Ничего не может нас спасти⁠⁠

Продолжение истории о том, как мы записали песню, которая никому не понравилась.

--

Дирижабль увозит нас из аудитории. Я счастлив. Антон, судя по виду, не очень.

— Антон… — шепчу другу, — Ты чего?

— Всё хорошо, — отвечает, — Это отличный шанс, и мы должны его использовать.

— Мне нравится твой настрой.

Доползаем до какой-то подсобки, где я за несколько лет учёбы в колледже ни разу не был. Елена Сергеевна ржавым ключом открывает дверь и включает свет. Посередине комнаты стоят два стула, стол и несколько бутылок воды для кулера.

— Располагайтесь.

Мы с Антоном, переглянувшись, неуверенным медленным шагом проходим внутрь. Надеюсь, она не хочет здесь нас просто запереть. Может, она узнала, как мы её зовём между собой? Тогда причём тут Антон? Он же пока не в курсе.

Вопреки моим параноичным мыслям Дирижабль протягивает мне ржавый ключ.

— Закроете за собой дверь, как закончите с текстом.

Я уселся на старый деревянный стул, но решил сильно не ёрзать. Иначе мне в задницу войдёт заноза.

— Так, Антон… — говорю с умным видом, — Мы должны постараться.

— Я не умею писать текста.

— Подай хотя бы идею.

— Ну, колледж, это… Хорошо. Типа, классный колледж.

— Нет, нужно что-то п**датое. Мне нужна мысль, за которую можно зацепиться, Антон, иначе не попрёт.

— Ну, адрес…

— Что?

— Адрес красивый. Я ещё подумал: клёво, что можно добраться до здания от трёх станций метро.

— Да, Третьяковка, Полянка, Добрынка…

— Ага. Да и название улицы…

— Большая Ордынка.

— Ага.

— Антон…

— Да?

— Ты просто гений, ей-богу.

— Эээ… Почему?

— Мы только что придумали припев.

Антон садится напротив меня. Я достаю из рюкзака смятый лист бумаги, разворачиваю его, встряхиваю, осматриваю. Почти не исписан.

— Дай ручку, — говорю.

— У тебя нет?

— Нет, потерял где-то…

Друг, пошарившись в сумке, достаёт ручку и протягивает мне её.

На свободном клочке листа я пишу:

«Третьяковская, Полянка, Добрынка,

Стоит наш колледж на Большой Ордынке,

Гордо неся звание номера один».

Протягиваю Антону. Вижу — улыбается.

За следующие полчаса я дописываю припев и два куплета. Во время перемены идём с Антоном в курилку, где со своей подругой Лесей тусуется Лиза. Кажется, на паре, как и мы, они не были. Закуриваю сигарету и сую листок бумаги нашей вокалистке.

— Это что? — спрашивает.

— Песня.

— На русском? Ты же хотел на английском писать…

— Это для конкурса, на котором мы будем выступать.

— Для какого конкурса, Саш?

Чувствую, злится. Ничего, просто она переживает.

— Через неделю выступаем на конкурсе песен от колледжа, — говорит Антон.

— Через неделю? Да вы чего, парни…

Лиза вздыхает и забирает у меня из рук листок мятой бумаги с наброском текста. Мы с Антоном внимательно наблюдаем за реакцией нашей вокалистки.

Вот, улыбается, значит, не совсем провал.

Вдруг она начинает громко смеяться.

Мы с Антоном переглядываемся.

Подруга Лизы выхватывает листок:

— Чё там, дай посмотрю.

Затем читает вслух:

— «Наш учитель ОБЖ ходит в колледж в неглиже…»

— Это не то… — пытаюсь отобрать текст. Леся ловко уворачивается и продолжает:

— «Хоть и странный он немножко, яйца, видно, дай Боже!»

Антон издаёт какой-то странный звук — то ли всхлип, то ли смешок. А затем начинает ржать, как конь.

— Да говорю же, это не то!

К слову, эти строчки появились у меня в голове, когда один из моих друзей заметил у Иннокентия Львовича пережатые узкими брюками мужские органы. Помню, он пошутил тогда: «С такими яйцами ему любые брюки малы будут».