Древнегреческие мифы в изложении для подводников⁠⁠1

Шестой дизельный отсек БДРМ — это не просто географическая координата в стальной кишке подводной лодки. Это акустическая и обонятельная...

...преисподняя. Здесь воздух можно резать ножовкой по металлу, а потом намазывать на хлеб. Пахнет солярой, перегретым железом, озоном и той специфической мужской тоской, которая кристаллизуется только на глубине ста метров.

Но сейчас, глубокой ночью, когда начальство мирно плющит лица в каютах, в глухом трюме шестого отсека происходила тайная вечеря. Пахло не солярой. Пахло праздником.

Вокруг канистры с заботливо набодяженным «шампанским шилом» — спиртом, разведенным компотом из сухофруктов и зверски взболтанным до образования легкомысленных пузырьков — сидел триумвират.

Первым был Витёк, трюмный машинист. До призыва он успел закончить сталелитейный техникум где-то на Урале и теперь воспринимал лодку исключительно как недоделанную доменную печь. Вторым сидел Саня, моторист, прибывший прямиком из речного училища на Оби, где он два года крутил гайки на ржавых буксирах. А третьим, как экзотический попугай в курятнике, затесался Эдик.

Эдик был секретчиком. Обитателем железного сейфа рубки ЗАС. Птица гордая, запертая, с первой формой допуска. До того как Родина обрила его под ноль, Эдик учился на филфаке, специализировался на античной литературе и знал древнегреческий лучше, чем устройство родного противогаза. Сюда, в трюмную мглу, он спустился на запах этилового чуда, принеся с собой интеллигентную бледность и желание поговорить о высоком.

«Шило» пошло по кругу в помятой алюминиевой кружке. Запили, занюхали промасленной ветошью. Души развернулись.

— Вот вы всё ноете, братцы, — вытирая губы тыльной стороной ладони, начал Эдик, и в его голосе зазвенели лекторские нотки. — Годковщина, говорите? Офицеры звери? Палубу драить тяжело? Вы просто не понимаете исторического контекста. Вся наша флотская служба — это жалкая пародия на древнегреческий эпос. Античность — вот где был настоящий, концентрированный неуставняк!

— Ой, да ладно заливать, — хмыкнул Саня, поправляя робу. — У них там тепло было. Оливки, теплоходы белые, бабы в простынях ходят. Сиди себе на фарватере да вино глуши. Ни тебе штормов в Баренцевом, ни обледенения клапанов.

— Темнота ты речная, обская, — снисходительно вздохнул Эдик, принимая кружку на второй круг. — Там такие страсти кипели, что наш командир дивизии показался бы вам воспитателем детского сада. Взять хотя бы Гефеста. Знаете такого? Главный механик Олимпа. Чистейший маслопуп высшего разряда! Мужик день и ночь у наковальни корячится, доспехи кует, системы жизнеобеспечения богам налаживает. А жена у него — Афродита. Главная гарнизонная красавица. И пока он в трюмах, значит, молотком машет, она с Аресом — это такой местный начальник гарнизонной гауптвахты, тупой, но в красивых доспехах, — в командирской каюте любовь крутит!

Витёк, сталевар, сочувственно крякнул. Тема неверных жен на флоте всегда отзывалась тупой болью в районе печени.

— И чё механик? — нахмурился Витёк. — В табло этому Аресу прописал? Или развод и тумбочку пополам распилил?

— В том-то и дело, что он к вопросу подошел как грамотный инженер, — Эдик победно поднял палец. — Он из титана и бронзы выковал невидимую сеть. Тонкую, как паутина, но крепкую, как танковая броня. И над койкой их закрепил. Те только начали, понимаешь, стыковку агрегатов производить — а Гефест рубильник дерг! Сеть упала и зафиксировала их в самом непотребном виде. А потом он всех адмиралов Олимпа созвал поржать. Чистая техническая победа разума над грубой пехотной силой!

— Молоток мужик! — восхитился Витёк. — Это ж надо допуски так рассчитать! У нас на заводе, если блюминг заклинит, так там ломами не разгребешь, а тут — нанотехнологии, мать их! Сразу видно, с металлом человек на «ты». Уважаю.

— Это всё фигня, — отмахнулся Эдик, глаза которого уже блестели от выпитого спирта. — Римляне — вот кто умел по-настоящему оттягиваться. Слышали про Апулея? «Золотой осел» называется. Это вообще пособие по выживанию «карася» в жестких условиях.

Саня моторист с сомнением посмотрел на пустую кружку.

— Осел? Это про замполита нашего, что ли?

— Бери выше! — Эдик вдохновенно подался вперед. — Был такой пацан, Луций. Залетел по дурости. Решил с магией поиграть, мазью намазался и превратился в натурального осла. Копыта, хвост, уши. И всё — приплыли. Погнали его по этапу. И били, и грузили на него сверх нормы, и жрать не давали. Чисто первый год службы на ПТК!

— Знакомая картина, — вздохнул Саня. — У нас на барже так матросов заставляли уголь из трюма на палубу ведром таскать, когда транспортер сдох. Чистые ослы.

— Но слушайте дальше! — Эдик сделал паузу, как заправский театральный режиссер. — Попадает этот осел в услужение к богатым людям. А там — знатная матрона. Жена олигарха местного. Увидела она этого осла без штанов. А у осла, ну, вы понимаете... там не просто шпилька, там карданный вал от главного двигателя! И эту матрону, грубо говоря, перемыкает по фазе. Она понимает, что все ее патриции в тогах — это просто жалкая маломощная автоматика, а тут — дизель-генератор в чистом виде!

Трюм шестого отсека наполнился густым, почти осязаемым мужским вниманием. Звякнула кружка.

— И чё? — сглотнув слюну, хрипло спросил Витёк. — Прямо с животным?

— Абсолютно! — Эдик торжествующе кивнул. — Она его выкупает на ночь. Ведет в свою элитную каюту. Кладет на персидские ковры. Осел в шоке, думает — сейчас на живодерню сдадут или пахать заставят. А матрона его обнимает, целует в мохнатую морду и начинает... производить стыковку.

— Гидроудар мне в печень... — прошептал Саня-моторист, широко раскрыв глаза. — Это ж какие у нее сальники должны быть, чтобы такой вал выдержать?! Там же зазоры не совпадут! Разорвет же цилиндр к чертовой матери!

— Вот! — засмеялся Эдик. — Античный сопромат рыдает горючими слезами! А она — ничего! Справилась! Пишет Апулей, что полное сопряжение механизмов прошло успешно. Причем баба так втянулась в этот процесс, что потом требовала продолжения банкета каждый вечер. Осел там пахал похлеще, чем на мельнице, только в горизонтальном положении.

Витёк задумчиво почесал переносицу, испачканную суриком.

— Слушай, ну это прямо как у нас в мартене. Температура плавки такая, что шлак кипит, а чугун прет так, что желоб плавится! Баба — огонь, конечно. Рисковая. Я б на такое без защитной маски и асбестового фартука не пошел.

— Это еще что, — Саня подлил в кружку остатки «шампанского шила». — У нас на Оби как-то буксир РТ-300 сломался. Так мы туда вал от трактора примастырили через переходную муфту. Тоже думали — порвет на хрен всю корму. Ничего, притерлось! Вибрировало, правда, так, что зубы стучали, но баржу дотащили. Так что я эту римскую бабу понимаю. Главное — хорошая смазка и чтоб обороты плавно набирались.

Секретчик Эдик смотрел на своих слушателей и чувствовал катарсис. Ни на одном филологическом семинаре, ни на одной кафедре античной литературы он не встречал такого глубокого, такого технически точного понимания текстов второго века нашей эры. Здесь, на глубине ста метров под свинцовыми волнами, Луций в ослиной шкуре и похотливая римская матрона обретали плоть, кровь и вписывались в строгие законы механики.

— Выпьем, братья, — торжественно сказал Эдик, поднимая алюминиевую тару. — За надежность конструкций! За бесперебойную работу механизмов! И за тех героических женщин, которые не боятся нестандартных габаритов!

Они сдвинули кружки. В глухой тишине дизельного отсека звякнул металл. «Шампанское шило» обожгло горло, оставляя послевкусие компота, машинного масла и легкой античной грусти. А где-то наверху, над их головами, мерно катил свои ледяные волны суровый, не знающий ни мифов, ни сопромата океан.