Ничего не может нас спасти⁠⁠

Продолжение первой части про то, как мы собрали группу и написали песню, которая никому не понравилась.

---

До того, как я написал песню, ставшую одновременно и девизом нашей группы и Титаником нашего социального положения, я создал парочку «шедевров». Сначала это был нецензурный пересказ Евгения Онегина. Но он, как ни странно, всем зашёл, особенно в курилке и среди студентов железнодорожной шараги, с которыми я тусил на заброшенной школе в течение летних каникул.

Песня состояла из четырёх аккордов, два из которых я не мог назвать, но играл, потому что в нетрезвом виде мне их показал отчим. Знал только то, что один из них — барре.

Я долбил по струнам медиатором, вырезанным из пластика просроченного социального абонемента на метро, и орал во всю голосину: «История, хорошо известная нам… Онегин-шалунишка и светский срам!» Народ, глотая из пластиковых стаканов водку, перемешанную с апельсиновым соком, аплодировал мне, сидя на корточках, так как стоять они уже были не в состоянии. Какое-то время все называют меня Пушкиным.

Чуть позже я понял, что панковать я не сильно хочу, и надо писать песни на английском языке, так как почти всё, что я слушал, было на нём. Смысла песен я вообще не понимал, но решил попробовать что-нибудь написать. Самонадеянный какой.

Иду я однажды от метро «Коломенская» домой после колледжа и вдруг меня одолевает приступ фантазии: я смотрю вверх и представляю, как небо трескается на кусочки, а затем обваливается, как старая штукатурка. Не знаю, какого хрена, но мне приходит в голову мысль: надо написать об этом песню.

Так рождается «The sky is falling».

Ещё четыре аккорда, гугл-переводчик, и вот: готово! Заливаю текст белым шрифтом на какую-то картинку из интернета с мужиком под дождём, печатаю на старом принтере, тратя почти всю краску из картриджей (отчего в этот же день получаю люлей от мамы), вклеиваю в свой «блокнот творческого человека».

Именно с этой песней я гордо заявляюсь на нашу первую репетицию.

Лиза, наша вокалистка, скрипачка и, как мы недавно решили, басистка, спрашивает:

— А какая тональность?

Я отвечаю:

— Тональность-х*яльность. Я вообще в этом не шарю.

— Ты чо, дурной?

— Я правда не знаю.

— Ладно… Покажи, как ты играешь, я подберу ноты.

Антон, постукивая пальцами по малому барабану (название мы выяснили, когда собирали установку), почти шёпотом спрашивает:

— А мне-то чего играть?

— Антон. Ну… Типа… Тух-тух-тыщ… И по тарелкам не забывай долбить. Я же тебя учил. Давай, бро, я в тебя верю.

Пытаемся играть. Выходит полный провал. Я, в отличие от Лизы и Антона, не отчаиваюсь:

— У всех знаменитых групп был тернистый путь. И мы не исключение.

Лиза снова смотрит на меня, как на дебила:

— Нет, Саш, это просто ппц.

— Нормально. Просто нам нужно это отрепетировать.

Мы заканчиваем первую репетицию через час после глобального разочарования.

Никто из нас не рад, как и охранница, которая увидела троих оборванцев, вываливающихся с музыкальными инструментами из кабинета в семь часов вечера.

Она окидывает нас злобным взглядом, а затем сквозь зубы шипит:

— Так это вы колбасу у меня из холодильника таскаете.

Мы, переглянувшись между собой, пожимаем плечами.

Лиза говорит:

— Мы вообще тут в первый раз тусуемся.

Охранница отвечает:

— Как не стыдно врать! Этих двоих — тычет пальцем в нашу с Антоном сторону — я каждое утро вижу. У меня маленькая зарплата, я и так концы с концами свожу!

Она начинает плакать.

Мы её успокаиваем.

Расходимся по домам.

На следующее утро я пересаживаюсь к Антону на заднюю парту.

Он поворачивается ко мне, снимает очки, протирает их и умным видом спрашивает:

— Ты здесь надолго?

— Антон. Мы теперь одна группа. Команда, понимаешь? А значит… лучшие друзья.

— Хорошо.

— Мы можем узнать друг друга получше. Вот, например, какие сериалы ты смотришь?

— Сейчас я смотрю «Отбросов».

— Круто, — одобрительно киваю головой.

— Ты смотрел?

— Нет.

В кабинет заходит высокая полноватая женщина. Она бросает на нас с Антоном взгляд и, быстро перебирая тонкими ногами, почти по воздуху плывёт в нашу сторону.

Это Елена Сергеевна, преподаватель народного хора. Мы её называем Дирижабль. Она натягивает на себя улыбку и радостно вопит:

— Мальчики!

Ну всё. Сейчас скажет, чтобы больше не занимали музыкальный кабинет.

Чувствую, как парта слегка вибрирует. Заглядываю под парту: Антон трясёт правой ногой. Ему это тоже не нравится.

— Я слышала, вы собрали группу.

— Ммм… Угу, — мычу я.

— Через неделю будет конкурс колледжей. Сможете написать песню?

Думаю: вот это настоящий шанс. Не успели начать репетировать, а уже зовут выступать.

— Конечно, напишем! — радостно отвечаю я.

Перевожу взгляд на Антона: его лицо бледнеет, губы становятся синими. Парта ходит ходуном.

— Саша, сколько тебе нужно времени на слова? Текст должен отражать твою гордость за наше учебное заведение.

— Ммм… В течение этой пары смогу написать, если отпросите нас с Антоном…

Первая пара как раз математика. Ненавижу математику.

— Хорошо, — соглашается Елена Сергеевна.

--

Продолжение сегодня вечером или завтра