Высокий старт⁠⁠

У старпома редко выпадал случай говорить со срочниками по-человечески.

Не потому, что он их не любил. Просто такая у него была должность. На корабле старпом — это не «душевный человек», а старший помощник командира. Он отвечает за порядок, службу, дисциплину, за всю бесконечную цепь мелочей, из которых и держится лодка. И матросы привыкли видеть в нём не собеседника, а приближение неприятностей.

— Внимание в отсеке! Старпом в отсеке!

После этих слов люди подтягивались, разговоры стихали, лица становились серьёзными. Кто-то машинально одёргивал робу, кто-то делал вид, что именно сейчас занят чем-то исключительно важным. Старпом и сам временами уставал от этой роли. Но роль есть роль.

Иванова он заметил в пятом-бис.

Старпом шёл в кают-компанию — мимо курилки, фотографий экипажа, дипломов за стрельбы и привычной корабельной агитации на переборках. В пятом-бис было тепло, чисто и обжито. Лодка вообще почти никогда ничем особенным не пахла. Разве что самой собой: сухим воздухом, чистым металлом, чуть нагретой аппаратурой. Где-то в корме могло слегка потянуть маслом, в дизельном отсеке — соляркой, возле аккумуляторных ям иногда чувствовался слабый химический привкус в воздухе. Но всё это было привычным и почти не замечалось.

На переборке висела стенгазета. Старпом сначала скользнул по ней взглядом без интереса. Обычно всё это делалось по обязанности: лозунг, карикатура на раздолбая, стихи про дисциплину, матрос с квадратной челюстью. А тут было море. Не парадное. Не праздничное. Настоящее северное море — тяжёлое, тёмное. Лодка была нарисована в разрезе. Внутри — люди. Не герои с плаката. Просто люди.

Один сидел у приборов, сутулясь от усталости. Другой держался за вентиль так, будто от его руки вообще всё зависело. Третий спал у переборки, подвернув руку под голову. И во всём этом не было показухи. Наоборот — какая-то странная честность.

Старпом задержался.

— Это кто рисовал?

— Иванов, товарищ капитан третьего ранга.

— Позови его после приёма пищи. Только не как на разнос. Просто пусть подойдёт.

Иванов подошёл позже. Худой, настороженный, собранный. Встал как положено. Старпом посмотрел на него и сразу понял: сейчас начнётся «так точно», «никак нет», «виноват».

— Иванов, ты не дёргайся так. Я тебя не ругать позвал. Газету твою видел. Хорошо сделано. Не по обязанности. Видно, что человек старался.

Иванов явно не ожидал такого начала.

— Стараюсь, товарищ капитан третьего ранга.

— Это я вижу. Ты где рисовать учился?

— Да нигде особо. В школе немного. Потом сам. У нас в Степногорске учитель был... рисования. Он иногда после уроков оставлял. Показывал что-то. Говорил всё время: «Рука у тебя есть, а голова мешает». Я тогда обижался.

Старпом усмехнулся.

— А сейчас?

— Сейчас уже думаю — может, и прав был.

— Ну вот. Уже нормальный разговор пошёл. А то стоишь, будто сейчас устав наизусть сдавать будешь.

Иванов чуть улыбнулся.

— Привычка.

— Знаю. Ладно, иди. Только рисуй дальше. Без всей этой казёнщины. У тебя живее получается.

Через неделю пришла телеграмма.

У Иванова умерла мать.

Отпуск дали быстро. Старпому в тот же день нужно было в штаб флота. До Североморска тогда выбирались через Мурманск — бухта зимой жила по своим законам, и проще было дать крюк по берегу, чем ждать переправу. Командир выделил дивизионный уазик. Так они и оказались в одной машине.

Мичман-водитель впереди, старпом рядом, Иванов сзади, с вещмешком на коленях. Ехали молча. Северная дорога тянулась между сопками. Снег летел в фары, дворники скрипели по стеклу, печка гудела впустую — до заднего сиденья тепло почти не доходило. За бортом временами завывал ветер, будто пытался достать их и здесь, внутри железной коробки. Иванов сидел прямо, будто всё ещё находился перед старшим по званию.

Старпом несколько раз посмотрел на него через плечо, потом всё-таки сказал:

— Слушай, Иванов... Давай так. На корабле я старпом, ты матрос — и там от этого никуда не денешься. Там я обязан спрашивать, а ты обязан отвечать. Но сейчас мы просто едем. Ты к матери едешь, я по своим делам. Дорога длинная. Поэтому давай без этого деревянного языка. А то ощущение, будто я тебя сейчас за невыученный устав гонять начну.

Иванов посмотрел с недоверием.

— Так сразу не получается, товарищ капитан третьего ранга. Нас же наоборот учат: коротко отвечай, не рассуждай, лишнего не говори.

— Вот поэтому и говорю: попробуй хотя бы до Мурманска не как по инструкции разговаривать.

Иванов помолчал.

— Попробую.

Старпом покрутил в пальцах папиросу, но закуривать не стал.

— Мать в Степногорске жила?

— Да. Там квартира была. Обычная. Мы там всю жизнь прожили. Хотя многие почему-то думают: Казахстан — значит степь, бараки и ветер.

— А что, не ветер?

Иванов впервые улыбнулся свободнее.

— Ветер — это да. Там зимой иногда идёшь и думаешь: всё, сейчас тебя вместе с шапкой унесёт к чёртовой матери. Но город нормальный был. Школы, библиотека, Дом культуры, кинотеатр. Обычная жизнь.

— Я там не был никогда. У меня Казахстан больше по карте в голове.

— Ну вот у многих так. А для меня это двор, библиотека, остановка возле дома... мать на кухне.

Он замолчал.

Старпом тоже некоторое время молчал, потом сказал негромко:

— Царство небесное матушке твоей, Иванов.

Иванов опустил глаза.

— Спасибо.

Машину слегка качнуло на повороте. Мичман что-то пробурчал себе под нос про дорогу. Потом старпом вдруг добавил:

— Хорошего сына воспитала.

Иванов как будто даже растерялся.

— Да обычный я.

— Обычных я много видел. Ты не обычный. Не задирайся только. Просто видно, что внутри у тебя что-то всё время работает.

Иванов усмехнулся краем рта.

— Мать говорила: «Ваня, ты себя мыслями замучаешь». Я ей отвечал, что лучше уж думать, чем вообще пустым ходить. Она сердилась. Потом чай ставила.

— Сильная была?

— Очень. Только без всего этого... без киношного героизма. Не любила она жаловаться. Вообще. Уже болела, а всё равно делала вид, что всё нормально. Я ей говорил: «Мам, ну скажи ты прямо, что тебе плохо». А она: «Тебе легче станет?» И всё.

Старпом долго смотрел на снег в свете фар.

— Моя мать тоже так умеет. Не жаловаться так, что тебе потом самому стыдно свои жалобы вспоминать.

Иванов впервые посмотрел на него не как на начальника.

— У вас мать жива?

— Жива. Стареет только. Отец у меня флотский был. Дед тоже. У нас дома всё вокруг службы крутилось. Даже молчание какое-то флотское было.

— Это как?

— Да как... Все всё понимают, но никто лишнего не говорит. Отец мог весь вечер газету читать, а потом одну фразу сказать — и всё, считай, воспитательный процесс прошёл.

Иванов тихо засмеялся.

— Похоже на мать. Только у неё всё было проще. «Не болтай лишнего». «С людьми будь помягче». «Книги читай, но не думай, что книжка за тебя жизнь проживёт».

— Хорошая фраза.

— У неё много таких было. Я только поздно понимать начал.

Машину тряхнуло на выбоине. Мичман сбросил скорость.

Старпом немного помолчал, потом спросил:

— Ты говорил, мать немка была?

— Да. Из кавказских немцев. Только у нас это... не выпячивали. Дома знали, конечно. Она немецкий хорошо знала. Меня немного учила. Но всё время говорила: «Ваня, ты этим особо не свети».

— Боялась?

— Конечно. Может, уже и не надо было бояться, а привычка осталась. У нас дома вообще многое на этой привычке держалось. Не то чтобы все сидели и тряслись. Просто были темы, про которые говорили тише. Были фамилии, после которых на дверь смотрели. Были вещи, которые не договаривали.

Старпом не перебивал.

— По отцу у нас саратовские. Там кто-то из старших в революции участвовал. Я уже сам путаюсь — дед, прадед... В семье всё это не по документам жило, а по разговорам. Он верил во всё это. По-настоящему. А потом за ним же и пришли.

— За что?

Иванов пожал плечами.

— Да кто теперь знает... Дома говорили — ни за что. Я потом вырос, думал: может, чего-то не рассказывали? А потом понял, что они, наверное, и сами не знали. Просто однажды ночью приехали люди — и всё.

Он замолчал. Ветер ударил в бок машины, уазик чуть повело, и мичман крепче взялся за руль.

— Потом Казахстан, ссылки, землянки, — продолжил Иванов уже тише. — Мать рассказывала, как голодали. Как казахи помогали. Сами небогато жили, а всё равно приносили еду. Курт, молоко, лепёшки. Поэтому у нас дома про казахов всегда с уважением говорили. Я казахский с детства слышал. Во дворе всё вперемешку было. Русский, казахский, немецкие слова какие-то от матери. Такая каша... но своя.

Уазик вышел на более ровную дорогу. Снег теперь валил крупными хлопьями. Впереди начали попадаться редкие огни.

— А присяга? — спросил старпом. — Ты говорил, мучился тогда.

Иванов ответил не сразу.

— Да. Мучился. В учебке ведь всё быстро. Форма, оркестр, построение. Все волнуются, фотографии домой ждут. А я лежал ночью и думал: завтра я выйду и скажу слова. Большие слова. Правильные. А внутри у меня нет одной простой картинки. Родина — и всё. У меня это слово как будто из кусков собрано.

Он потёр ладонью колено.

— В одном куске — библиотека наша в Степногорске. В другом — мать на кухне. В третьем — дед, которого забрали. В четвёртом — соседка-казашка, которая меня лепёшками кормила. И ещё анкеты эти вечные, где лучше лишнего не писать. И всё это вместе — Родина. Я просто не понимал, как оно в одно слово складывается.

Старпом долго молчал.

— Для меня проще было, — сказал он наконец. — Отец, дед, флот. У меня это слово не трещало внутри.

— Вот. А у меня трещало. Не потому, что я страну не любил. Я просто понять пытался.

— И как решил?

Иванов пожал плечами.

— Да никак красиво не решил. Вышел и дал присягу. Как все. Просто внутри для себя подумал: клянусь не тем, кто ломал. А тем, кто вытаскивал. Матери. Тем людям. Чтобы совсем уж внутри не выскоблиться.

Старпом отвернулся к окну.

— Непросто у тебя всё.

— Да у всех непросто. Просто у кого-то это наружу торчит, а у кого-то глубоко спрятано.

Старпом усмехнулся.

— Хорошо сказал. Только ты смотри, не уходи окончательно в философы. На флоте их неудобно применять.

Иванов улыбнулся.

— Я не философ. Я просто любопытный. Мать бы, конечно, посмеялась, если бы я ей такое про себя сказал.

— Про любопытного?

— Про философа. Сказала бы: «Философ, иди картошку почисти».

Старпом рассмеялся.

— Вот теперь верю. Ты откуда столько читаешь?

— Из библиотеки. Сначала фантастику таскал. Потом Достоевского взял. Честно — сначала просто потому, что фамилия известная. А потом затянуло. У него люди всё время сами себя допрашивают. Мне это почему-то близко было.

— А Кант с Гегелем?

Иванов даже смутился немного.

— Да это больше из упрямства. Один сказал: «Всё равно не поймёшь». Ну я и полез. Не то чтобы понял, конечно... Но иногда одну мысль поймаешь — и ходишь с ней потом неделю.

— А на лодке тоже читаешь?

— В автономке у замполита книги брал. Другие журналы просили, детективы. Я тоже детективы читал, не святой. Но потом попросил что-нибудь посерьёзнее. Он на меня посмотрел и говорит: «Иванов, ты или умный, или опасный». А я ему: «Да я просто любопытный».

Старпом засмеялся уже по-настоящему.

И после этого смеха разговор окончательно перестал быть похож на разговор начальника с подчинённым. Просто дорога стала короче.

Мурманск уже проступал впереди — огнями, мокрым снегом, грузовиками. Скоро каждому снова придётся надеть своё: старпому — лицо старпома, Иванову — привычную матросскую сдержанность.

Старпом посмотрел на него и сказал:

— Знаешь, Иванов... У меня действительно был высокий старт. Дед, отец, флот — всё перед глазами с детства. Это много значит. Только меня на эти рельсы рано поставили. Нахимовское училище, потом высшее военно-морское, стажировки, корабли. В четырнадцать лет ты ещё вроде мальчишка, а тебе уже объясняют, как стоять, как отвечать, как молчать, как не показывать, что скучаешь по дому. Отец говорил: «Наши не ноют». Хорошая фраза. Крепкая. Только попробуй потом хоть раз пожаловаться.

Иванов слушал внимательно.

— Так что старт высокий, да, — продолжил старпом. — Мне не приходилось пробиваться из пустого места. За мной фамилия стояла, пример, понимание, куда идти. Но и отступать было некуда. Когда за спиной отец-подводник и дед офицер, ты уже не совсем сам себе принадлежишь. Тебя всё время кто-то невидимый проверяет.

Иванов помолчал.

— Всё равно это лучше, чем когда за спиной одни справки и страх.

— Лучше, — не стал спорить старпом. — Конечно лучше. Я же не прибедняюсь. Просто чужую судьбу со стороны всегда проще по полкам разложить.

— Но рельсы-то есть, — тихо сказал Иванов.

— Есть, — согласился старпом. — А тебе многое самому приходилось искать.

Иванов помолчал.

— Не самому. Мать помогала. Книги. Люди. Да и здесь... тоже.

— Здесь?

— На лодке.

— Это чем же лодка тебе помогла?

Иванов немного улыбнулся, но отвечать сразу не стал. Смотрел на огни впереди, на мокрое стекло, на дворники, которые размазывали снег по лобовому.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Сначала я думал, что тут все друг для друга только должности. Старпом, командир отсека, замполит, матрос. Как бирки на дверях. А потом смотришь... один письмо читает и делает вид, что просто глаза устали. Другой ночью чай ставит для всех, хотя сам еле стоит. Третий орёт на тебя так, что в ушах звенит, а потом молча оставляет тебе книгу на столе.

Старпом усмехнулся.

— Это ты сейчас про замполита?

— Может, и про замполита.

— А про старпома?

Иванов посмотрел на него осторожно.

— Про старпома я пока думаю.

— Думай тише. А то дисциплину испортишь.

Иванов улыбнулся и машинально сказал:

— Так точно...

Потом сам же осёкся.

— Вот ведь въелось.

Уже в Мурманске старпом не уехал сразу по своим делам. Сначала довёз Иванова до аэропорта.

Там, как всегда, было шумно: очередь, мокрые сапоги, запах сырой одежды, снег на полу и усталые люди с сумками. Билетов почти не было. Старпом куда-то ушёл с документами Иванова, долго разговаривал с женщиной за стойкой, потом ещё с кем-то, потом вернулся.

— Повезло тебе, — сказал он, протягивая билеты. — Мурманск — Москва. Москва — Целиноград. Дальше сам разберёшься.

Иванов даже не сразу понял.

— Товарищ капитан третьего ранга... да как же...

— Да никак. Лети уже. А то пока благодарить будешь, самолёт улетит.

Иванов стоял с билетами в руках, всё ещё не веря.

— Спасибо.

— Всё, иди давай.

Потом, уже возле самого выхода, старпом окликнул его:

— Иванов.

Тот обернулся.

— Царство небесное матушке твоей. Хорошего сына воспитала.

У Иванова дрогнуло лицо. Он быстро кивнул и отвернулся почти сразу. Старпом сделал вид, будто не заметил этого.

Потом мичман спросил:

— В штаб, товарищ капитан третьего ранга?

Старпом не сразу ответил.

— В штаб, — сказал он. — Поехали.