Серия «Дхатернис»

Эммануэль и Нора подбегают к застекленной кассе колеса обозрения.

ИНТ. КАССЫ КОЛЕСА ОБОЗРЕНИЯ — ВЕЧЕР

Нора вбегает внутрь первой, распахивая стеклянную дверь, следом за ней — Эммануэль. Они подлетают к кассе, тяжело дыша. Щёки Норы раскраснелись от интенсивного бега, волосы слегка выбелись из-под тугого плетения «рыбий хвост» и растрепались. Она жадно глотает воздух, но на лице играет довольная улыбка.

— Фух! Успели! Смотри, они уже почти закрываются! — говорит она запыхавшись, но счастливо.

— Я же говорил, что мы добежим, — сдержанно улыбаясь и поправляя жилет с множеством строп, отвечает Эммануэль. — Ты недооцениваешь мою способность рассчитывать время до миллисекунд.

Он достает банковскую карту и быстро покупает два билета у кассира, которая уже собиралась вешать на стекло пластиковую табличку «Закрыто».

— Пойдем, пойдем быстрее! — нетерпеливо переминаясь, Нора хватает его за руку. Кончиками пальцев она касается самого края ладони Эммануэля — легким, почти невесомым касанием.

Она увлекает его за собой к выходу на посадочную платформу. Проходя через металлический турникет, они заскакивают в раскачивающуюся застекленную кабинку, и двери за ними с мягким шипением пневматики плавно закрываются.

ИНТ. КАБИНКА КОЛЕСА ОБОЗРЕНИЯ — ВЕЧЕР

Внутри кабинки глаза Норы блестят восторгом и адреналином первого свидания. Эммануэль заходит следом, сохраняя загадочный, чуть отстраненный, аналитический вид, но его неотрывный взгляд на девушку выдает глубокую, искреннюю симпатию. Нора со смехом падает на сиденье, бережно кладя рядом букет из сухоцветов, а Эммануэль спокойно и с достоинством садится напротив. Кабинка вздрагивает и под тихий гул механизмов плывет вверх. Панорама вечерней Риги начинает раскрываться перед ними, как на ладони.

Прижимаясь ладонями и лицом к прохладному стеклу, Нора восторженно выдыхает:  

— Эммануэль, посмотри! Вон там, видишь? Сакуры сверху похожи на розовую сахарную вату! А там, левее... это же шпили Старой Риги? Они кажутся такими крошечными отсюда.  

— С этого ракурса Национальная библиотека выглядит не как здание, а как упавший метеорит, расколовший берег. Красиво, — произносит он, глядя не на город, а на её отражение в стекле, после чего переводит взгляд на панораму.

— А вон там — поезда! Видишь те старые вагоны в музее? Они как игрушечные, — продолжает Нора. — Кажется, если протянуть руку, можно их переставить с рельс на рельсы.  

Она оборачивается к нему лучезарно улыбаясь, как раз в тот момент, когда закатное солнце заливает кабинку подсвечивая её лицо мягким персиковым светом. Её голос становится тише и искреннее:  

— Спасибо за этот вечер. И за букет... он такой необычный. Похож на дикий кусочек степи.  

Эммануэль смотрит ей прямо в глаза:  

— Он такой же, как ты. Вечно прекрасный. Ему не нужна вода, чтобы сохранять форму.

Кабинка медленно приближается к самой верхней точке. Внизу начинают зажигаться первые мерцающие огни города, Даугава в сумерках превращается в темную, тяжелую стальную ленту, разрезающую город пополам. Кабинка едва заметно покачивается от высотного ветра.

Эммануэль подается вперед и вытягивает руку указывая пальцем на яркую, немигающую точку, горящую в фиолетовых сумерках чуть выше горизонта:  

— Видишь ту звезду?

— Где? — всматривается Нора.  

Он встает и подходит к панорамному стеклу:  

— Вон там. Прямо над шпилем церкви.

Эммануэль тыкает указательным пальцем в стекло, оставляя на прозрачной поверхности четкий матовый отпечаток. Нора тоже встает и подходит так близко, что слегка касается его плеча своим.

Нора приникает лицом к холодному панорамному стеклу, прослеживая направление его пальца.

— А, да. Она ярче всех. Такая красивая...

Эммануэль слегка улыбается, опуская руку:

— На самом деле это вовсе не звезда. Это Венера. Вторая планета от Солнца. Она отражает так много света, что древние просто не могли не сделать её главной в своих пантеонах.

Нора резко поворачивает к нему голову. В её глазах читается неподдельное, теплое восхищение его эрудицией.

— В древности её олицетворяли величайшие Богини, — продолжает он мягким, обволакивающим голосом. — Иштар у вавилонян, Исида у египтян, Афродита у греков, Астарта у финикийцев, шумерская Инанна, Анахита в зороастризме... Каждая из этих цивилизаций, глядя в эту точку на небе, видела женщину.

Нора тихо усмехается:

— Ничего себе... Целый небесный гарем. Как ты вообще это всё помнишь?

— Просто... когда что-то по-настоящему интересно, оно запоминается само, — отвечает он, делая шаг ближе. — И знаешь, что самое забавное? Почти все они отождествляли её с красотой, любовью, плодородием и возрождением.

Он переводит взгляд с яркой точки на Нору. Его голос становится глубже, бархатнее, резонируя с гулом механизмов колеса обозрения:

— А санскритское название Венеры в ведической астрологии — это планета Шукра. Она олицетворяет привлекательность, высшую гармонию, богатство и искусство. Шукра — это не просто физическое влечение, это способность наслаждаться жизнью. Видеть эстетику в каждом движении. По сути, это энергия, которая заставляет этот мир цвести.

Нора произносит задумчиво, впитывая каждое слово:

— Так это же фактически одно и то же! Разные цивилизации, разные эпохи, разные имена, а суть везде одна: красота, любовь и плодородие.

— Мне вот тоже такое совпадение показалось слишком подозрительным, чтобы быть случайным. А вот насчёт плодородия... я считаю, что плод — это результат того, что твоя внутренняя суть вышла наружу и обрела физическую форму. Плод воображения, плод любви... Это как часть тебя, заключенная в материю. Плод — это всегда жертва сотворившего, ведь он безвозвратно отдает часть себя, свою энергию и время, чтобы идея продолжила жить в реальном мире.

Нора завороженно смотрит на него снизу вверх, словно прислушиваясь к эху его слов и тихо спрашивает:

— То есть... мы создаем что-то, буквально вкладывая в это часть своей души?

— Именно. Это и есть высшее плодородие. Момент, когда твоя абстрактная мысль становится настолько плотной, что её можно коснуться.  

Чувствуя, что атмосфера становится слишком тяжеловесной, Нора улыбается, решая разрядить её своей легкостью:  

— Ну, раз Богинь и так уже столько, что и не счесть, то у нас будет своя. Наша собственная Богиня. Персональная.  

— И как ты предлагаешь её назвать? — приподнимает бровь Эммануэль.  

Нора снимает с плеча свой маленький рюкзачок, ныряет в него рукой и достает стик губной помады нежно-розового оттенка. Её тонкие пальцы с легким щелчком снимают колпачок. С игривой торжественностью она объявляет:  

— А наречём мы её...

Артистично задумавшись прикусив губу и мило наклонив голову в сторону, она устремляет взгляд в потолок кабинки — на серую пластиковую решетку кондиционера, словно ища вдохновение там.

— Придумала. Ты будешь у нас... Сцэвеллентрия! Богиня праведного выбора, плодородного творчества и беззаветной любви.

Она подносит указательный палец к губам, обдавая его теплым дыханием, а затем прижимает к холодному панорамному стеклу, ставя свой отпечаток прямо рядом с матовым отпечатком Эммануэля. Одним уверенным, плавным движением помады она обводит их отпечатки нежно-розовым, аккуратным контуром сердечка. Поворачиваясь к Эммануэлю, Нора озаряет его своей самой лучезарной улыбкой.  

— Интересное имя, — тихо рассмеявшись, говорит Эммануэль. — Та, кто нашёптывает праведный выбор в тишине. Сцэвеллентрия... Звучит как струящийся сквозь пальцы песок.  

Он растопыривает пальцы, демонстрируя, как воображаемый песок просыпается сквозь них, и медленно переворачивает ладонь, отпуская невидимые песчинки.

И в этот самый момент сверху, прямо из вентиляционной решетки кондиционера, на тыльную сторону его ладони бесшумно падает тяжелая, густая черная капля.  

Эммануэль осекается на полуслове. Он замирает, недоуменно разглядывая каплю на коже, непохожую ни на машинное масло, ни на грязный конденсат.

В следующую секунду субстанция на коже оживает. Она начинает ритмично пульсировать. Из центра капли с невероятной скоростью выбрасываются тончайшие чёрные нити — ветвящийся мицелий, который мгновенно впивается в поры. Фрактальный узор чёрного лишайника со змеиной быстротой расползается по руке.

— Что за... — голос Эммануэля в один миг теряет всю привычную академическую уверенность, становясь хриплым и сорванным.

Металлический каркас кабинки содрогается. Снаружи, перекрывая гул высотного ветра, раздается оглушительный, натужный, ноющий скрип гнущегося металла.

Огромное колесо обозрения, застывшее на самом пике, делает резкий, противоестественный рывок — и намертво останавливается, замирая над бездной ночного города.

Кабинка начинает бешено раскачиваться из стороны в сторону. Нора хватается за поручень, её глаза мгновенно округляются от первобытного ужаса. Светодиодные лампы под потолком начинают лихорадочно, стробоскопически моргать, а конструкция скрипит так, будто снаружи её сжимает гигантская, невидимая ладонь.

В панике глядя в расширенные глаза Эммануэля, Нора кричит:

— Эммануэль, мне страшно!  

Точно такая же черная, вязкая капля со свистом срывается с потолка и шлепается Норе прямо на щеку. Она пронзительно вскрикивает и машинально с отвращением пытается стереть её ладонью. Но субстанция не стирается: она эластично растягивается за отрывающимися пальцами тонкими, бесконечно прочными струнами, намертво прикипев и к щеке, и к пальцам.

С потолка из решетки кондиционера сплошным дождем срываются новые чёрные капли — одна, вторая, пять, десяток.

В слепой панике Нора хватается за лицо обеими руками, пытаясь отодрать вязкую массу. Нежно-розовый стик помады вылетает из её бьющихся в конвульсиях пальцев, падает и укатывается под сиденье.  

Она открывает рот, чтобы закричать, но её визг быстро и страшно глохнет. Чёрная субстанция за несколько секунд застилает её лицо, превращаясь в плотную маслянистую маску без глаз и рта. От маски к судорожно дергающимся рукам тянутся липкие, черные волокна, похожие на густую смолу.  

— Успокойся! Нора, стой! Ты делаешь только хуже! — вскакивает Эммануэль, теряя самообладание.

Эммануэль бросается к ней через безумно раскачивающуюся кабинку, хватает её за предплечья, отчаянно пытаясь оттащить от падающего сверху чёрного дождя. Но как только его пальцы касаются её, его собственные ладони начинают необратимо погружаться в вязкую жижу, сливаясь с ней в единую массу.

На фоне безумного, пронзительного скрипа металла на первый план выходит гипертрофированно громкий, хриплый звук тяжелого, загнанного дыхания Эммануэля.

В этот момент решетка кондиционера под потолком с громким хрустом выгибается внутрь. Сквозь искореженный пластик выдавливается колоссальный, пульсирующий сгусток абсолютной тьмы. Он на секунду зависает тяжелым, многотонным мешком — и обрушивается вниз.

Субстанция мгновенно и беззвучно накрывает их обоих, обволакивая бьющиеся фигуры и запечатывая их в единый непроницаемый кокон.

Черная, густая жижа с глухим ударом бьет изнутри в панорамные стекла кабинки. Толстыми, уродливыми потеками она сползает по окнам, полностью закрывая обзор и исчезает. Аварийный свет вспыхивает в кабинке в последний раз и окончательно гаснет, погружая пространство во тьму, где низкочастотный электронный писк сливается со сдавленным хрипом.

Колесо обозрения с тяжелым, металлическим стоном делает резкий рывок вперед и возобновляет своё вращение. Пустая кабинка раскачивается на ветру.

По полу, дернувшись в такт движению колеса, медленно катится открытый розовый стик помады, сухо подпрыгивая на стыках линолеума.

На холодном стекле нежно-розовый контур — нарисованное аккуратное сердечко, внутри которого навечно заперты два матовых отпечатка пальцев.

А на пластиковом сиденье, абсолютно нетронутый и одинокий, лежит брошенный букет из колючего синеголовника и золотистой пшеницы.

Огромное колесо продолжает свой медленный, равнодушный круговорот на фоне ночной Риги. Кабинка плавно спускается, но в ней больше никого нет.

Низкочастотный электронный писк нарастает до предела и резко обрывается. Звук интенсивного, хриплого дыхания заполняет всё пространство.

Резкое затемнение. Черный экран.

Загнанное дыхание продолжается во тьме. Внезапно глухое эхо замкнутого пространства исчезает — и хриплый выдох плавно трансформируется в надрывные, рваные всплески дыхания бегущего человека.

По асфальту разносится жёсткий, частый топот кроссовок.

Честер азартно потирает руки, а на его лице расплывается кровожадная, торжествующая ухмылка: — Наконец-то! Меня уже тошнило от твоего отполированного хрома и вылизанной геометрии. Истинная сила не терпит рамок!

Резким, агрессивным движением он переворачивает карточку своего лидера фракции «Кланы Кипящей Бронзы»: — Мои Рудраваны тоже сбрасывают рассудок. Руны выжигают кожу, кости наружу! Вот она — настоящая жизнь. Без фальшивых фасадов и ярлыков!

Рейн снисходительно хмыкает, не отрывая глаз от игровых тайлов: — Твоя «настоящая жизнь» сгорит за два хода. Без рамок структура коллапсирует. И ты, Вигго, поторопился: твои инженеры еще не накопили достаточно стаков брони. Теперь мой Хор Бездны просто выпотрошит твой фланг с помощью резонанса.

Вигго невозмутимо поправляет очки: — Посмотрим. Мой Тектокавач активирует ауру ржавчины. Тяните карту события.

Честер вытягивает верхнюю карту из колоды Эрозии, театрально откашливается и зачитывает с выражением: — «Скверна ищет пути. Вязкий Контаминант просачивается через подземные артерии мира, переписывая древние символы на стенах...» Все юниты в зоне катакомб получают урон рассудку.

Келли вздрагивает, всматриваясь в иллюстрацию на карте с причудливыми, изломанными символами. — Это жутко... Мне кажется, я видела точно такие же символы на стене в метро.

За столом повисает короткая, звенящая тишина. Все синхронно поворачиваются к ней.

Честер прищуривается с насмешкой: — В метро? Келли, ты куда-то ездила и нам не сказала? В Риге нет никакого метро. Колись куда! В Барселону?  

Келли растерянно моргает, нервно заправляя за ухо выбившуюся прядь красных волос: — Ой... Я сказала в метро? Я имела в виду подземный переход... На Центральном вокзале. Да, в переходе.

Рейн прищуривается, задумчиво и пристально изучая её лицо. Келли тут же глубоко утыкается носом в страницы рулбука, спешно пряча внезапное смущение.

— Так, ладно, — сдавленно произносит она, не поднимая глаз. — Ход «Шёлкового Урожая». Джессика, твоя Эльмавасана зажата в зоне поражения. Тебе нужно пройти проверку ментальной устойчивости или задействовать навык фиксации на враге.

Джессика молча берет свою изящную миниатюру, уверенно переставляет её вплотную к громоздкому монстру Вигго и звонко бросает на стол игральные кости.

— Я использую «Изоляцию сустава», — объявляет Джессика. — Она цепляет его поршни шелковыми нитями и наглухо блокирует движение на следующий ход.  

Честер азартно щелкает пальцами: — О! «Изоляция сустава». Это же прямо как в твоём этом танце! Как ты там его называла?  

— eNViCy.

Келли отрывает взгляд от тяжелого фолианта с правилами, впечатлённо выгнув бровь: — Ты что, танцуешь eNViCy?

Джессика смущенно поводит плечом, поправляя капюшон свободного оверсайз-худи: — Ну... да.

— Ого, — Келли искренне качает головой. — Это же безумно сложно. Там нужна просто дикая координация.  

Вигго скептически рассматривает свою заблокированную миниатюру Тектокавача: — А как по мне, так название этого стиля звучит как наименование какого-то вируса. Или экспериментального лекарства от тяжёлой депрессии.  

На губах Джессики появляется теплая улыбка, а голос наполняется живым воодушевлением: — Да, Вигго, это и есть вирус. От слова Enviciarse. Переводится как «подсесть».  

— И как это связано с танцем?

— Ну, это когда музыка и движение становятся твоим единственным способом дышать. Ты концентрируешь энергию внутри, пока не взорвёшься. Ты просто не можешь остановиться. Мы не танцуем — мы распространяем это состояние...  

— Кстати! — бесцеремонно перебивает Честер, ехидно ухмыляясь. — А вы знали, что наша скромная Джессика будет распространять этот свой вирус на Комикконе?  

Вигго удивленно вскидывает брови: — Да?  

Джессика мгновенно заливается краской и метает в Честера поистине убийственный взгляд: — Мы... мы только хотим попробовать! — вспыхивает она. — Мы с девочками ставим хореографию, но пройдём ли мы отбор на главную сцену — ещё вообще не факт!

Джессика берет свой стаканчик и медленно потягивает прохладный напиток через трубочку.

Атмосфера за столом накаляется до предела. Напряжение прерывает Келли — она тяжело вздыхает, наклонившись над массивным рулбуком: — Ребят, у нас проблема. Если вы оба запускаете стадию Эрозии в одной зоне, меняется физика самого поля. Уровень Контаминанта достиг критической отметки. Явился Босс сектора.

Все взгляды скрещиваются на Келли. Она продолжает читать, но ее голос неуловимо дрожит: — «Контаминант заполняет пустоты. Пространство больше не может удерживать собственную массу. Геометрия сминается под тяжестью Изнанки. То, что казалось незыблемыми рамками, теперь — лишь иллюзия...»

Достав из коробки массивную фигурку, Келли с глухим стуком ставит в центр поля миниатюру Судьи Витражной Клетки.  

— «Судья Витражной Клетки — его приговор не высечен в камне. Он вырезан на внутренней стороне ваших век. Судья здесь, чтобы взвесить на чашах ваши пороки», — зачитывает она пафосный текст лора, и в её голосе проскальзывает настоящая тревога. — Рейн, твой ход. Твои Шуньясвары стоят прямо перед ним. Тебе нужна реакция.

Взгляд Рейна прикован к картам в руке, на лице проступает тугое, нервное напряжение. Он резким движением вытягивает карту действия и кладёт её на центр стола, но его пальцы предательски подрагивают.  

— Карта Жертвоприношения, — глухо цедит он. — Здесь сказано: «Чтобы создать шедевр, ты должен сломать форму». Я сливаю Абхаваткали, чтобы пробить Судье броню резонансом пустоты.  

Рейн тянется к лакированным тайлам поля, чтобы убрать миниатюру, и в этот момент пальцы с избыточной силой сжимают хрупкий пластик.  

Раздается отчетливый, сухой хруст — хрусь.

Тончайше детализированное крыло Абхаваткали отламывается у основания и бесславно падает на игровой тайл прямо к ногам парящего Судьи.

Вигго мгновенно каменеет. Он медленно, словно не веря глазам, опускает взгляд на стол, а затем переводит тяжелый, убийственный взгляд поверх очков прямо на Рейна. В полумраке гостиной воцаряется звенящая, гробовая тишина.

— Рейн, ты серьезно? — цедит Вигго с тихой, леденящей яростью. — Это был оригинальный лимитный полимер из смолы. Ты зачем его так сдавил?  

Внутри у Рейна всё переворачивается от липкого ужаса коллекционера, но он отчаянно натягивает маску полного безразличия, быстро пряча отломанный кусочек в сжатой ладони.  

— Да ладно тебе, Вигго, забей, — выдает он как можно беспечнее. — Ничего страшного. Я приклею его обратно, у меня дома отличный модельный клей. Будет как новый. Даже шва видно не будет.

Честер коротко хмыкает, откидываясь на спинку дивана: — Ну, по крайней мере, ты буквально выполнил текст карты. Форму сломал. Шедевр, правда, не получился, но зато концептуально.

Джессика поджимает губы, еле заметно улыбаясь: — Может, он просто хотел поддержать тренд по деконструкции?  

Келли тяжело вздыхает, откидывается в кресле и устало трет глаза: — У вас сейчас всё «концептуально» и «деконструкция». В ленте то же самое: люди напяливают на себя бесформенные балдахины и называют это бунтом против стандартов моды. Типа «ирония над системой», деконструкция моды. А по мне так просто лень одеваться.

— В этом и смысл, Келли, — оживляется Честер. — Им продают бунт против системы, сделанный руками самой системы. Они покупают «свободу», чтобы не чувствовать себя рабами, оставаясь при этом рабами. По факту — они просто платят по сто евро за то, чтобы выглядеть как бездомные. Это как с тем колесом обозрения в парке Победы: все туда лезут, платят деньги, чтобы почувствовать экстрим, посмотреть на мир свысока. Хотя на самом деле они просто добровольно садятся в железную клетку, которая тупо крутится по кругу.

Взгляд Рейна прикован к деталям миниатюры Судьи — к сложной платиновой клетке, венчающей его голову.

— А если клетка — это не метафора? — голос Рейна звучит тихо, почти отрешенно. — Если сама конструкция этого города построена так, чтобы мы чувствовали именно то, что от нас требуется? Радость, когда мы тратим деньги, и беспричинную тревогу, когда мы остаемся одни в пустой комнате?

В полумраке гостиной повисает плотная, напряжённая тишина.

Наклоняясь ближе к столу, Честер понижает голос до наигранного, зловещего шепота: — Сейчас для атмосферности не хватает только того, чтобы свет начал моргать.

— Честер! Опять ты за своё! — осуждающе взрывается Джессика.

Широко улыбаясь удачной шутке, Честер откидывается обратно на спинку дивана.

Джессика, не обращая внимания на его ухмылку, спокойно продолжает: — Так теперь радость и за деньги больше не купить. Вы заметили, что в кафе изменили рецептуру черничного маффина? Он стал... пресным. Будто жуешь картон. Как будто из него как раз вычли весь сахар и всю радость.

Она досасывает сквозь бумажную трубочку остатки напитка и невольно начинает тихонько скрести ею по дну пустого стакана. Раздается сухой, назойливый, раздражающий нервы скрежет.

— Это не рецептура, Джесс. Это оптимизация, — вздыхает Келли, устало качая головой. — Им проще привозить замороженные заготовки, чем печь на месте. Мир стремится к усреднению. Никакого вкуса, никакого риска...

Фраза зависает в воздухе. Сухой, резкий скрежет пластика о картонное дно стакана вдруг начинает пугающе нарастать, меняет частоту — и в следующую секунду звук ломается, стремительно трансформируясь в оглушительный, тяжелый рев потоков воды, бьющейся под бешеным напором где-то совсем рядом.

ИНТ. КВАРТИРА РЕЙНА — ВЕЧЕР

Рейн склоняется над фаянсовой раковиной в ванной комнате, обдавая лицо ледяной водой. Тяжелая струя с шумом бьет по его сложенным ладоням, и прозрачные нити стекают сквозь пальцы в сливную воронку. Он резко вскидывает голову. Напротив — мутноватое зеркало, из которого, сквозь стекающие по стеклу капли, на него пристально смотрит собственное напряженное отражение.

Сняв с крючка черное махровое полотенце, Рейн жестко вытирает лицо, въедаясь тканью в кожу стирая остатки воды.

Он вышагивает из ванной в коридор и толкает дверь своей комнаты. Здесь царит полумрак, рассекаемый лишь холодным, пульсирующим неоном системного блока — убежище законченного гика. На полках над столом в выверенном порядке замерли сотни идеально раскрашенных миниатюр Void Harborers, стопки манги и тяжелые наушники. На столе в беспорядке брошены геймпады и игровая приставка. Кровать не заправлена, а на стене, среди пёстрых постеров видеоигр, выделяется плакат с силуэтом летающей тарелки и с переиначенной подписью: «ХОТЕЛОСЬ БЫ ВЕРИТЬ, НО ВЕРИТСЯ С ТРУДОМ».

Рейн подходит к столу и с размаху падает в геймерское кресло. Монитор вспыхивает, освещая его бледное лицо.

Пальцы Рейна лихорадочно, с сухим, стуком бьют по клавишам механической клавиатуры. На белом поле поисковой строки вспыхивают буквы:  

«Заброшенный дом в Ластадии»

Мерцающий свет монитора выхватывает из темноты бледное лицо Рейна, пока пальцы стремительно прокручивают ленту поисковой выдачи. На экране каскадом мелькают статьи со сталкерских сайтов и урбекс-блогов, подробно фиксирующих мрачную изнанку Ластадии, оцифрованные страницы старых газетных архивов и заброшенные ветки на краеведческих форумах. Больница была возведена еще в девятнадцатом столетии.

Среди цифрового мусора он натыкается на полузабытую ветку локальных городских легенд. Кто-то из пользователей закинул туда криво отсканированную, пожелтевшую от времени газетную вырезку с датировкой начала 1899 года.

Заголовок гласит:

"ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЮНОЙ ПАЦИЕНТКИ. СЛЕДСТВИЕ ЗАШЛО В ТУПИК."

Глаза Рейна судорожно бегают по выцветшим и криво отсканированным строчкам:  

«Как доподлинно известно нашим читателям, осенью 1898 года из палаты лечебницы в районе Ластадия бесследно исчезла юная фрейлейн София Герхард. Девица находилась там на излечении от сильной лихорадки. По свидетельствам дежурных сестер, на больной оставалась лишь тонкая батистовая ночная сорочка.

Рижской сыскной полицией были тщательно рассмотрены решительно все версии. Ввиду того, что из палаты вместе с девицей безвозвратно пропала и её любимая детская игрушка — плюшевый заяц, следствие выдвинуло предположение, что фрейлейн Герхард совершила умышленный побег в соучастии со своим тайным ухажёром.

Был допрошен весь персонал больницы, вплоть до истопников, а равно и главный лечащий врач. Подозрения в преступном недосмотре с почтенного доктора были официально сняты, однако вскорости он весьма поспешно сложил с себя полномочия и покинул город. Влиятельное семейство Герхард от любых комментариев отказывается.

Спустя год активных розысков следствие окончательно зашло в глухой тупик: не найдено ни тела, ни следов самостоятельного побега».

Рейн замирает, откинувшись на спинку кресла, неотрывно вглядываясь в сияющий монитор. Пальцы монотонно крутят отломанное крыло Абхаваткали, а в глазах отражается осознание ужаса. 

— «Чтобы создать шедевр, ты должен сломать форму»... — шепчет он, и голос тонет в низком гуле охлаждения системного блока.

Его взгляд опускается на миниатюрный обломок в пальцах.

— София Герхард... Может, ты тоже — результат чьего-то «творчества», от которого ты всё никак не можешь оправиться?

На полке над монитором расставлены миниатюры. Среди них стоит фигурка из фракции «Хоры Разверзнутой Бездны». Левитирующая фигурка девушки: на ней надет рваный, слипшийся от черного масла саван из тончайшего, полупрозрачного шелка. Сверхглубокое декольте ниже пупка затянуто лишь костяным корсетом, обнажая бледную кожу с проступающими биомеханическими венами Контаминанта. За ее спиной возвышается тонкое, изящное крыло из потемневшей платины, представляющие собой кованую Арт-нуво решетку с натянутой черной кожаной мембраной. Её руки опущены вниз и повёрнуты ладонями вперёд. В пульсирующем неоновом свете кажется, что она слегка подрагивает.  

Тишину комнаты нарушает лишь тихий шелест кулеров.

(ЗАТЕМНЕНИЕ)

Джессика закатывает глаза с мягкой улыбкой: — Ладно, ладно. Никаких скутеров. Но кажется, тебе пора поменять батарейки в твоей теории заговора. Старые уже сели.

Группа равняется с той самой заброшенной больницей. Рейн замедляет шаг и бросает короткий взгляд на окно второго этажа. За разбитым стеклом, в пыльном полумраке, он снова замечает силуэт девушки в кружевной сорочке. Рейн спотыкается и резко моргает, а на его лице проступает сдержанный испуг.

— Йоу, Рейн, ты чего? Увидел что-то интересное? — останавливается Честер.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Джессика.

Рейн оборачивается, пытаясь выдавить подобие улыбки: — Ничего. Просто показалось. Старые дома. Пересмотрел слишком много аниме.

Честер подскакивает к нему, с размаху хлопает по плечу и заливается хохотом: — Слишком много аниме? Чувак, признайся, ты просто переиграл в Void Harborers. У тебя уже глюки из-за нехватки тактического пространства! Хочешь, я научу тебя дышать по методике «пустого лезвия»? Она отключает воображение за пять секунд.

— Что ещё за методика пустого лезвия? Звучит как название очередного дополнения к игре, — хмурится Рейн, недоверчиво косясь на друга.

— Это не дополнение, это база, Рейн. Сейчас я тебе всё объясню. — Честер, не снимая руки с плеча Рейн продолжает идти, вынуждая того идти рядом. — Это очень просто. Представь, что твой разум — это комната, до потолка заваленная хламом, который тебе навязали. Счета, школьные обиды, реклама, которую ты видел по пути сюда — это всё не твоё. Каждый предмет вешает на себя ярлык, и этот ярлык кричит: «Посмотри на меня!», «Думай обо мне!», «Будь частью меня!» и «Посоветуй другу!». Каждый ярлык — это паразит, который крадет у тебя секунду твоей жизни.

Честер делает паузу, и его тон становится неожиданно серьезным: — Ты думаешь, чтобы стать свободным, надо навести в этой комнате порядок? Убраться? Нет. Это ловушка. Чтобы увидеть суть, нужно не сортировать хлам, а просто... срезать ярлыки. Оставить вещи только с их настоящими именами. Без ценников и смыслов, которые нам втюхали.

Он легко хлопает Рейна по плечу, возвращаясь к обычному тону: — Но об этом я расскажу тебе позже. Пока просто попробуй не думать о том, что ты только что увидел в этом окне. Это тоже ярлык. Просто «пыль», Рейн. Обычная городская байка.

Честер и Рейн уходят вперед, оживленно споря. Их голоса растворяются в шуме улицы.

Джессика останавливается. Её улыбка медленно гаснет. Она переводит взгляд на фасад заброшенной больницы — мрачное, безмолвное здание смотрит на улицу пустыми глазницами. За стеклом окна второго этажа лишь пыль танцует в лучах полуденного солнца.

Джессика зябко передергивает плечами, будто ледяной сквозняк прошел сквозь неё вопреки жаркому дню. Она плотнее прижимает к бедру ярко-розовую сумку и легко бежит вдогонку за ребятами.

А внутри, за грязным стеклом и облупившейся рамой, призрак девушки медленно поворачивает голову, провожая взглядом удаляющуюся троицу. Вот Честер по-дружески обнимает Рейна за плечо, вот их догоняет Джессика. Их фигуры отдаляются, пока окончательно не скрываются за густой листвой придорожных деревьев.

Заброшенное окно замирает в абсолютной тишине. Из этой тишины вырывается резкий звук хлыста, рассекающего воздух: «Вшшш-хть!» Он звучит неестественно громко, заполняя собой всё пространство. Звук обрывается сухим, механическим щелчком, похожим на звук ломающегося хряща.

ЭКСТ. СКВЕР ТЕАТРА ДАЙЛЕС — ДЕНЬ

Взгляд Рейна прикован к гигантской афише театра Дайлес. На плакате застыла женская фигура в пол-оборота — утончённое, атлетичное тело с пугающей четкостью прорисованных линий ребер, плеч и ключиц. Её спина неестественно, мучительно выгнута назад, а ноги безжизненно свисают в пустоту, лишенные всякой опоры. Тело затянуто в авангардный, ультра-минималистичный бодисьют из тончайшей полупрозрачной сетки пепельно-серого цвета. Ткань не скрывает плоть, а безжалостно подчеркивает каждый позвонок и натяжение мышц в застывшем изломе.

Под острым углом в её спину вонзается бритвенно-острый серп света, проходит насквозь и выходит из груди — создавая полное ощущение, что тело нанизано на этот луч, как редкая бабочка на энтомологическую булавку. В точках прокола пепельная ткань истончается и начинает плавиться, превращаясь в глянцевые черные капли. Лицо фигуры размыто, а от него к парящему впереди стеку масок, расположенных слоями сорванной кожи, тянутся тяжелые, густые нити, напоминающие машинное масло. Короткая стрижка пикси уложена назад с эффектом мокрых волос, а тонкие руки подняты высоко над головой и жёстко скрещены в запястьях, напоминая одновременно экстатический психоделический танец и невидимые путы пленника.

В самом низу афиши холодным шрифтом отпечатано название спектакля: «МЕЖДУ ИСТИНОЙ И МЕЧТОЙ».

Пространство прорезает резкий удар деки скейта о металл: ЩЕЛК! Звук переходит в жёсткий металлический скрежет. Ноги Честера совершают запрыг на ограждение. Начинается грайнд — бордслайд. Дека с характерным пронзительным визгом скользит по металлическому бортику. Честер уверенно удерживается на краю.  

Рейн смотрит на огромную афишу театра, но взгляд его полностью расфокусирован, проваливаясь куда-то сквозь баннер. Он резко вздрагивает от сухого щелчка деки, словно этот звук прогремел у него прямо в голове — резко и оглушительно, как выстрел.

Честер спружинив ногами с легким стуком соскакивает с бортика и катится дальше, а по его лицу расплывается широкая, азартная ухмылка.

— Ты видел? Я клянусь, рейл будто сам подставился. Рига сегодня... податливая.

На ходу ударив ногой по тейлу, он подхватывает взлетевшую деку и плавно переходит на шаг.

Рейн всё ещё смотрит на женский силуэт на афише театра Дайлес, но тут же отводит взгляд, возвращаясь к разговору — на дне его зрачков мерцает затаённая тревога.

— Я тут думал... — начинает Рейн, чуть хмурясь. — Хотел записаться на нормальный курс по академическому рисунку, ну, чтобы анатомию для скетчей подтянуть. И угадай что? Всё ушло в онлайн. Вообще всё. Препод включает зум, показывает штрих на планшете, а ты сидишь один в комнате и пытаешься это повторить по пикселям на экране. Никакого живого контакта. Скоро, наверное, и дышать по интернету учить будут.

Честер снисходительно хмыкает, качая головой: — А чего ты ждал, старик? Эпоха глубокого погружения официально сдохла. Сейчас людям не нужны академические часы и душные лекции. Всем нужен быстрый дофамин здесь и сейчас. Пролистал пятнадцать секунд вертикального видео — получил микро-дозу радости в мозг — пошел дальше. Нас приучили к фастфуду. Мозг разучился копать вглубь, он теперь просто скользит по поверхности, как моя дека по рейлу. Пятнадцать секунд — и следующий слайд. Иначе скучно.

Джессика недовольно поправляет лямку рюкзака и резко парирует: — Ой, ну началось, профессор Честер. Ты зря так обобщаешь. Меня, например, этот твой «фастфуд» реально спас. Если бы я полгода назад не наткнулась на короткие ролики с разбором танцевальных приёмов, я бы вообще ни в одну студию не пришла. А так — посмотрела пару секунд, загорелась и решилась наконец записаться в группу.

Честер удивленно вскидывает брови, искренне озадаченный таким поворотом. Резко развернувшись, он картинно преграждает ей путь. — Воу-воу-воу, притормози. Ты занимаешься танцами? С каких пор?

Джессика останавливается. Её щеки слегка розовеют от смущения, но в голосе прорезается звонкая обида: — Вообще-то уже с начала года.

Не дожидаясь ответа, она аккуратно обходит замершего Честера, чуть развернувшись к нему корпусом, и продолжает движение.

— А что вы танцуете? — хмурится Рейн.

— Смесь жёсткой пластики, кача и женской хореографии, — воодушевляется Джессика. — Ты видел выступление Мелани на церемонии открытия музыкальной премии? Ну, когда она с командой просто раздала стиль на сцене. Там каждое движение — как удар хлыстом. Вот мы с Фрейей и девчонками ставим что-то в таком же духе.

Рейн поражённо широко распахивает глаза: — Да ладно! Ты что, в стиле eNViCy танцуешь?

Честер, совершенно не вникая в суть названия, панибратски хлопает Джессику по плечу — от неожиданности та вздрагивает: — А, прикольно. Не знал. Ну-ка, выдай какую-нибудь фишку прямо сейчас?

Закатив глаза, Джессика резким движением плеча сбрасывает его руку и фыркает: — Ага, разбежался. Посреди улицы я тебе скакать не буду. Там всё на балансе и геометрии тела держится, а не на прыжках ради толпы. В eNViCy всё завязано на «изоляции»: ты фиксируешь грудную клетку и плечи так, будто они стальные, а всё остальное тело вокруг этой оси превращается в жидкий металл. Это про контроль над каждой мышцей. Там не просто танцуют, а атакуют пространство. Это жёсткий, индустриальный вайб, где женственность — это не мягкость, а опасная, заточенная под микроны точность. Попробуй повторить хотя бы фиксацию плеча на одну восьмую такта — у тебя скейт из рук выпадет.

В этот момент мимо их троицы, звонко чеканя шаг каблуками по асфальту, проходит эффектная незнакомка в коротком летнем платье, подчёркивающем длинные, стройные ноги.

Честер буквально каменеет. Его голова, а затем и весь корпус медленно, словно на несмазанных шарнирах, разворачиваются вслед уходящей девушке. Он комично складывает губы трубочкой, беззвучно присвистывая и провожая её хищным взглядом. Когда незнакомка скрывается вдали, Честер с силой толкает Рейна локтем в бок и шепчет с придыханием: — Ты видел эти ножки?

Рейн даже не смотрит в ту сторону, бросая сухо: — Я подписан на канал Arvella Morphia. Вот у неё ножки. А это так… просто анонс.

В глазах Честера загорается сальный, живой интерес, и он быстро оборачивается к Джессике: — Слушай, Джесс, а у вас в этой танцевальной банде есть такие же девчонки? Ну, с такими же... данными?

Джессика старается говорить максимально безразлично и холодно: — Всякие есть. И у нас нет строгого дресс-кода на занятиях, каждая тренируется в чем удобно.

Честер задумчиво чешет затылок, глядя куда-то сквозь насаждения: — Хм. Может, мне тоже к вам записаться? Разомну поясницу, растяжку подтяну для трюков...

— У нас исключительно девчачья группа, Честер, — сухо и жёстко обрубает его фантазию Джессика. — Парней не берут.

— Кстати, Arvella Morphia обещала на днях выложить новый косплей по Void Harborers, — вставляет Рейн. — Но пока только тизернула. Говорит, это будет сюрприз для олдов.

Джессика молча опускает взгляд. Ее пальцы судорожно сжимаются, ногти впиваются в грубую ткань мешковатых оверсайз-джинсов на бедре. Она переводит тяжелый, полный скрытой обиды взгляд с Честера на Рейна и внезапно, резко вскинув подбородок, бросает с вызовом: — Сюрприз? Серьезно? Мы сейчас с Фрейей репетируем такую синхронную связку... Это будет... ну, если получится, это тоже будет сюрпризом. Только настоящим. Так что твои пиксельные косплеи из ленты будут выглядеть как детский утренник.

Рейн искренне удивляется её резкости: — Серьезно? Синхрон? И где это можно будет заценить?

В её голосе вспыхивает искра гордости, которая тут же тускнеет под пустым, оценивающим взглядом Честера: — Мы надеемся успеть закончить хореографию к предстоящему Комиккону. Будем выступать на сцене. Это... в общем, там совсем другой уровень, чем просто косплей в ленте.

Честер небрежно отмахивается, полностью теряя интерес к теме: — Комиккон? Ну, флаг вам в руки. Главное — добавьте побольше неона. Люди любят неон. Если не будет неона, они просто свайпнут ваше выступление, даже не подняв глаз от смартфонов.

Честер снова бесцеремонно толкает Рейна в плечо, увлекая его за собой вперед по тротуару.  

— Так что там за ножки у этой твоей Морфии? — переспрашивает он с живым азартом. — Ты прям заинтриговал, скинь ссылку.  

Парни уходят вперед, увлеченно обсуждая косплей-образы и детали канала Arvella Morphia.

Джессика остается позади. Её лицо мгновенно каменеет, теряя всякое выражение. Она замирает на месте и неподвижно смотрит на их удаляющиеся спины — парни даже не оборачиваются, чтобы проверить, идёт ли она следом.

Джессика делает глубокий, судорожный вдох, со всей силы сжимая челюсти, чтобы не расплакаться от нахлынувшей досады. На одну долю секунды её тело поджимается, и она совершает короткое, молниеносное движение из арсенала eNViCy — резкий, идеально изолированный излом корпуса и хищный поворот головы. Это грациозное и опасное движение полностью ломает и перечеркивает бесформенный, мешковатый силуэт её оверсайз-одежды.

В ту же секунду она замирает, испуганно оглядываясь по сторонам, словно совершила что-то глубоко запретное или случайно обнажила душу прямо посреди Рижской улицы.

Быстро поправив лямку спортивной сумки на плече, Джессика ускоряет шаг и догоняет парней.

В отстранённый, монотонный шум города резко врывается тяжёлое, загнанное дыхание и гулкий, молотящий в ушах стук сердца.

На левом берегу в слепящих полуденных лучах монументально, словно спящий левиафан, покоится здание Латвийской национальной библиотеки — «Замок света».

Чёрные кроссовки Рейна отбивают бешеный, ритмичный стук по брусчатке левобережной набережной.

Рокот машин в плотном потоке смешивается с гамом людей на перекрёстке у городского съезда с Каменного моста, где мечутся пешеходы и велосипедисты.

Внезапно в уши впивается гулкий, ржавый скрип старой чугунной калитки. Звук натягивается струной и с резким скрежетом переходит в пронзительный визг металла о металл, с которым сине-белый трамвай плавно заходит в вираж, съезжая с моста в узкие улицы города.

Кроссовки Рейна суетливо перебирают каменные ступени.

Фасад здания в югендстиле нависает над улицей — лепнина, вычурные изгибы и маскарон, застывший в вечном немом крике. Из его разинутой пасти словно сочится нарастающий, перекрывающий сам себя шёпот сотен невидимых голосов. Но шёпот мгновенно растворяется в привычном дневном гуле Риги: обрывках чужих разговоров, смехе и плотном шуме шагов.

Толпа на переходе движется как единый организм. Две волны пешеходов движутся навстречу, рассекая поток друг друга. На площади у спуска в подземный переход — хаос из хаотично припаркованных электроскутеров и велосипедов, отражающих солнце пластиковыми боками.

Не сбавляя темпа, Рейн взлетает по каменным ступеням Каменного моста. Пролетает верхнюю площадку — лямки рюкзака натягиваются на его плечах.

На тротуаре курьер в яркой униформе, примотав смартфон к рулю велосипеда с широкими колёсами, агрессивно лавирует между людьми. Резкий треск велосипедного звонка — пешеход в последний момент отскакивает в сторону. На углу уличный музыкант выводит тягучую мелодию на аккордеоне, накладывая режущий звук инструмента на шум машин.

В этот гул вклинивается утробный, раскатистый рокот тяжелой морской волны, с силой бьющейся о пирс. Рокот нарастает, вибрирует в барабанных перепонках и превращается в мощный, ритмичный стук колес поезда: тудук-тудук, тудук-тудук.

По Железнодорожному мосту над Даугавой с грохотом проезжает новый жёлтый электропоезд.

Солнце заливает пустую детскую площадку. На ветру раскачиваются железные качели. Изношенные петли издают монотонный, скрипучий звук: иии-ууу... иии-ууу...

Рейн вылетает к подножью опоры железнодорожного моста. Агрессивный визг резиновых подошв по асфальту, короткий, пружинящий разбег. Рейн вбивает кроссовки в вертикальную стену: два шага по вертикальной бетонной стене, мощное отталкивание, жесткое приземление.

У светофора замерли авто. Водитель в салоне нервно скролит новостную ленту в смартфоне, не поднимая глаз.

Над улицей Эмилии Беньямин возвышается монументальное здание Академии наук. Перед ним огромный билборд с анонсом выставки в Латвийском национальном художественном музее: «ВИКТОР ФОН ВАЛЬДХЕЙМ. ИЕРОФАНТ УТРАЧЕННЫХ ТЕНЕЙ».

Рейн пробегает мимо центрального входа в академию наук.

Пальцы в чёрных кожаных перчатках без пальцев въедаются в металл перил. Рывок торса — и он перемахивает через ограждение прыжком-«ножницы». Принт на его чёрной безрукавной майке с капюшоном натягивается от напряжения.

Ноги Рейна сгибаются в коленях, когда он приземляется на асфальт.

Стая голубей срывается с места. Звук сухого вспыхивающего пламени резко перетекает в оглушительный шум множества хлопающих крыльев — вихрь белых перьев на секунду полностью перекрывает обзор.

Рейн подбегает вплотную к узкому переулку — и в ту же секунду из-за слепого угла на полной скорости вылетает электроскутер.

Рейн в прыжке касается стены, делает разворот на 360 градусов в воздухе и приземляется ровно в ту точку, где мгновение назад пронесся скутер.

Водитель скутера резко оборачивается через плечо, крича что-то неразборчивое вослед, но Рейна уже нет — его тень теряется в глубине переулка.

ЭКСТ. СКЕЙТПАРК — ДЕНЬ

Бетонный скейтпарк залит полуденным светом. Рядом — баскетбольная площадка, от которой веет сухим жаром нагретого асфальта. Звуковой фон перегружен до предела: из портативных колонок рвётся плотный, заваленный по низким частотам бит, мгновенно смешиваясь с агрессивным, дробным стуком колёс скейтов о бетон. Парапеты облеплены сидящей на них молодёжью.

На баскетбольной площадке мяч со свистом входит в металлическое кольцо — раздаётся резкий, сухой лязг стальных цепей. Игроки перекрикиваются на бегу, и подошвы кроссовок визжат по покрытию при каждом резком развороте.

В бетонном пуле скейтеры выбивают серии щелчков: короткий удар деки о бетон, секундный полёт — и снова грохот колес. Совсем рядом, едва не задевая гуляющих, со свистом проносятся подростки на роликах.

Тут же рядом танцуют двое: резкие, ломаные движения подхватывают ритм трека, который здесь звучит громче всего, перекрывая гул парка.

Не сбавляя скорости, Рейн на бегу перепрыгивает через низкий бетонный парапет, едва касаясь его ладонью в мягком опорном прыжке.

Над трамплином взмывают мотокросс-велосипедисты. Звон цепей, треск втулок и крики одобрения толпы сливаются в единый, пульсирующий поток городского шума.

ЭКСТ. УЛИЦА У ЗАБРОШЕННОЙ БОЛЬНИЦЫ — ДЕНЬ

Рейн бежит вдоль ржавого, изъеденного коррозией забора, ограждающего мёртвую зону заброшенной больницы. Архитектура давит своей выморочной пустотой: выбитые глазницы окон, провал в мансардной крыше, хлопьями висит облупившаяся краска. Гнетущая, звенящая тишина этого здания резко, контрастирует с бешеным ритмом скейтпарка.

На левом запястье резко вибрируют смарт-часы. На чёрном экране вспыхивает яркое уведомление.

Рейн сбивает дыхание, замедляется и переходит на шаг. Грудь тяжело вздымается. Он поднимает руку — на дисплее четко проступает: «Голосовое сообщение: ЧЕСТЕР».

В наушниках раздается голос Честера: — Ты скоро будешь, Рейн? Вигго уже притащил своё войско. Они с Келли уже хотят стартовать!

Следом, на заднем плане, сквозь шум скейтпарка прорезается слегка раздраженный, но заботливый голос Джессики: — Честер, не ори! Он наверняка уже близко. И убери ты уже эту банку! Она мешает мне сесть!

Уголки губ Рейна трогает мимолетная улыбка. Он коротко говорит в динамик часов: — Я уже почти на месте. Пусть не вздумают начинать без нас, или я перекрашу Хоролантров Вигго в нежно-розовый.

Рейн опускает руку. Его взгляд случайно падает на одно из окон второго этажа. За грязным, затянутым паутиной треснутым стеклом мелькает силуэт — девушка в белой ночной сорочке, отделанной кружевами. Образ призрачно-яркий, неестественно контрастный на фоне серой пыли.

Рейн резко моргает.

Окно пустое. Только пыль и битое стекло.

Он коротко, с усилием трясет головой, пытаясь отогнать наваждение. Больше не задерживаясь ни на секунду, Рейн вбивает подошвы в асфальт и резко срывается с места, уходя в новое, ещё более резкое ускорение.

ЭКСТ. СКЕЙТПАРК — ДЕНЬ

Рейн выбегает на открытое пространство скейтпарка. Бешеный ритм бега замедляется, сменяясь тяжёлым, выравнивающимся дыханием. Он останавливается и переводя дух сканирует взглядом кипящую площадку.

Взгляд скользит по дуге охватывая всю скейт-зону целиком: хаотичное движение скейтеров, металлическую сетку кольца, разноцветные группы подростков. Фокус выхватывает детали — вращающиеся колёса, нога в классическом кроссовке для скейта делает резкий уверенный толчок о шершавый бетон.

На краю парапета сидит Джессика. Свесив ноги, она увлеченно наблюдает за происходящим. У её ног на бетоне лежит ярко-розовая спортивная сумка с геометричным логотипом. Чуть дальше Честер выбивает чистое «олли» — дека мягко и глухо приземляется на бетон. Джессика одобряюще хлопает в ладоши.

Заметив их, Рейн расслабляется и уверенно направляется в их сторону.

Честер на скейте резко закладывает крутую дугу и тормозит подошвой о бетон прямо перед Рейном.

— О, вот и наш мистер Контроль! — Честер подхватывает деку. — Ты опоздал на целых 11 минут и 12 секунд.

Они обмениваются коротким, энергичным рукопожатием с ударом плеча.

— Я чибить задержался, сорян, — усмехается Рейн. — Зашёл в магазин настолок за модельным грунтом. А там какой-то нуб выяснял у продавца, с какой фракции ему лучше собирать свой первый ростер в Void Harborers. Я едва не ввязался в спор.

С фанатичным блеском в глазах Честер поправляет на затылке шапку-бини: — И ты, конечно, не смог пройти мимо этого великого философского вопроса Вселенной! Только не говори, что агитировал за свои «Хоры Разверзнутой Бездны». Ты маньяк, Рейн! Новичкам нельзя давать этих сектантов. Ты же знаешь, что по лору стартовать нужно с «Алебастрового Завета» или хотя бы с «Консорциума Живого Хрома»! Это же из-за их одержимости идеалом безупречной красоты вообще и случилось «Пентименто Эрозии»!

Рейн легко поправляет лямку рюкзака: — Зато «Хоры Разверзнутой Бездны» используют Контаминант на максимум, а не прячут его за красивым фасадом. Но вообще-то я крикнул ему из дверей, чтобы он брал «Скульпторов Обсидиановой Плоти», как у Келли. Они идеально иллюстрируют всю прелесть биомеханического югенд-нуара.

Джессика с улыбкой качает головой: — Господи, вы неисправимы. Начинать надо с «Ордена Шелкового Урожая», естественно. Рейн, мы готовы. Вигго с Келли там уже все тайлы поля разложили и ждут только нас!

Она грациозно спрыгивает с парапета, подхватывает ярко-розовую спортивную сумку и легко перекидывает её через плечо.

— «Орден Шелкового Урожая» — это лайтовый вход для любителей пин-апа и гача-игр, Джесс! — подхватывает Честер. — Красивые тряпки, саппорт-механики и беззащитные позы в стадии Эстетики. Для тех же, кто предпочитает пожёстче — только «Кланы Кипящей Бронзы»! Только хардкор!

Джессика смотрит на него серьезно: — Беззащитные позы говоришь? Это только до момента, пока первородный ужас из-под шёлка в стадии Эрозии не полезет. Вот на игре и посмотрим, скольким твоим Рудраванам удастся выжить при встрече с моей Эльмавасаной в час жатвы.