Флотская токсикология⁠⁠

В наше травоядное время, когда всякий самозваный шаман от психотерапии с вдохновением рассказывает о благотворной силе «даров природы», о расширении сознания и духовном опыте, мне всегда вспоминается одна история с Северного флота. Потому что все разговоры о поиске внутренней гармонии хороши где-нибудь на веранде с видом на закат. А вот внутри атомной подводной лодки любая гармония очень быстро приобретает запах соляры, машинного масла и лёгкий привкус уголовного кодекса.

Случилось это не у нас, а в соседнем экипаже нашей дивизии. Служил там матрос Рахмазон, которого экипаж почти сразу переименовал в Джона — исключительно потому, что русский флот никогда не любил сложных имён. Джон был тихий, исполнительный и слегка потерянный человек, будто его по ошибке загрузили не в тот вид транспорта. Военкомат выдернул его из солнечного Ташкента и забросил в стальное подбрюшье Северного флота, где вместо абрикосов — снег, вместо базара — центральный пост, а вместо человеческой жизни — бесконечная борьба с железом.

Из отпуска Джон привёз маленький коробок восточного «пластилина» — того специфического продукта среднеазиатской ботаники, после которого человек начинает задумчиво смотреть в одну точку и чувствовать себя мудрецом. Делиться с коллективом он не собирался. Пока корабль стоял на пирсе, по вечерам Джон забивался куда-нибудь в укромную шхеру за пределами пирса, крошил свой гербарий в папиросу и улетал в личный космос, пока экипаж честно нёс службу.

Но на флоте нет ничего более уязвимого, чем чужая тайна. Особенно если рядом существует дизелист по фамилии Астамков — человек с нравственностью корабельной крысы и инстинктом таможенной собаки. Он быстро вычислил источник сладковатого дымка и однажды технично изъял у Джона весь ташкентский запас.

Когда Джон обнаружил пропажу, его перекосило. Идти жаловаться было невозможно. Попробуй объясни командиру, что у тебя украли запрещённую ботанику для духовного роста. Поэтому Джон замолчал и начал страдать в одиночку. А страдающий человек, особенно молодой и глупый, способен на удивительные научные открытия.

На флоте тогда тараканов травили дихлофосом в баллончиках. Почему-то эту адскую химию именовали «Черёмухой» — вероятно, из того же чувства юмора, по которому на флоте самую опасную аварию называют «небольшой неприятностью». И вот ночью Джон решил, что «Черёмуха» вполне способна заменить ему утраченную восточную философию.

Подошёл он к делу серьёзно, с почти инженерной тщательностью. Сначала ногтями расцарапал себе макушку — до крови, до глубоких борозд. Потом щедро набрызгал туда дихлофосом. После этого натянул на голову полиэтиленовый пакет и перетянул его на шее резинкой, чтобы драгоценные пары не уходили в атмосферу раньше времени. По его замыслу, химия должна была быстрее проникнуть в организм и открыть ему врата просветления.

Открылись ему совсем другие врата.

Нашли Джона в трюме его отсека, уже в совершенно космическом состоянии. Он лежал с пакетом на голове, в облаке химической вони, и выглядел так, будто решил лично проверить, насколько человек совместим с тараканьим ядом. Корабельный доктор потом рассказывал, что такого идиотизма не видел даже среди мичманов после получки.

Но самое интересное — в госпиталь его не отправили.

Потому что госпиталь — это вопросы. Вопросы — это комиссия. Комиссия — это особисты, штаб, объяснительные, разборы, снятые погоны и бесконечный кошмар для командира. Поэтому доктор с командиром переглянулись, тяжело вздохнули и решили: вытаскивать космонавта будут своими силами.

Трое суток Джон лежал в амбулатории. Доктор капал его, колол, отпаивал, материл и буквально вручную вытаскивал с того света. В амбулатории стоял такой запах, будто там травили не тараканов, а небольшую африканскую фауну. Врач клялся, что если этот идиот выживет, то он лично запретит в Советском Союзе любую ботанику сложнее укропа.

А тем временем Астамков тоже решил приобщиться к тайнам мироздания. Только без всякой умеренности. Он употребил столько джоновского «пластилина», что потом двое суток смотрел в подволок стеклянными глазами и разговаривал с переборками. На флоте таких тогда называли «космонавтами». И действительно — оба выглядели так, будто совершили дальний полёт без скафандра и не до конца вернулись обратно.

Но экипаж оказался умнее, чем можно подумать. Никого никуда не сдали. Космонавтов тихо откачали внутри корабля, без шума и официальных бумаг. Командир только мрачно сказал, что если ещё хоть один исследователь внутренних галактик заведётся на борту, он лично начнёт расширять сознание экипажа гаечным ключом.

Самое удивительное, что история закончилась почти по-доброму. Джон после своего химического паломничества будто переродился. Может, действительно что-то увидел под тем пакетом. Во всяком случае, дальше он служил как заведённый — без косяков, без жалоб, без попыток философствовать с помощью тараканьего яда. Астамков тоже резко поумнел и какое-то время смотрел на жизнь с осторожностью человека, однажды заглянувшего в преисподнюю через вентиляцию.

Экипаж их ещё долго подкалывал, называя космонавтами. Кто-нибудь увидит Джона задумчивым — сразу: — Ты чего, на орбиту собрался? Или Астамкову: — Как там Марс? Связь устойчивая?

Но на флоте если над тобой шутят — значит, тебя простили.

А потом командир и вовсе сделал вещь неожиданную. Посмотрел, как оба после всей этой истории вкалывают, как лошади, как тащат службу без единого залёта, и отпуска им всё-таки дал. Потому что флот — штука странная. Жестокая, циничная, местами совершенно звериная. Но если человек оступился, не сдал товарищей, не потащил за собой корабль ко дну и потом честно вытянул свою лямку — ему иногда позволяют остаться человеком.

Хотя космонавтами их потом называли ещё очень долго. И, надо сказать, вполне заслуженно.