь нежное.

— Я хотел сказать правду.

— И какая правда?

Он коснулся взглядом её лица — осторожно, почти нежнее, чем рукой.

— Когда ты злишься, мне меньше страшно, что я сплю.

Марья замолчала.

Вот так он и делал: не говорил красивостей, а попадал прямо туда, где у неё было мягко и незащищённо.

— Радомир…

— Я здесь, — сказал он. — Не из-за заклятия. Не из-за долга. Не потому, что ты назвала имя. Я здесь, потому что хочу встречать утро в этом доме. С тобой. Если позволишь.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, сильное, пугающее. Не чары. Не ведьмин зов. Просто желание больше не отступать.

— А если я не знаю, как это делается? — спросила она.

— Что?

— Когда кто-то остаётся.

Радомир чуть улыбнулся.

— Я тоже не знаю. Будем учиться.

— Медленно?

— Как скажешь.

— Без клятв на крови?

— Желательно.

— Без полыни в свадебном венке?

— Особенно без неё.

Марья рассмеялась, и он тоже улыбнулся. Потом она сама поднялась на цыпочки и коснулась его губ. Легко. Почти вопросом. Радомир ответил так же осторожно, но у неё всё равно закружилась голова — не от страха, не от магии, а от простой невозможной мысли: он живой. Он здесь. И он не исчезает.

За окном начался дождь. Капли застучали по крыше, сирень у калитки зашумела, в доме запахло мятой, воском и мокрым маем.

Полынь под потолком тихо качнулась.

Марья отстранилась первой, но недалеко. Радомир всё ещё держал её за руку.

— Ты нарушила ведьмин запрет, — сказал он.

— Какой именно? У нас их много.

— Полюбила того, кого сама призвала.

Марья посмотрела на него с притворной строгостью.

— Во-первых, не призвала, а случайно вплела. Во-вторых, я ещё ничего не подтверждала.

— Конечно.

— И не улыбайся так.

— Как?

— Будто уже знаешь.

Радомир поднёс её пальцы к губам и поцеловал — всё так же бережно, как тогда у реки.

— Я подожду, пока ты сама скажешь.

Марья хотела ответить колко, но не смогла. Только положила лоб ему на плечо и закрыла глаза.

Иногда май действительно путал. Иногда ошибочная веточка полыни звала того, кого нельзя было звать. Иногда старое проклятие открывало не беду, а дверь.

А иногда ведьма, которая всю жизнь плела чужие обереги, впервые оставляла один для себя.

Не свадебный. Не полынный. Просто маленький венок из мяты, сирени и белых цветов — на подоконнике, рядом с двумя чашками утреннего чая.