Я повернулся. Он невозмутимо поднял глаза.

— Простите, зачем вы записываете мои слова? — спросил я, стараясь сохранять профессиональный тон.

Он поправил очки, посмотрел на меня поверх стёкол и произнёс с мягкой, убаюкивающей уверенностью:

— Я ваш лечащий врач.

Я не сразу нашёлся. Медсестра хихикнула. Наполеон из палаты №7 шёпотом заметил, что во времена Великой армии таких самозванцев расстреливали без суда. Я знаком велел всем замолчать. В голове пронеслась мысль: классический бред с синдромом профессиональной инверсии. Но вместо того чтобы назначить галоперидол, я кивнул и сказал:

— Ну хорошо, коллега.

И вот тут надо было насторожиться. Но я решил не спорить — вдруг правда.

С того дня он не отходил от меня ни на шаг. Консилиум? Он сидел в углу и стенографировал каждое слово. Осмотр? Стоял за плечом и заглядывал в карту, иногда качая головой. В один момент, когда я пожаловался медсестре на мигрень, он вырвал из блокнота листок и протянул мне.

«Суматриптан 50 мг, при необходимости повторить через час», — было написано каллиграфическим почерком.

— Откуда вы?.. — начал я, но он молча указал на мои пальцы, которыми я машинально массировал висок. Диагностика по жесту. Я невольно восхитился и, признаюсь, принял таблетку из своего же запаса. Помогло.

К вечеру он вручил мне направление на общий анализ крови (у меня действительно давно не было), рекомендацию уменьшить кофеин (пять чашек до обеда — повод задуматься) и короткую записку: «Пациент психиатрического отделения забывает, кто он есть. Рекомендовано зеркало».

Я скомкал записку. Вот же шутник. Но мистики добавляло то, что пациент, чьё имя в карте значилось как «С. М. Иронов», ни разу не ошибся. И на вопросы отвечал только одно:

— Я собираю анамнез, доктор. Ваш.

К пятнице моя паранойя расцвела махровым цветом. Я полез в историю болезни Иронова. Там было скупо: поступил с жалобами на «утрату границ реальности», утверждал, что он врач-психиатр, а его лечащий врач — некий доктор (далее — моё имя и фамилия), который и есть пациент. Стандартный бред двойника, подумал я, но сердце ёкнуло. В графе «лечащий врач» был указан… Я. Ну, ещё бы, кто же ещё. Но почерк внизу подписи был не мой.

Я выглянул в коридор. Иронов стоял по стойке смирно и делал пометки в блокноте.

— Что вы пишете? — рявкнул я.

— Динамика положительная, — ответил он, не поднимая головы. — Пациент начинает осознавать. Хотя сопротивление ещё велико. Сегодня он впервые заглянул в мою карту. Хороший знак.

— Я не пациент! — крикнул я, а Наполеон из седьмой палаты добавил: «Я тоже так говорил, мой генерал».

Иронов спокойно перелистнул страницу.

— Суббота. Пациент возбуждён. Отрицает. Рекомендую прогулку по территории и крепкий чай. Чай не помог — тогда галоперидол.

Это слово привело меня в бешенство. Я помчался в ординаторскую, схватил свою амбулаторную карту, которую по старой привычке прятал среди документации для главврача. На обложке стоял штамп «Пациент: отделение острых психозов». Внутри — даты, назначения, а в графе «Лечащий врач» значился: Иронов С. М.

Зрачки у меня, наверное, сузились в точки. Я перелистнул назначения: «Суматриптан 50 мг», «Анализ крови», «Ограничить кофеин». Всё то, что он мне выписал. Последняя запись, датированная сегодняшним утром, гласила: «Больной обнаружил документы. Возможен кризис. Приготовить седативные».

В коридоре раздались шаги, и дверь открылась. Иронов, всё с тем же спокойным, почти отеческим лицом, держал в руке стакан воды и маленькую белую таблетку.

— Примите, коллега, — сказал он, и в голосе не было ни капли издёвки. — Это галоперидол. По собственному опыту знаю: когда начинаешь листать свою историю болезни, лучше подстраховаться.

— С какой стати я должен вам верить? — прохрипел я. — Вы пациент!

— А вы посмотрите в зеркало.

Он кивнул на стекло шкафа с медикаментами. Я повернулся. Оттуда смотрел человек в серой больничной пижаме, с всклокоченными волосами и диким взглядом. Никакого белого халата. Только пижама, завязанная на спине очень аккуратно, почти элегантно.

Я схватился за грудь — халата не было. Мои пальцы наткнулись на шершавую ткань, а в нагрудном кармане пижамы лежал карандаш и блокнот. Я машинально вытащил блокнот, открыл. Там, записанное моим собственным почерком, значилось: «Вторник. Пациент совершал обход, считал себя психиатром. Я ходил за ним и записывал всё, что он говорит. Он спросил, зачем я это делаю. Я ответил: «Я ваш лечащий врач». Он решил не спорить — вдруг правда. Терапия проходит успешно».

Я перевёл взгляд на Иронова. Он снял очки и устало протёр глаза.

— Знаете, коллега, — сказал он, — когда в прошлую среду вы заявили, что лечите Наполеона, меня слегка насторожило. Но я решил не спорить. Вдруг правда. А теперь примите, пожалуйста, таблетку. И вернитесь в палату. Завтра продолжим обход. Михайлову — глицин трижды в день, я запомнил.

И тут Наполеон, выглядывая из палаты, прошептал:

— Bien sûr, доктор. Глицин — это моё Ватерлоо.

Я рассмеялся. Сознание, распадаясь на осколки, вдруг собралось в очень чёткую, почти гениальную картину. Я взял таблетку, положил под язык и, записывая прямо в блокноте последнюю мысль, спросил:

— Коллега, а кто тогда главврач?

Иронов пожал плечами и указал глазами в конец коридора. Там, у кабинета, стоял уборщик со шваброй и, глядя на нас, многозначительно стучал пальцем по виску. На его бейджике значилось: «Главный врач».

— У него диссертация по молчаливой терапии, — шепнул Иронов. — Очень эффективно.

Я кивнул и побрёл в палату, думая, хорошо ли, что главный врач моет полы сам. Но спорить не стал. Вдруг правда.