Руслан и Людмила в адаптации для срочников подплава

Узнай, Руслан: твой оскорбитель

Волшебник страшный Черномор,

Красавиц давний похититель,

Полнощных обладатель гор. (Пушкин А. С.)

Официальное заявление для товарищей алгоритмов, бдительных цензоров и прочих инстанций с тонкой душевной организацией. Дабы избежать короткого замыкания в ваших нейросетях, докладываю по всей форме: употребление любых запрещенных, наркотических и расширяющих сознание веществ я категорически осуждаю. Осуждаю истово, беспощадно и с глубоким пролетарским отвращением.

Данный опус вообще не имеет никакого отношения к химическому дурману или пропаганде запрещенных препаратов. На атомном подплаве единственным легальным галлюциногеном всегда был корабельный устав, помноженный на полярную ночь и неиссякаемую фантазию старпома, от которых и без всякой химии можно было словить такой приход, что чертям тошно становилось. Так что выдыхайте, прячьте свои красные маркеры и читайте спокойно — здесь только суровая подводная лирика и никакого криминала.

Служба на Севере — это не только холод, бесконечное нарушение устава и лязг переборок. Это еще и великая школа контрабанды. Через КПП закрытого гарнизона мышь не проскочит без пропуска, но если матрос возвращается из отпуска, он способен пронести на себе всё, вплоть до малогабаритного ядерного реактора, если тот правильно упакован.

В тот раз из отпуска вернулся Алишер. Наш человек, парень с самого юга, где бескрайние казахские степи незаметно перетекают в раскаленные узбекские дыни. Для удобства флотской коммуникации его звали просто Аликом. Алик приехал не с пустыми руками. В недрах его бездонного рундука, зашитый в подкладку запасных трусняков, прибыл бесценный дар Чуйской долины. Субстанция, спрессованная до плотности оружейного плутония, зеленовато-коричневая и пахнущая так, что при одном случайном вздохе перед глазами начинали цвести маки и петь соловьи.

Лодка наша стояла у пирса, мертвая и гулкая. Начальство отбыло на берег, оставив дежурную смену наслаждаться полярной тоской. Мы вчетвером — я, сталевар Витёк, речной волк Саня и наш штатный антиковед, секретчик Эдик из рубки ЗАС — технично эвакуировались с железа. Выскользнули за КПП и поднялись на сопки.

Сопки в Гаджиево — это такие лысые каменные лбы, поросшие жестким ягелем, который хрустит под сапогами, как битое стекло. Ветер там дует всегда, пробирая до самых костей, но если найти правильную ложбинку между валунами, можно жить. Мы такую нашли.

Алик, священнодействуя, свернул «козью ножку» из обрывка газеты «На страже Заполярья». Чиркнула спичка. Сладковатый, тяжелый дым смешался с соленым запахом Баренцева моря и парами дизельного выхлопа, прилетевшими с пирса. По кругу пошел косяк мира.

Сделали по паре затяжек. Сначала ничего, только горло дернуло. А потом реальность вдруг стала мягкой, как перекипевшее сливочное масло. Камни вокруг показались теплыми, ветер перестал кусаться и начал петь какие-то восточные мантры, а свинцовое небо чуть-чуть подсветилось изнутри розовым светом.

Эдик сидел на камне, обхватив колени, и задумчиво смотрел вниз, на пирс, где суетилась крошечная, похожая на муравья фигурка дежурного по дивизии.

— Братцы, — медленно, с расстановкой произнес Эдик, выпуская тонкую струйку дыма. — А вы в курсе, что у нашего замполита фамилия Черноморов?

— Ну Черноморов и Черноморов, — лениво отозвался Витёк, созерцая свои яловые сапоги. — Какая разница, как эту язву зовут? Он мне вчера за неуставную бляху весь мозг чайной ложечкой выел. Гнида он, а не Черноморов.

— Эх вы, темнота трюмная, — вздохнул Эдик, и в его глазах снова зажегся огонь невостребованного филолога. — Вы же Пушкина не читали. «Руслана и Людмилу» не помните. А ведь Александр Сергеевич всю нашу флотскую систему двести лет назад расписал, как по нотам. Прямо в уставной форме.

Алик, затягиваясь, хитро прищурился:

— Пушкин — уважаемый человек был. Как наш Абай, только с бакенбардами. Давай, Эдик, трави свою сказку. Только без сложных слов, а то у меня от этого гос-плана уже крыша набекрень едет.

— Слушайте сюда, — Эдик откашлялся и принял позу античного оратора. — Жил-был такой великий князь Владимир. Считай, командующий флотилией. И была у него дочка, Людмила. Не баба — а мечта. Красавица, комсомолка, спецпаёк и отдельная квартира в Питере, на Невском. Естественно, вокруг нее весь офицерский состав хороводы водит. Три главных кандидата. Один — Рогдай, дерзкий морпех, кулаки с пивную кружку, мозгов как у чайки. Второй — Фарлаф, типичный тыловик, интендант, пузо вперед, щеки из-за спины видать, только жрать и воровать умеет. Третий — Ратмир, залетный красавчик, пижон с надводного флота.

— А Руслан кто? — перебил Саня-моторист, передавая косяк.

— А Руслан, Саня, — это настоящий командир атомной подводной лодки. Суровый, конкретный мужик. Он эту Людмилу честно у комфлота по тендеру выиграл, женился на ней. И вот, первая брачная ночь. Они только-только, понимаешь, команду «К погружению товсь!» подали, клапана открыли, собираются стыковку агрегатов производить… И тут — бац! Полное обесточивание отсека. Аварийная тревога, дым, гром, вой сирен.

Витёк понимающе кивнул:

— Знакомая фигня. У нас так в девятом отсеке было, когда муфта на генераторе полетела. И чё дальше?

— А дальше, — зловеще прошептал Эдик, — из вентиляционной шахты вылетает наш замполит. Черномор. Ростом метр с кепкой, лысый, но с бородой. И эта борода у него — как швартовый конец. В ней вся его политическая сила и административный ресурс. Он Людмилу хвать — и в форточку уволок! К себе в штабную пещеру!

Саня-моторист нахмурился, пытаясь сфокусировать расползающийся под действием чуйской травы взгляд.

— Стой, Эдик. Ты мне физику процесса объясни. Как он ее уволок? У бабы вес минимум полста кило. Замполит — карлик. У него ни подъемной силы, ни аэродинамики. У него что, в бороду гелиевые баллоны вшиты были? Или у него там антигравитационный двигатель стоял?

— Балбес ты, Саня, — засмеялся Алик. — Это же магия! Джинн-шайтан! Он покурил хорошего плана, сказал «сим-салабим», и она сама за ним полетела, как миленькая. На Востоке такие фокусы каждый второй суфий делает.

— Никаких шайтанов! — отрезал Эдик. — Это чистая политработа! Он ее идейно обработал и на личном авторитете поднял. В общем, Руслан понимает: бабу увели, комфлота рвет и мечет, грозит сорвать погоны. Руслан садится на своего коня — считай, заводит свой атомный крейсер — и прет напролом спасать жену. И вот тут начинается самое интересное. Выходит Руслан в заданный квадрат, а там — Голова.

— Какая еще голова? — не понял Витёк.

— Огромная! Размером с пятиэтажку! Стоит посреди полигона и храпит так, что волны в обратную сторону идут.

Мы дружно посмотрели вниз, на залив. Прямо под нами, на другой стороне губы, высился гигантский, белый, похожий на исполинский череп купол РЛС — радиолокационной станции дальнего обнаружения. В тумане, который начала генерировать наша измененная травой психика, этот купол вдруг показался пугающе живым. Мне даже почудилось, что он медленно, тяжело вздыхает.

— О, — ткнул пальцем Алик. — Вон она, Голова. Спит, падла. Радаром крутит во сне.

— Во-во! — обрадовался Эдик. — И Руслан ей прямо в ноздрю — пикой! Голова чихнула, с нее слетела шапка-невидимка и древний меч. Руслан меч забрал, Голову на гауптвахту сдал и погнал дальше. Выходит он на Черномора. А тот уже в воздухе висит, бородой машет. Руслан прыгает, хватает его за эту самую бороду. И они летят!

— Куда летят? — обалдел Саня.

— В стратосферу! Черномор орет: «Отпусти, сука, я тебя под трибунал отдам, я тебе партбилет на стол положу!» А Руслан за бороду держится и отвечает: «Хрен тебе, товарищ замполит, неси меня к моей законной жене, пока я тебе твой идеологический аппарат не вырвал с корнем!»

Смесь северного ветра, кислородного голодания и чуйского хлорофилла сделала свое дело. Реальность вокруг нас окончательно сорвалась с якоря и поплыла.

Я посмотрел на пирс. Внизу, по бетонным плитам, шел реальный капитан второго ранга Черноморов — наш корабельный замполит. Он был в своей любимой, не по уставу длинной канадке с огромным меховым воротником. Ветер трепал полы его куртки, и мне вдруг с кристальной, пугающей ясностью показалось, что это не куртка. Это черная, бесконечная борода, которая стелется за ним по всему пирсу, цепляется за кнехты и обматывает швартовые тумбы.

И шел он не просто так. Он не касался земли. Замполит летел. Летел метрах в двух над бетоном, смешно перебирая в воздухе короткими ножками в хромовых ботинках.

— Братцы, — просипел я, толкая Витька в бок. — Смотрите. Он же летит. Ей-богу, летит!

Витёк уставился вниз. Его глаза округлились, челюсть отвисла.

— Мать моя гидравлика… Точно летит. На антигравитационной тяге идет, падла! Без единого выхлопа!

Алик вдруг подскочил на своем валуне. Глаза у узбека горели тем диким, первобытным огнем, с которым его предки брали штурмом Бухару.

— Это не замполит! — закричал он, тыча пальцем вниз. — Это ифрит! Злой дух из пустыни! Он украл пери Баде-аль-Джамал и сейчас несет ее в свой зиндан! Рубить надо! Где мой кривой скимитар?!

Витёк, который всегда был человеком дела, мгновенно поддался всеобщей шизофрении. Он схватил валявшуюся рядом тяжелую ржавую монтировку, оставленную связистами.

— Я сейчас ему эту бороду на кардан намотаю! — зарычал сталевар. — Я ему покажу, как чужих баб по вентиляции тырить! К бою! Залп всеми аппаратами!

Он реально рванул было вниз по сопке, размахивая монтировкой, как мечом кладенцом. Если бы не Эдик, история Северного флота обогатилась бы первым случаем убийства политработника монтировкой на почве галлюциногенного прочтения русской классики.

Эдик вцепился в Витька мертвой хваткой.

— Стой, дурак! Стой, кому говорят! — шипел филолог, вися на спине у моториста. — Не ломай сюжет! Руслан сам должен бороду отрубить! Это закон жанра! Если ты сейчас замполита монтировкой огреешь, нам дисбат светит, а не хэппи-энд с княжной!

Мы втроем повалили Витька на мох. Он отбивался, кричал что-то про заклинившие клапана и поруганную честь комфлота, но трава брала свое, мышцы слабели. Мы лежали на холодных камнях вчетвером, глядя в серое, кружащееся по спирали небо.

А внизу, по пирсу, обыденно и скучно семенил своими короткими ногами замполит Черноморов, не подозревая, что только что избежал гибели от рук ополоумевшего уральского богатыря.

Алик лежал на спине, раскинув руки, и счастливо, беззвучно смеялся.

— Эх, Эдик, — протянул он мечтательно. — Красиво ты рассказал. Только неправильно. Не Руслан это был. Это был батыр Ертостик. Он скакал на своем волшебном коне Шалкуйрыке, который быстрее ветра летал и человеческим голосом разговаривал. И отрубил он Черномору не бороду, а его поганую партийную книжку. И сразу наступил коммунизм, и всем выдали по казану плова.

Витёк, тяжело дыша, выпустил из рук монтировку.

— Не, пацаны. Вы не понимаете. Главное — это Голова. Вы прикиньте, если бы мы к той РЛС реально подобрались? Это ж сколько там цветмета внутри? Сдать бы эту Голову в приемку — мы б до конца службы сгущенку жрали.

А я лежал, смотрел на проплывающие над сопками рваные свинцовые тучи и думал, что Пушкин все-таки был гением. Потому что только истинный гений мог двести лет назад так точно, так филигранно описать весь этот наш беспросветный, дикий, матерный, промерзший насквозь военно-морской абсурд, в котором только и остается, что верить в сказки, курить траву и надеяться, что однажды ты все-таки отрубишь эту чертову бороду и улетишь домой.

Ветер с залива ударил в лицо влажной солью. Наваждение отпускало. Пора было спускаться обратно в трюм, к насосам, мазуту и реальности, в которой чудес не бывает, а есть только график несения дежурно-вахтенной службы.