user9664510

— Сергей Васильевич, а Вы сможете Ярику передать вот это? Он перед армией снял, чтобы не отобрали. Но, там же рядом война… — женщина протянула ладошку, в которой лежал такой же, как и у него, оловянный крестик на верёвочке. — Не, носить не будет, просто в кармашек спрячет, и всё. Зато мне поспокойней станет. Пожалуйста.

В этот момент послышался колокольный перезвон. Кузнецов взял крестик и, задумавшись о чём-то своём, посмотрел в сторону храма, что находился неподалёку, возле рынка.

— Скажите, — произнёс он протяжно-вопросительно, будто обращаясь к какому-то третьему участнику их беседы, — а крест… он же по крещению даётся? — Сергей пристально взглянул в глаза женщине.

Та, бедная, побледнела, укоряя себя за неуместную просьбу и теперь не зная, как себя дальше вести.

— Можно человеку, не прошедшему обряд крещения, крест подарить? — почти строго, как на допросе, спросил Кузнецов. — У Вас сын, он крещёный, или нет?

Перепуганная таким оборотом, женщина протянула трясущуюся руку и тихо пролепетала:

— Да. Он крещёный… извините меня, я понимаю. Не надо передавать, пусть действительно дома лежит… у Вас же там строго. Извините…

— Не. Вы не переживайте, я передам, — улыбнулся Сергей, поняв, что своим тоном напугал собеседницу, — просто я в силу специфики службы, хорошо разбираюсь в исламе, а вот христианских традиций почти не знаю. Ну, так получилась. А Вы, судя по всему, знаете их особенности, поэтому и решил спросить.

— Вы… мусульманин? — совсем сбитая с толку мама солдата теперь смотрела ещё более испугано.

Кузнецов засмеялся:

— Да ну, что Вы! Какой мусульманин, я же русский. Просто служу всю жизнь среди них, поэтому и знако́м хорошо с исламом.

Женщина растерянно улыбнулась:

— Ой. Извините меня. Растерялась, что-то, испугалась…, — она смущённо посмотрела в глаза. — Крестик, это символ, что человек принял веру христианскую. А принимается она через обряд крещения.

Сергей озадаченно нахмурился. Женщина стояла рядом, держа перед собой сумочку и нервно перебирая пальцами.

— Спасибо за консультацию, — после паузы поблагодарила офицер. — Если хотите, можете письмецо сыну написать, я тоже передам. Укажите только, чтобы крестик напоказ не выставлял. По уставу не положено, и сослуживцы не поймут, да и народ там местный – мусульманский, нравы строгие. Я на рынок пока схожу, можем через час, здесь же увидится.

Собеседница всплеснула руками и сразу поспешила в ближайший киоск Союзпечати за ручкой и бумагой.

Не дойдя до рынка, Кузнецов свернул в небольшой сквер на улице Чичерина и, проследовав вдоль металлической ограды, оказался у входа на территорию церкви. Эта церковь была единственная из действующих, которую он видел в своей жизни. Нет, в Москве-то он видал разные церкви, но не воспринимал их как места культа. Они казались уж слишком впаянные в окружающую урбанистику и не выглядели живыми храмами веры. А большинство, так вообще использовались под музей или другие светские учреждения.

Местная же церковь была другой. Обветшалой, в тени деревьев, будто спрятанной от всеобщего обозрения. Неоднократно Сергей слышал удары её колокола и даже колокольный перезвон, как сегодня. Этот звук всегда будоражил его, словно что-то реликтовое и запредельное, прилетающее из другого мира. В детстве, возле ворот он несколько раз видел бабок-попрошаек и калек с протянутой рукой. Впервые столкнувшись с картиной, столь чуждой мальчишескому представлению о реальности, Сергей был потрясён до слёз. Он истерично потребовал у деда отдать рубль, когда тот не нашёл в кошельке мелочи. Потом отказался от мороженого и до самого вечера не проронил ни слова. После того случая, взрослые, завидев впереди нищих, сразу брали его за руку и переходили на другую сторону улицы. Со временем, калеки и попрошайки куда-то исчезли. Мама сказала, что их вылечили и устроили на работу. Маленький Сергей почувствовал облегчение, но ходить по данному тротуару уже отказался сам. Именно поэтому он так ни разу и не рассмотрел строение в глубине сквера.

Кузнецов остановился возле открытых чугунных ворот. Сразу за ними, не на тротуаре, а внутри двора, сидел на деревянной тележке безногий старичок. Перед ним лежала засаленная кепка. «Да уж, вылечили. Прогнали просто с тротуара» — печально подумал Сергей, вспомнив мамины слова. В этот момент дед поднял голову на редкого прихожанина, и в его слезящихся глазах засветилась надежда. Кузнецова аж качнуло, деревья вокруг поплыли – это был тот же калека, что и тридцать лет назад, только совсем старый и седой.

— Подай Христа ради, мил человек, — раздался скрипучий голос, потусторонний, как и звон колокола.

Сунул руку в карман. Мелочи не было, только купюры. Нашёл рубль и положил банкноту в кепку. Старик беззубо улыбнулся и тут же спрятал деньги в карман.

— Спасибо! Храни тя Господь, мил человек. Скажи, как зовут, я помолюсь за тя на вечери, — проскрипел дедок. 

Сергей назвался. Спросил, как найти кого-нибудь из местных служителей.

— Ты не воцерковленный. Не видел раньше тя в храме. Те наверно, настоятель нужен? Если он, то к пяти приходи. В шесть вечерня, он и будет. А если диакон сойдёт, то Василий в притворе был. Пойди посмотри. Нет если, значит в алтаре он. Ты только туда не суйся. Позови: «Отец Василий. Благослови» он и выйдет.

Неуверенной походкой Кузнецов направился к церкви, с каждым шагом чувствуя нарастающее напряжение. Лёгкий ветер шевелил кроны деревьев, и, казалось, листья нашёптывают ему что-то. В безлюдном сквере, кроме офицера да инвалида у ворот, никто этого слышать не мог. У паперти он остановился, посмотрел на массивные дубовые двери. «Шагай, что ты встал, спасёшься…» — шелестели высокие тополя с права. «Сумасшедший, что ты делаешь, погибнешь…» — шептали неказистые осины из-за ограды слева.

Дверь открылась с трудом, Сергей вошёл внутрь. В притворе тихо и сумрачно, никого нет. Запах… да, это он. Тот самый, что источало кадило в доме Аиши. Это был аромат ладана, что он уже слышал до этого, правда, не ведая, где и когда. Шагнул в среднюю часть церкви и замер, глядя на святые лики с иконостаса. На обоих клиросах стояли напольные лампады, возле царских врат, почти напротив амвона, ещё одна. Свечи давали неяркий свет, и нимбы на иконах сверкали, словно привычные его взгляду снежные вершины. Поразительная тишина, высокий потолок, теряющейся в темени купольного свода, аромат ладана и робкое мерцание свечей. Сергей обвёл взглядом помещение и глубоко вздохнул, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Как ни странно, напряжение спало, ему даже захотелось присесть где-нибудь у стены. В голову пришла мысль, что, окажись он здесь в детстве один, то, наверное бы испугался всей этой странной обстановки, но сейчас ему было комфортно. Храм пустовал, однако множество иконописных ликов, нереалистично выразительных и скорбных, смотрели с разных сторон, придавая месту наполненность и возвышенную значимость.

Внезапно в тишине щёлкнул засов, и с правой стороны иконостаса открылась диаконская дверь, из которой на солею пролился солнечный свет.

— Здравствуйте, — раздался с клироса молодой голос, дверь закрылась, и храм сразу погрузился в прежний сумрак и тишину.

Почти неуловимый шорох рясы, скрип напольной доски, и с амвона спустился молодой помощник священника. Парень, лет двадцати пяти, не старше. В очках, с куцей бородкой, аккуратно стриженный. Взгляд приветливый, но чуть настороженный.

— Здравствуйте, — вымолвил Кузнецов, от волнения тут же забыв, с чего хотел начать свой разговор, — …Вы, диакон Василий?

— Да, — улыбнулся парень, — Вы ко мне?

Давно Сергей так не нервничал. Именно нервничал. В горных засадах и в бою зашкаливало внутренне напряжение, но только до первого выстрела, потом срабатывали наработанные навыки и рефлексы. Мозг и тело становились слаженным механизмом, эмоции притуплялись, уступая место холодному и циничному расчёту. В нелицеприятных разговорах с руководством возникало раздражение, иногда гнев, но голова всегда работала рационально. Когда случались происшествия, а тем более обычные неприятности по службе или в личном, внутри, конечно, становилось муторно и гадко. Однако всё равно, понимание ситуации и вариантов решения проблемы, не давало растерянности взять верх и позволяло мобилизовать ресурсы для нужных действий. Сложнее получалось с Аишей и её семьёй. Но и там, Кузнецов, по крайней мере, осознал, что далеко не всё происходящее возможно сразу логически объяснить, поэтому пока нужно смириться и подождать – придёт время, и с этими «экстраординарностями», он разберётся тоже. Данное убеждение временно спасало от жёстких последствий когнитивного диссонанса, освобождая ум от бесконечных и бесплодных размышлений. Для этого он выстроил защитную стену между внятной картиной привычного мира, где жил сам, и миром иррациональным, что существовал за гранью его понимания и с которым он познакомился после встречи с Али.

По эту сторону властвовала формальная логика. Профессиональный и житейский опыт научил Кузнецова: стоит лишить серьёзную проблему эмоциональной наполненности, как она сразу превращается в цель. Вполне осязаемую и ясную. Достигаешь цель – устраняешь проблему. Цель разбивается на задачи, задачи решаются либо действием, либо сами собой. Причём второй вариант срабатывал намного чаще первого. Более того, обезоружив таким образом проблему, в подавляющем числе случаев, она исчезала, даже не проявив цели. Потому как, оказывается, кроме пустых и дешёвых эмоций, ничего в ней и не было. Взяв логикой ума под контроль естественную реактивность психики, Кузнецов до недавнего времени был лишён мук самокопания, долгих страданий, и переживаний по чему-либо. Ему казалось, что любые жизненные потрясения - всего лишь события, на которые бесконтрольно накручиваются эмоции. И чем дольше этой вакханалии потворствовать, тем сложнее вернуть себя к реальности.

С другой стороны выстроенной стены, царил мир неосязаемых предчувствий, необъяснимых ощущений, внезапных озарений и предвосхищений. Там наработанные приёмы саморегуляции не помогали, и потому он терялся, когда всё естество, лишившись опоры на логику, начинало трепетать в благоговейном ужасе перед необъяснимым.

И вот сейчас, по своей собственной воле приблизившись к границе иррациональности, Сергей натурально нервничал. От нелепой ситуации, в которой здравым смыслом даже не пахло. С какой целью он действительно сюда пришёл? Что конкретно он хочет здесь узнать? И самое главное: если узнает, что это изменит? Его глобальная проблема не разбивалась на отдельные чёткие задачи, последовательно решая которые, возможно с ней справиться. Одну задачу он всё же выделил и сегодня под утро решил: крестик нашёлся. Ну и что дальше? Четверть часа назад, внезапно сформулировал вторую. Вернее, подумал о ней ещё в Хороге, когда после общения с профессором Ердоевым, вспомнил, от кого услышал слово апостасия. Но тогда, позвонив маме, он успокоился, поэтому и признаваться в своих опасениях ей не стал. Однако сегодня, общаясь у цирка, внезапно почувствовал, что, может быть, в этих опасениях и кроется загадка его психических метаморфоз? Возможно, не решив эту – вторую задачу, он не сможет сформулировать последующие? И неважно, что он здесь узнает. В любом случае происходящие вокруг него события, уж месяц как не в ладах со здравым смыслом.  Так что, хуже не будет... наверное. 

— Если честно, не знаю, — не своим голосом произнёс Кузнецов, после слегка кашлянул и продолжил: — Дело в том, что… — лишь в этот момент, он увидел стоящий в углу правого клироса огромный деревянный крест размерами с человеческий рост, и распятую на нём фигуру Христа, — я хочу узнать… — слова застряли, горло сжало спазмом, будто его стянули петлёй.

Сергей попытался договорить, но вместе слов послышался хрип и невнятное сопение. Улыбка сошла с лица диакона. Он проследил направления взгляда визитёра, после чего взял его под локоть и со словами: «Давайте продолжим на улице», неожиданно решительно вывел мужчину на паперть. Повернулся лицом к входу, трижды перекрестился с поклонами и внимательно посмотрел на странного гостя. Теперь церковный служитель выглядел необычайно бледным. То ли так подействовали эмоции, то ли сам по себе он был таковым от редкого пребывания на солнце.

— Вам, наверное, лучше дождаться отца-настоятеля, — тихо произнёс диакон, — вряд ли в моих силах помочь. Да и не по чину мне это… Отец Сергий к пяти будет, я доложу о вашей просьбе.

Кузнецов округлил от удивления глаза и, когда диакон уже схватился за ручку двери, громко окликнул его:

— Подождите! Я же не успел ничего попро… — он осёкся, поняв, что не успел ничего сказать, а попросить успел точно.

Парень испуганно оглянулся, его била мелкая дрожь. Он высоким голосом вымолвил:

— Все книги и метрики хранятся у настоятеля. Его преподобие будет к вечере, — и, переменившись в лице, чуть ли не прыжками сбежал с паперти. От ворот к храму шёл старик с посохом, в светло-серой рясе и такого же цвета скуфьи. Парень остановил священника и начал ему что-то взволнованно объяснять. Тот выслушал его и успокоительно, по-отечески, похлопал по плечу. Диакон засеменил назад. Подошёл первым к Кузнецову, дрожащим голосом произнёс:

— Отец Сергий изволил раньше по делам иерейским прибыть, — и, чуть склонившись, шёпотом добавил: — К пресвитерам православной церкви обращаются… — он настороженно посмотрел на мужчину, — отец Сергий, но если не сможете, то дозволено и просто: настоятель. 

Кузнецов сошёл с паперти и робко сделал пару шагов навстречу священнику. Несколько раз тихо ыкнул и окнул, проверяя работоспособность голосовых связок. Звук вроде был, однако уверенности в наличии контроля над своим телом и головой, от этого не прибавилось. Вспомнились слова Аиши про инструменты, дарованные душе в услужение. В данный момент инструменты кузнецовской души явно трепетали невообразимым образом, и воли успокоить их, ей точно не хватало.

— Здравствуйте, настоятель, — поздоровался визитёр, пытаясь скрыть волнение.

— Здравствуйте. Подержите, пожалуйста, — старый священник, тяжело дыша, протянул свой посох и трижды перекрестился, глядя на золочёный купол церкви.

Сергей принял обычную деревянную клюку, отполированную до блеска многолетним использованием. Настоятель расстегнул верхние пуговицы рясы. Также освободил ворот у подрясника и, перекрестившись ещё раз, улыбнулся:

— Прости Господи. Жарко-то как, сегодня. Еле дошёл, — после чего снял скуфью и протёр лысину платком, — Спасибо, — он забрал посох, — Вы, как я понял, ко мне?

— Да, настоятель, — голос был нормальным, и Кузнецов с облегчением вздохнул.

— Значит, дело богоугодное, коль древний поп ключ от дома забыл, и ему по жаре в храм вернуться пришлось. Не уж-то ради Вас? — старик озорно хохотнул. — Пойдёмте на лавочке присядем.

Сели в тени деревьев, Сергей назвал своё имя. Диакон принёс ключи и по велению иерея пошёл за водой. Кузнецов собрался и по-военному кратко, внятно и недвусмысленно, изложил свою просьбу. Священник с удивлением посмотрел ему в глаза. Настоятель был действительно очень стар, лет под восемьдесят, однако взгляд имел ясный и не колкий. В отличие от большинства людей этот взгляд не изучал его, не пытался подавить или что-то выразить. Он, как и у Аиши, будто изливал на него странную энергию, окутывал ей, и волей-неволей оторвать глаз от лица священнослужителя с каждой секундой становилось всё сложнее.

— Сергей, — спустя немного, задумчиво вымолвил настоятель, — скажите честно, зачем Вам это?

Кузнецов посмотрел в сторону, глубок вдохнул и медленно выдохнул. Вот как раз и тот вопрос, на который он сам пытался найти ответ: «Зачем мне это нужно?». Вопрос вполне конкретный, а кроме абстрактных размышлений, в стилистике аишиных аллегорий, ничего другого его ум до сих пор так и не родил.

— Наверное, чтобы опереться на данную информацию как на факт и потом задать себе следующий вопрос. Ну… или удовлетвориться и жить, как жил дальше.

— У Вас возникли жизненные трудности? — уточнил собеседник. — Вы, кстати, кем работаете? Женаты?

— Отнюдь. Конечно, не без трудностей. У кого их нет? Но я человек прагматичный и справляюсь с ними вполне успешно, — Сергей открыто улыбнулся. —  А про работу… я служащий. Пока женат.

Священник серьёзно смотрел на Кузнецова, думая о чём-то своём. Потом повернулся в сторону, куда смотрел Сергей, и неспешно произнёс:

— Мне понравился Ваш ответ. О Боге большинство вспоминает, когда плохо. Какие они сыны, если навещают родителей, когда требуется их помощь? И что, даст отец им денег, после этого такие дети станут его больше почитать и любить? Не, опять забудут до следующей проблемы. Тяжек их путь на Голгофу. Мало кто идёт к Царствию небесному не потому, что жизнь тяжкая, горе случилось или будучи на пороге смерти, а по природной духовной потребности. И лишь единицы научаются быть по-настоящему счастливыми в миру и не впадают в зависимость от его мирских благ да горестей. Вот они-то неминуемо встречаются с Господом ещё при жизни земной.

Настоятель опять взглянул на Сергея:

— Вижу, бес в тебе бесится. Но это не страсти людские – совладал ты с ними, вероятно. Уныние, самый страшный бес. Он душу твою терзает. Уныние не от праздности, суетности или пресыщения. Другое… грех ты совершил какой-то тяжкий. Вот и рвёт бес твою душу на части, покоя не даёт. Потому что душа ведает о содеянном, и благо пока ещё бьётся с нечистым.

Священник замолчал, глядя, как подходит диакон. С благодарностью принял кувшин с водой. Предложил кружку Кузнецову, тот отказался. Выпил сам.

— Помогу Вам, — опять перейдя на «Вы», резюмировал настоятель, — хотя, признаться честно, впервые с такой просьбой сталкиваюсь. Единственно, прежде убедиться надобно, что справку о себе наводите, а не о другом человеке. Сами понимаете, вопрос сношений с церковью в нашей стране весьма деликатный. Паспорт Ваш необходим. Прости меня, Господи, — священник перекрестился и продолжил: — В какой период, думайте?

И тут, Сергей впал в абсолютный ступор. В Советском Союзе офицеры не имели паспорта, его заменяло удостоверение личности. Но это было полбеды. В документе на первой же странице указывалась его принадлежность к КГБ СССР, а на последующих и звание полковника. Подобного оборота Кузнецов не ожидал. Ведь старый священнослужитель наверняка сталкивался с работой госбезопасности в период гонений на церковь. Да и сейчас государство строго контролировало религиозную деятельность, не допуская её выхода за пределы культовых сооружений и ревностно оберегая советских граждан от влияния церковников. Более того, судя по возрасту, священник вполне мог быть и жертвой репрессий тридцатых годов. Какие бесы проснутся в нём, узнай он о принадлежности Сергея к системе КГБ? В лучшем случае сочтёт его за провокатора и прогонит. А в худшем, информация о визите сотрудника уйдёт «куда следует», и тогда положение Кузнецова станет совсем глупым – это, если мягко сказать.

— Думаю, 1947-й, через год после рождения. Наиболее вероятно - ноябрь. Тогда маму положили в больницу, и я оставался на попечение бабушки, — ответил Сергей, лихорадочно соображая, что же сказать про паспорт.

Настоятель с улыбкой взглянул на собеседника:

— В 1946-м после долгих лет тотального богоборчества, сей храм и открылся вновь. А в 1948-м, мне Господь даровал свободу и счастье быть назначенным на местный приход.

Кузнецов побледнел, понимая, что его опасения не напрасны. Он засунул руку во внутренний карман пиджака, достал документ в красной обложке и посмотрел в глаза иерею:

— Отец Сергий, я слышал про исповедь…, моя просьба и положение, сродни ей. Также как исповедь, надеюсь, они останутся втайне, — и протянул книжку священнику. — С собой нет паспорта, есть партбилет. В нём имеется фотография.

Вопреки ожиданиям, настоятель к партийной принадлежности Кузнецова отнёсся спокойно. Открыл корочки, посмотрел на фотографию владельца документа в лейтенантской форме, ознакомился с первой страницей и вернул книжицу хозяину.

— Сергей Васильевич, подождите здесь или в храме. Минуток пятнадцать. Диакон Василий позовёт Вас, как смогу что-то ответить. Не переживайте, я всё понимаю.

Спустя не более четверти часа, дверь храма открылась. Кузнецов не стал дожидаться, как вышедший диакон позовёт его, и сам направился к входу. Служитель провёл визитёра в небольшое помещение, судя по всему, являющимся чем-то наподобие канцелярии. Настоятель сидел за столом. Перед ним лежала раскрытая тетрадь, разлинованная на графы и заполненная красивым почерком.

— Вот, — священник подвинул тетрадь к вошедшему и ткнул пальцем в одну из строк.

Он наклонился ближе, не глядя на значение граф, прочёл поблёкшие от времени цифры и слова: «14.11.1948 год; Сергий Кузнецов 21.12.1946 г.р.; Василий Кузнецов 1918 г.р.; Ольга Кузнецова 1921 г.р.; Анна Кузьминична Никишина 1896 г.р.». Сергей, не чувствуя рук, зажал пальцем страницу и прикрыл тетрадь. На титульном листе была выведена надпись: «Метрическая тетрадь таинства крещений. Свято-Покровский приход Иркутской епархии Русской Православной Церкви. Город Уссурийск Приморского края. Год 1946 – 1975». Он опять открыл тетрадь. Ещё раз прочёл строку. Над графой с именем своей бабушки прочёл наименование столбца: «Восприемники».

Настоятель спокойно смотрел на Сергея. Тот сел на табуретку в углу, ощущая, как кровь отливает от лица и холодеют руки. В горле опять возникло першение.

— Почему Иркутской епархии? — сработала профессиональная дотошность, и мозг выдал первый «попавший под руку» вопрос, тем самым давая себе время вернуть самообладание.

— Как упразднили Владивостокскую в 48-м, так и состоим по чину в Иркутской до сих пор, — ответил настоятель. — Я Вас крестил.

Кузнецов это уже понял, по записи «Отец Сергий» в последней графе.

— А что означает «Восприемники»? — осипшим голосом спросил он.

— Родители крёстные, по народному. Те, кто берёт на себя обязанность воспитывать чадо в вере Христовой.

Повисла пауза. Первая реакция утихла, но горло по-прежнему зудело, язык предательски пересох, отчего дыхание стало шумным. Священник первым прервал молчание:

— Анна Кузьминична, бабушка ваша и восприемница. Мы были хорошо знакомы с ней. Она являлась прихожанкой этого храма. Царствие ей небесное, — он перекрестился. — Уступил мольбам её тогда. Видя истовую веру Аннушки во Христа, свершил таинство крещения внука без родительского позволения. И в доме её был, исповедовал рабу божию пред смертью. Слава Богу, дочь вовремя позвала, дала возможность душу облегчить матушке.

Сергей сидел, уставившись на потрёпанную обложку тетради. В голове набатом гудело: «Апостасия, апостасия, апостасия…».

— Знаю, — еле слышно произнёс он, — вчера мама рассказала.

Наместник глубоко вздохнул:

— Каялась ваша бабушка, что не хватило сил духовных воспротивиться окружению и выполнить обещание, данное пред Господом отцу своему.

Кузнецов поднял взгляд на священника. Тот продолжил:

— Тайна исповеди свята. Но, может, не зря Господь устроил нашу встречу? Ведь просила она тогда поговорить с её внуком Сергием. Аннушка уже в блаженство впадала и от умственной слабости полагала, что вы ещё мальчик и где-то рядом. Хотя до того, как слегла, рассказывала, что внук - офицер и служит далеко, в Средней Азии.

Отец Сергий по-старчески сморщился, напрягая память и формулируя последующую мысль:

— Каялась она, что не смогла по завету отца, привить веру во Христа хотя бы своему внуку, — священник встал. — Да, прости меня, Господи, если неверно понял волю твою, — он перекрестился.

Кузнецов тоже встал, сглотнул и от боли в горле чуть скривился. Посмотрел на время: обещанный матери солдата час до повторной встречи, почти закончился.

— Благодарю, отец Сергий, — не своим голосом произнёс он, — не знаю, правда, что теперь мне с этим знанием делать, но спасибо. И за бабушку спасибо. Она действительно была почти святой. Всю жизнь молилась за внука. Мне надо идти. До свидания.

Кузнецов повернулся к двери и уже почти вышел из помещения, как священник окликнул его. Офицер обернулся.

— А вы не пытайтесь понять, зачем это знание нужно, — громко произнёс хозяин. — Промысел божий за пределами понимания. Сведите ум свой в сердце, и всё вам откроется само собой.

Сергей на секунду задумался:

— Я попробую… понять, как это сделать, — и вышел за дверь.

Серёга подскочил: адреналин опять сделал своё дело. Зна́ком показал, чтобы Колесников налил горячего чаю в котелок, пока он шнурует кроссовки и накидывает «лифчик» с магазинами. Схватив автоматы и радиостанцию, оба разведчика через пять минут уже спустились по склону, куда должна выйти агентурно-боевая группа.

Кузнецов мелкими глотками пил тёплый напиток и вслушивался в предрассветную тишину. Как вдруг, на небе кто-то захлопал в гигантские ладоши. И сразу же раздалось разноголосое: «Бр-р-р-ра-а-аво-о-о… бр-р-р-р-ра-а-а-аво-о-о…». Одновременно залаяли две собаки: «Саг-саг-саг-саг…». Все эти аплодисменты миномётов, восторженные возгласы крупнокалиберных пулемётов и автоматических гранатомётов, через пятнадцать секунд заглушил грохот разрывов мин, что прокатился по ущелью, как состав, гружённый металлоломом. И опять, аплодисменты от выхода мин, басовитый раскатистый треск тяжёлых «Утёсов» и тявканье АГС – 17, заглушаемые разрывами упавших боеприпасов. Дважды оркестр сыграл согласованную мелодию, но потом началась беспорядочная какофония взрывов и стрельбы. Грохот, многократно отражаясь от склонов ущелья, прилетал с границы и эхом железнодорожного эшелона, укатывался по нему дальше, на север.

Разведчики лежали в камнях, напряжённо сканируя взглядом темень и пытаясь в мельтешении отблесков разрывов, увидеть силуэты приближающихся всадников.

— Вижу, двое на лошадях, — произнёс офицер, не отрываясь от прибора ночного видения.

Спустя минуту, метрах в пятидесяти, заметили красный огонёк. Кузнецов моргнул фонариком условный сигнал. Огонёк световой азбукой ответил. Сергей толкнул в плечо Колесникова, тот снял автомат с предохранителя в готовности немедленно открыть огонь. Справа двое офицеров, также клацнули флажковым переключателем огня. Кузнецов встал и, включив фонарик с красным светофильтром, положил его на валун в пяти метрах от группы приёма. Сам отошёл на противоположную сторону и спрятался за камень, в ожидании подхода всадников.

— Али, чапан, — произнёс пароль Колесников, когда лошади были перед ним в семи метрах.

— Васкат, комондор джан, — отозвался ваханец, не узнавший голоса подполковника.

Тот включил другой фонарик и появился сбоку, напугав жеребцов, и так дрожащих от страха перед канонадой.

— Я здесь, — еле прохрипел Сергей, показав на горло. Потом взял коня под уздцы, протянул наезднику руку: — Как ты?

Али спрыгнул на землю:

— Хорошо командон, — мужчины обнялись. — Точно разболелся, совсем голос, не узнать.

В небе кто-то щелкнул выключатель, и блёклый солнечный свет залил ущелье.

Стрельба стихла. Природа в ужасе замерла от такого шумного рассвета, и даже мелкие птички, обычно в зарослях встречающие солнце весёлым чириканьем, сидели, не шелохнувшись. Сергей послал одного офицера к Смирнову, дабы он лично в группе осмотра, проконтролировал результат огневого поражения, проверил тщательность обследования на предмет изъятия важных трофеев и документов, и не допустил дострела тяжелораненых – обязательно нужен хотя бы один пленный, для понимания полноты картины. Обычно раненых душманов спасали, но здесь был особый случай. Огневой налёт совершён всего в километре от пакистанской границы и в ущелье, откуда вытаскивать кого-то, времени просто не будет. В любой момент может нагрянуть подмога, и тогда сама группа осмотра, спустившаяся вниз, окажется для противника как мишень на стрельбище. Успеть бы собрать оружие, документы и, заминировав всё, под прикрытием своих, выйти по ущелью в тыл.

Перво-наперво, Али с напарником попросили воды, и, лишь напившись до отвала, все двинулись к точке эвакуации. Периодически с границы долетало эхо отдельных выстрелов, и Кузнецов каждый раз морщился, понимая, что они значат.  По дороге ваханец рассказал, что Вахида ему пришлось просто взорвать в своём доме. Килограммом тротила, что ему выдал Кузнецов, он этой ночью обвалил саманную стену его спальни со стороны улицы. А когда глиняная кирпичная кладка рухнула, он залез в пролом и уже мёртвому головорезу, своим акинаком отрезал башку. Сергей вопросительно взглянул на агента, тот невозмутимо махнул за спину, где другой офицер вёл под уздцы его лошадь:

— Там. В мешке. Собаке собачья смерть. Не получилось кинжалом прирезать шайтана. Кишлак большой, он целыми днями где-то лазил. К ночи лишь домой возвращался. Во дворе постоянно охрана и два пса. Когда стену взорвал, их контузило. Пока темно да пыль, я и успел. В стену, кстати, был замурован металлический шкаф, вроде сейфа, его верхнюю часть тоже разворотило. Там какие-то бумаги лежали в шкатулке, забрал их. На, держи, — ваханец достал из-за пазухи и протянул картонную канцелярскую папку. — Между прочим, этим шкафом Вахида и прибило.  Его озирбоши[1] и соседи примчались, но сразу так ничего и не поняли. Я при них изобразил, будто тоже на взрыв спасателем прибежал. Темень же, да ещё шарфом лицо от пыли закрыл, с фонариками, чтобы не узнали. Мы спокойно из кишлака вышли. Смотрим, никто и не собирается за нами гнаться. Пришлось напарнику из автомата пальнуть. Тогда лишь засуетились.

По ущелью с севера докатился рокот вертолёта.

— Молодец, Али, — как змей искуситель, прошипел Сергей. — Вас обоих сейчас вертухой вернём на Бондар-пост. Я с вами. Что с собой забрать нужно, с лошадей снимайте, и на себя. Коней заберут. Давайте быстрее, надо подняться по склону. Вертолёт не может ждать.

Последние метры подъёма, подполковник вытянул на «автопилоте». Несмотря на адреналин, болезненная слабость дала о себе знать. В глазах темнело, горло с шумом пропускало воздух, но потребность организма в кислороде превосходила возможности больных лёгких изъять его из бедной атмосферы высокогорья. Мышцы ног выкручивало от боли и судорог, начало жутко тошнить, тело покрылось холодным потом, зрение стало туннельным… сознание держалось на тоненькой нитке его воли.

Выйдя на гребень, в пару сотнях метров, Сергей увидел вертолёт, еле касающейся земли шасси и натужно ревущий двигателями, тоже страдающими от кислородного голодания.  Несколько десантников, занявшие вокруг машины позиции охранения, бежали в их сторону.

— Али, — прохрипел Кузнецов, но, понимая, что в шуме винтов его шипение никто не услышит, схватил за руку Колесникова: — Скажи им, надеть маски на лицо и руки свяжи.

Оба агента упали на колени. Пока приближались бойцы, разведчики накинули им на голову мешки, затянули сзади руки ремешками. Сергей закинул за спину автомат афганца, поднял с земли пистолет Али:

— Макс, на контроль парней. Смотри, чтобы не пинали их. Скажи, что пленные и ранены.

Сам отвернулся в сторону, и, оперившись руками на колени, попытался вызвать рвотный рефлекс. Но желудок, кроме чая, в себе ничего не имел, поэтому его спазмы возымели лишь отрезвляющий болевой эффект.

Десантура последней запрыгнула на борт, и машина тут же, грузно качнувшись набок, с облегчением провалилась в ущелье, что, оказывается, было всего в метре справа. Три секунды невесомости стоили, наверное, всем пару лет жизни, даже привычным ко всему десантникам. Сергей опять согнулся от рвотного спазма, но даже не попытался упредить нежелательные последствия для окружающих – желудок вторые сутки, кроме жидкости, ничего не видел, да и та покинула его за минуту до этого. Он заглянул в кабину, попросил у борттехника наушники:

— Здорова, Серый! — разведчик протянул руку давно знакомому командиру экипажа.

— Здорова Серёг! — прозвучало в наушниках. Лётчик, выравнивая машину и не поворачивая головы, протянул ладонь для рукопожатия: — Всё нормально прошло, все живы? Это пленные? Идём на Хорог?

— Вроде живы. Внизу ещё работают, но, думаю, самое опасное уже позади. Серёг, закинь нас только на Бондар-пост. Мы там останемся вместе с бармалеями.

В наушниках что-то щёлкнуло, и раздался голос полковника Смирнова:

— 38-й, забрал группу?

— Да, забрал. Я 38-й. Идём на Бондар.

— Пока повиси на районе. Может понадобишься. В ущелье движуха. Дай «зелёному» связь.

Вертолёт уже уверено опёрся лопастями на воздух, и машина начала набирать высоту. Командир обернулся, зна́ком показал Кузнецову, что канал переключён и он может со своей гарнитуры говорить с начальником. Тот поинтересовался, как прошла эвакуация. Сообщил, что группа зачистки уже выходит без потерь. Но в ущелье зашёл ещё отряд душман. Остановился в полукилометре от границы, вероятно, поняли, что дальше засада.

— С Бондара по закрытой связи выйдешь на Хорог. К вечеру там надеюсь быть, — закончил Смирнов.

— Командир, где висеть-то будем? — забеспокоился второй пилот, хорошо понимая, что вертолёт в воздухе – это прекрасная цель.

— Возвращаемся на точку эвакуации, там постоим на винтах у земли лучше. Место хорошее, не просматривается.

Вертолёт заложил левый вираж, и в иллюминаторе стало видно, как вдалеке пара боевых Ми-24, выходят на боевой курс, задрав кверху свои хвосты. Машины поочерёдно выпустили за собой облака чёрного дыма и прочертили тёмные линии от себя, куда-то за склон горы.

— Ой, хорошо! — прохрипело в наушниках голосом Смирнова. — 16-й, 23-й, прям в десяточку, снайпера! Спасибо.

— Пушками ещё отработать? Я 16-й, — поинтересовался командир звена.

— Не. Всё. Остатки уходят за линейку, не успеете. Спасибо. Мы снимаемся. По топливу смотрите, пока есть, маршрут нашего отхода держите. 38-й, тоже спасибо, давай на Бондар, там будь в ожидании.

Вертолёт заревел двигателями и резко пошёл в набор высоты, а потом, в наивысшей точке завалился в правый вираж и, развернувшись, как с горки, помчался с ускорением вниз, на север.

— Серый… сука, — застонал от позыва тошноты Кузнецов, еле устоявший на ногах и вцепившийся в плечо бортмеханика, который, в свою очередь, держался за ручки курсового пулемёта.

В наушниках раздался смех обоих лётчиков и голос командира:

— Не ссы, Серёга, домой идём. Не обрыгай мне только аппарат, сам мыть будешь!

Кузнецов вернул наушники на голову бортмеханика. Повернулся в салон и в полу присесте, чтобы не упасть, двумя шагами достиг своей сидушки. И лишь в это момент увидел, что у Али на поясе болтается кинжал. Ваханец сидел в хвосте вертолёта, и никто из десантников оружия у «пленного» не заметил. Не потому, что они были невнимательны, нет. Просто парни, широко распахнутыми глазами смотрели в одну точку, куда-то в пол у дверного проёма лётной кабины. Кузнецов проследил взгляд: под сидушкой бортмеханика лежала… человеческая голова и равнодушно смотрела в салон. Вероятно, до этого, Кузнецов, стоя в проёме, не дал ей вкатиться в кабину, а сейчас стопы лётчика препятствовали выкатиться голове прям в блистер нижнего остекления. Дождавшись окончания безбашенного манёвра вертолёта, бортмеханик вытянул ноги вперёд и Сергей, в последний момент успел упасть на карачки, и схватить голову за бороду. Лётчик обернулся, почувствовав какую-то возню под сидушкой. Кузнецов, спрятав руку с головой за переборку, похлопал его по плечу, мол: «Всё нормально». Плюхнулся на место.

Али сидел с мешком на голове, Колесников кемарил после нескольких бессонных ночей. В хвосте валялось барахло военных, и рядом, опустевший вещмешок ваханца. Десантники, не моргая, глазели то на мёртвую голову Вахида, у который вывалился язык, то на живую голову Кузнецова. Сергей встал, и ноша, выскользнув из его рук, подкатилась к ботинкам одного из бойцов. Тот, как ошпаренный подкинул ноги чуть ли не выше плеч. Офицер посмотрел на ладонь, она была в тёмной запёкшейся крови. Осмотревшись в поиске потенциального полотенца, своим взглядом привёл нескольких храбрых десантников в состояние первобытного ужаса. Им разное приходилось видеть, но чтобы вот так, просто и незатейливо, по салону вертолёта каталась человеческая голова – это уж слишком сюрреалистично. Офицер взял вещмешок, поднял останки душманского главаря, засунул внутрь и затянул потуже петлю. Зна́ком согнал с места десантника, что сидел рядом с Али, и уселся на его сидушку. Соседний боец достал флягу, полил офицеру на руки. После чего Сергей толкнул Колесникова и, попросив у него платок, вытер им ладони:

— Себе оставлю?

Тот махнул головой и опять задремал. Кузнецов, скомкав тряпку, кинул её за кучу с десантским барахлом.

Бойцы по-прежнему смотрели на офицера с нескрываемым ужасом и уважением к его хладнокровию, вероятно, думая, что это он отрезал башку. Мало ли – разведчики же. Никто не знает, чем они занимаются, может, у них так принято поступать с врагами, или предателями.

Как ни странно, Сергей абсолютно ничего не почувствовал, ни брезгливости, ни отвращения, ни страха. Хотя раньше подобное зрелище произвело бы на него, явно неизгладимое впечатление. Почему-то душа никак не отреагировала на произошедшее, словно она окаменела. Никакой радости, тем более эйфории, от успешно проведённой операции, он не испытывал тоже. Тошнота, головокружение, боль в горле и внутренняя опустошённость.

Вертолёт пошёл на посадку, и в шуме несущего винта послышалось: «Апостасия, апостасия, апостасия…». Сергей незаметно для окружающих, вытащил акинак из ножен Али и сунул его себе в магазинный карман разгрузки.

Операция действительно прошла безупречно. Не одной потери, а душманов намолотили аж десятерых, и это без учёта, накрытых авиаударом у самой границы. Троих раненых удалось пленить. Правда, один скончался в ожидании эвакуации вертолётом.  Самое главное, был ликвидирован Вахид, главарь банды. Уже к ночи, мотоманевренная группа вернулась на Бондар-пост, и офицеры разведотдела приступили к осмотру трофеев. Помимо оружия, притащили невероятно красивую конскую сбрую и такое же седло. Оба явно старинные, с серебряными и золотыми накладками, украшены цветными камнями и резной вязью. Судя по гнедому, породистому жеребцу, с которого сняли богатую упряжь, хозяин коня являлся непростым бандитом. И наудачу разведке именно его и получилось захватить живым.

Кузнецов, шипящим голосом, задал пару вопросов раненому басмачу, лежащему на хирургической кушетке в санитарном бараке. Однако тот лишь ответил, что он гражданин Пакистана и не понимает, почему его захватили советские солдаты.

— Да, могли и не захватывать. Был бы сейчас уже дохлый от кровопотери и немножко поменьше, от волчьих зубов. Кто ты и что делал на территории Афганистана? — Сергей невозмутимо уставился на кровавый бинт, намотанный вокруг бедра пленного.

— А что делаете здесь вы? — глаза бандита блеснули злобой и презрением.

— Ещё и дерзит. То есть, не нужно было тебя тащить, чтобы спасти?

— Сами ранили, а теперь хочешь спасение выдать за свою заслугу?

Кузнецов устало улыбнулся, понимая, что сейчас нет смысла продолжать допрос, хотя определённые выводы о субъекте, он уже сделал:

— Твоя? — он протянул трофейную уздечку. — Твоя, по глазам вижу. Жить хочешь? Скажи сразу, чтобы доктор зря не старался.

Пакистанец молча глядел на офицера. Доктор и фельдшер, подыгрывая разведчику, прекратили греметь инструментами, что готовили к операции, и тоже уставились на бандита. Пауза затянулась, и доктор по-русски спросил:

— Ну, чего молчишь? Хочешь или нет? Там ещё пациенты ждут.

— Доктор спрашивает, оперировать или нет, а то ещё пятеро твоих раненых собратьев ждут медпомощи, — перевёл Кузнецов реплику врача, слегка дополнив её. — С бинта кровь уже на пол капает. У тебя артерия задета, до утра не дотянешь. Только не надо говорить, что на всё воля Всевышнего. Ты богатый человек, должен уметь договариваться.

Раненый сморщился от боли, пытаясь удобней лечь на кушетке:

— Режь.

Сергей переглянулся с врачом.

— Что, режь? Ногу или глотку? Я тебе вопрос задал, ты жить хочешь? — офицер нагнулся почти к самому лицу пленного.

— Да, — тихо выдавил из себя гордый бородач.

— Громче! Так и скажи: «Я хочу жить», — повысив голос, прохрипел разведчик, — чтобы доктор услышал, а то у него до тебя здесь солдат наш скончался, твоими… а может, тобой, раненый. Громче скажи, чтобы его скальпель не дрогнул случайно.

— Я хочу жить, — вымолвил раненый.

«Сработаемся!» — подумал Кузнецов и, махнув благодарно хирургу, вышел из палатки.

Серёга подскочил: адреналин опять сделал своё дело. Зна́ком показал, чтобы Колесников налил горячего чаю в котелок, пока он шнурует кроссовки и накидывает «лифчик» с магазинами. Схватив автоматы и радиостанцию, оба разведчика через пять минут уже спустились по склону, куда должна выйти агентурно-боевая группа.

Кузнецов мелкими глотками пил тёплый напиток и вслушивался в предрассветную тишину. Как вдруг, на небе кто-то захлопал в гигантские ладоши. И сразу же раздалось разноголосое: «Бр-р-р-ра-а-аво-о-о… бр-р-р-р-ра-а-а-аво-о-о…». Одновременно залаяли две собаки: «Саг-саг-саг-саг…». Все эти аплодисменты миномётов, восторженные возгласы крупнокалиберных пулемётов и автоматических гранатомётов, через пятнадцать секунд заглушил грохот разрывов мин, что прокатился по ущелью, как состав, гружённый металлоломом. И опять, аплодисменты от выхода мин, басовитый раскатистый треск тяжёлых «Утёсов» и тявканье АГС – 17, заглушаемые разрывами упавших боеприпасов. Дважды оркестр сыграл согласованную мелодию, но потом началась беспорядочная какофония взрывов и стрельбы. Грохот, многократно отражаясь от склонов ущелья, прилетал с границы и эхом железнодорожного эшелона, укатывался по нему дальше, на север.

Разведчики лежали в камнях, напряжённо сканируя взглядом темень и пытаясь в мельтешении отблесков разрывов, увидеть силуэты приближающихся всадников.

— Вижу, двое на лошадях, — произнёс офицер, не отрываясь от прибора ночного видения.

Спустя минуту, метрах в пятидесяти, заметили красный огонёк. Кузнецов моргнул фонариком условный сигнал. Огонёк световой азбукой ответил. Сергей толкнул в плечо Колесникова, тот снял автомат с предохранителя в готовности немедленно открыть огонь. Справа двое офицеров, также клацнули флажковым переключателем огня. Кузнецов встал и, включив фонарик с красным светофильтром, положил его на валун в пяти метрах от группы приёма. Сам отошёл на противоположную сторону и спрятался за камень, в ожидании подхода всадников.

— Али, чапан, — произнёс пароль Колесников, когда лошади были перед ним в семи метрах.

— Васкат, комондор джан, — отозвался ваханец, не узнавший голоса подполковника.

Тот включил другой фонарик и появился сбоку, напугав жеребцов, и так дрожащих от страха перед канонадой.

— Я здесь, — еле прохрипел Сергей, показав на горло. Потом взял коня под уздцы, протянул наезднику руку: — Как ты?

Али спрыгнул на землю:

— Хорошо командон, — мужчины обнялись. — Точно разболелся, совсем голос, не узнать. 

В небе кто-то щелкнул выключатель, и блёклый солнечный свет залил ущелье.

Стрельба стихла. Природа в ужасе замерла от такого шумного рассвета, и даже мелкие птички, обычно в зарослях встречающие солнце весёлым чириканьем, сидели, не шелохнувшись. Сергей послал одного офицера к Смирнову, дабы он лично в группе осмотра, проконтролировал результат огневого поражения, проверил тщательность обследования на предмет изъятия важных трофеев и документов, и не допустил дострела тяжелораненых – обязательно нужен хотя бы один пленный, для понимания полноты картины. Обычно раненых душманов спасали, но здесь был особый случай. Огневой налёт совершён всего в километре от пакистанской границы и в ущелье, откуда вытаскивать кого-то, времени просто не будет. В любой момент может нагрянуть подмога, и тогда сама группа осмотра, спустившаяся вниз, окажется для противника как мишень на стрельбище. Успеть бы собрать оружие, документы и, заминировав всё, под прикрытием своих, выйти по ущелью в тыл.

Перво-наперво, Али с напарником попросили воды, и, лишь напившись до отвала, все двинулись к точке эвакуации. Периодически с границы долетало эхо отдельных выстрелов, и Кузнецов каждый раз морщился, понимая, что они значат.  По дороге ваханец рассказал, что Вахида ему пришлось просто взорвать в своём доме. Килограммом тротила, что ему выдал Кузнецов, он этой ночью обвалил саманную стену его спальни со стороны улицы. А когда глиняная кирпичная кладка рухнула, он залез в пролом и уже мёртвому головорезу, своим акинаком отрезал башку. Сергей вопросительно взглянул на агента, тот невозмутимо махнул за спину, где другой офицер вёл под уздцы его лошадь:

— Там. В мешке. Собаке собачья смерть. Не получилось кинжалом прирезать шайтана. Кишлак большой, он целыми днями где-то лазил. К ночи лишь домой возвращался. Во дворе постоянно охрана и два пса. Когда стену взорвал, их контузило. Пока темно да пыль, я и успел. В стену, кстати, был замурован металлический шкаф, вроде сейфа, его верхнюю часть тоже разворотило. Там какие-то бумаги лежали в шкатулке, забрал их. На, держи, — ваханец достал из-за пазухи и протянул картонную канцелярскую папку. — Между прочим, этим шкафом Вахида и прибило.  Его озирбоши[1] и соседи примчались, но сразу так ничего и не поняли. Я при них изобразил, будто тоже на взрыв спасателем прибежал. Темень же, да ещё шарфом лицо от пыли закрыл, с фонариками, чтобы не узнали. Мы спокойно из кишлака вышли. Смотрим, никто и не собирается за нами гнаться. Пришлось напарнику из автомата пальнуть. Тогда лишь засуетились.

По ущелью с севера докатился рокот вертолёта.

— Молодец, Али, — как змей искуситель, прошипел Сергей. — Вас обоих сейчас вертухой вернём на Бондар-пост. Я с вами. Что с собой забрать нужно, с лошадей снимайте, и на себя. Коней заберут. Давайте быстрее, надо подняться по склону. Вертолёт не может ждать.

Последние метры подъёма, подполковник вытянул на «автопилоте». Несмотря на адреналин, болезненная слабость дала о себе знать. В глазах темнело, горло с шумом пропускало воздух, но потребность организма в кислороде превосходила возможности больных лёгких изъять его из бедной атмосферы высокогорья. Мышцы ног выкручивало от боли и судорог, начало жутко тошнить, тело покрылось холодным потом, зрение стало туннельным… сознание держалось на тоненькой нитке его воли.

Выйдя на гребень, в пару сотнях метров, Сергей увидел вертолёт, еле касающейся земли шасси и натужно ревущий двигателями, тоже страдающими от кислородного голодания.  Несколько десантников, занявшие вокруг машины позиции охранения, бежали в их сторону.

— Али, — прохрипел Кузнецов, но, понимая, что в шуме винтов его шипение никто не услышит, схватил за руку Колесникова: — Скажи им, надеть маски на лицо и руки свяжи.

Оба агента упали на колени. Пока приближались бойцы, разведчики накинули им на голову мешки, затянули сзади руки ремешками. Сергей закинул за спину автомат афганца, поднял с земли пистолет Али:

— Макс, на контроль парней. Смотри, чтобы не пинали их. Скажи, что пленные и ранены.

Сам отвернулся в сторону, и, оперившись руками на колени, попытался вызвать рвотный рефлекс. Но желудок, кроме чая, в себе ничего не имел, поэтому его спазмы возымели лишь отрезвляющий болевой эффект.

Десантура последней запрыгнула на борт, и машина тут же, грузно качнувшись набок, с облегчением провалилась в ущелье, что, оказывается, было всего в метре справа. Три секунды невесомости стоили, наверное, всем пару лет жизни, даже привычным ко всему десантникам. Сергей опять согнулся от рвотного спазма, но даже не попытался упредить нежелательные последствия для окружающих – желудок вторые сутки, кроме жидкости, ничего не видел, да и та покинула его за минуту до этого. Он заглянул в кабину, попросил у борттехника наушники:

— Здорова, Серый! — разведчик протянул руку давно знакомому командиру экипажа.

— Здорова Серёг! — прозвучало в наушниках. Лётчик, выравнивая машину и не поворачивая головы, протянул ладонь для рукопожатия: — Всё нормально прошло, все живы? Это пленные? Идём на Хорог?

— Вроде живы. Внизу ещё работают, но, думаю, самое опасное уже позади. Серёг, закинь нас только на Бондар-пост. Мы там останемся вместе с бармалеями.

В наушниках что-то щёлкнуло, и раздался голос полковника Смирнова:

— 38-й, забрал группу?

— Да, забрал. Я 38-й. Идём на Бондар.

— Пока повиси на районе. Может понадобишься. В ущелье движуха. Дай «зелёному» связь.

Вертолёт уже уверено опёрся лопастями на воздух, и машина начала набирать высоту. Командир обернулся, зна́ком показал Кузнецову, что канал переключён и он может со своей гарнитуры говорить с начальником. Тот поинтересовался, как прошла эвакуация. Сообщил, что группа зачистки уже выходит без потерь. Но в ущелье зашёл ещё отряд душман. Остановился в полукилометре от границы, вероятно, поняли, что дальше засада.

— С Бондара по закрытой связи выйдешь на Хорог. К вечеру там надеюсь быть, — закончил Смирнов.

— Командир, где висеть-то будем? — забеспокоился второй пилот, хорошо понимая, что вертолёт в воздухе – это прекрасная цель.

— Возвращаемся на точку эвакуации, там постоим на винтах у земли лучше. Место хорошее, не просматривается.

Вертолёт заложил левый вираж, и в иллюминаторе стало видно, как вдалеке пара боевых Ми-24, выходят на боевой курс, задрав кверху свои хвосты. Машины поочерёдно выпустили за собой облака чёрного дыма и прочертили тёмные линии от себя, куда-то за склон горы.

— Ой, хорошо! — прохрипело в наушниках голосом Смирнова. — 16-й, 23-й, прям в десяточку, снайпера! Спасибо.

— Пушками ещё отработать? Я 16-й, — поинтересовался командир звена.

— Не. Всё. Остатки уходят за линейку, не успеете. Спасибо. Мы снимаемся. По топливу смотрите, пока есть, маршрут нашего отхода держите. 38-й, тоже спасибо, давай на Бондар, там будь в ожидании.

Вертолёт заревел двигателями и резко пошёл в набор высоты, а потом, в наивысшей точке завалился в правый вираж и, развернувшись, как с горки, помчался с ускорением вниз, на север.

— Серый… сука, — застонал от позыва тошноты Кузнецов, еле устоявший на ногах и вцепившийся в плечо бортмеханика, который, в свою очередь, держался за ручки курсового пулемёта.

В наушниках раздался смех обоих лётчиков и голос командира:

— Не ссы, Серёга, домой идём. Не обрыгай мне только аппарат, сам мыть будешь!

Кузнецов вернул наушники на голову бортмеханика. Повернулся в салон и в полу присесте, чтобы не упасть, двумя шагами достиг своей сидушки. И лишь в это момент увидел, что у Али на поясе болтается кинжал. Ваханец сидел в хвосте вертолёта, и никто из десантников оружия у «пленного» не заметил. Не потому, что они были невнимательны, нет. Просто парни, широко распахнутыми глазами смотрели в одну точку, куда-то в пол у дверного проёма лётной кабины. Кузнецов проследил взгляд: под сидушкой бортмеханика лежала… человеческая голова и равнодушно смотрела в салон. Вероятно, до этого, Кузнецов, стоя в проёме, не дал ей вкатиться в кабину, а сейчас стопы лётчика препятствовали выкатиться голове прям в блистер нижнего остекления. Дождавшись окончания безбашенного манёвра вертолёта, бортмеханик вытянул ноги вперёд и Сергей, в последний момент успел упасть на карачки, и схватить голову за бороду. Лётчик обернулся, почувствовав какую-то возню под сидушкой. Кузнецов, спрятав руку с головой за переборку, похлопал его по плечу, мол: «Всё нормально». Плюхнулся на место.

Али сидел с мешком на голове, Колесников кемарил после нескольких бессонных ночей. В хвосте валялось барахло военных, и рядом, опустевший вещмешок ваханца. Десантники, не моргая, глазели то на мёртвую голову Вахида, у который вывалился язык, то на живую голову Кузнецова. Сергей встал, и ноша, выскользнув из его рук, подкатилась к ботинкам одного из бойцов. Тот, как ошпаренный подкинул ноги чуть ли не выше плеч. Офицер посмотрел на ладонь, она была в тёмной запёкшейся крови. Осмотревшись в поиске потенциального полотенца, своим взглядом привёл нескольких храбрых десантников в состояние первобытного ужаса. Им разное приходилось видеть, но чтобы вот так, просто и незатейливо, по салону вертолёта каталась человеческая голова – это уж слишком сюрреалистично. Офицер взял вещмешок, поднял останки душманского главаря, засунул внутрь и затянул потуже петлю. Зна́ком согнал с места десантника, что сидел рядом с Али, и уселся на его сидушку. Соседний боец достал флягу, полил офицеру на руки. После чего Сергей толкнул Колесникова и, попросив у него платок, вытер им ладони:

— Себе оставлю?

Тот махнул головой и опять задремал. Кузнецов, скомкав тряпку, кинул её за кучу с десантским барахлом. 

Бойцы по-прежнему смотрели на офицера с нескрываемым ужасом и уважением к его хладнокровию, вероятно, думая, что это он отрезал башку. Мало ли – разведчики же. Никто не знает, чем они занимаются, может, у них так принято поступать с врагами, или предателями.

Как ни странно, Сергей абсолютно ничего не почувствовал, ни брезгливости, ни отвращения, ни страха. Хотя раньше подобное зрелище произвело бы на него, явно неизгладимое впечатление. Почему-то душа никак не отреагировала на произошедшее, словно она окаменела. Никакой радости, тем более эйфории, от успешно проведённой операции, он не испытывал тоже. Тошнота, головокружение, боль в горле и внутренняя опустошённость.

Вертолёт пошёл на посадку, и в шуме несущего винта послышалось: «Апостасия, апостасия, апостасия…». Сергей незаметно для окружающих, вытащил акинак из ножен Али и сунул его себе в магазинный карман разгрузки.

Операция действительно прошла безупречно. Не одной потери, а душманов намолотили аж десятерых, и это без учёта, накрытых авиаударом у самой границы. Троих раненых удалось пленить. Правда, один скончался в ожидании эвакуации вертолётом.  Самое главное, был ликвидирован Вахид, главарь банды. Уже к ночи, мотоманевренная группа вернулась на Бондар-пост, и офицеры разведотдела приступили к осмотру трофеев. Помимо оружия, притащили невероятно красивую конскую сбрую и такое же седло. Оба явно старинные, с серебряными и золотыми накладками, украшены цветными камнями и резной вязью. Судя по гнедому, породистому жеребцу, с которого сняли богатую упряжь, хозяин коня являлся непростым бандитом. И наудачу разведке именно его и получилось захватить живым.

Кузнецов, шипящим голосом, задал пару вопросов раненому басмачу, лежащему на хирургической кушетке в санитарном бараке. Однако тот лишь ответил, что он гражданин Пакистана и не понимает, почему его захватили советские солдаты.

— Да, могли и не захватывать. Был бы сейчас уже дохлый от кровопотери и немножко поменьше, от волчьих зубов. Кто ты и что делал на территории Афганистана? — Сергей невозмутимо уставился на кровавый бинт, намотанный вокруг бедра пленного.

— А что делаете здесь вы? — глаза бандита блеснули злобой и презрением.

— Ещё и дерзит. То есть, не нужно было тебя тащить, чтобы спасти?

— Сами ранили, а теперь хочешь спасение выдать за свою заслугу?

Кузнецов устало улыбнулся, понимая, что сейчас нет смысла продолжать допрос, хотя определённые выводы о субъекте, он уже сделал:

— Твоя? — он протянул трофейную уздечку. — Твоя, по глазам вижу. Жить хочешь? Скажи сразу, чтобы доктор зря не старался.

Пакистанец молча глядел на офицера. Доктор и фельдшер, подыгрывая разведчику, прекратили греметь инструментами, что готовили к операции, и тоже уставились на бандита. Пауза затянулась, и доктор по-русски спросил:

— Ну, чего молчишь? Хочешь или нет? Там ещё пациенты ждут.

— Доктор спрашивает, оперировать или нет, а то ещё пятеро твоих раненых собратьев ждут медпомощи, — перевёл Кузнецов реплику врача, слегка дополнив её. — С бинта кровь уже на пол капает. У тебя артерия задета, до утра не дотянешь. Только не надо говорить, что на всё воля Всевышнего. Ты богатый человек, должен уметь договариваться.

Раненый сморщился от боли, пытаясь удобней лечь на кушетке:

— Режь.

Сергей переглянулся с врачом.

— Что, режь? Ногу или глотку? Я тебе вопрос задал, ты жить хочешь? — офицер нагнулся почти к самому лицу пленного.

— Да, — тихо выдавил из себя гордый бородач.

— Громче! Так и скажи: «Я хочу жить», — повысив голос, прохрипел разведчик, — чтобы доктор услышал, а то у него до тебя здесь солдат наш скончался, твоими… а может, тобой, раненый. Громче скажи, чтобы его скальпель не дрогнул случайно.

— Я хочу жить, — вымолвил раненый.

«Сработаемся!» — подумал Кузнецов и, махнув благодарно хирургу, вышел из палатки.

[1] Телохранители.

Для работы вместе с ваханцем, или агентом «Ассасин», как он теперь числился в негласном аппарате КГБ СССР, Кузнецов отобрал надёжного конфидента из числа пуштун, в нейтральной бандгруппе другого полевого командира. Данное формирование, как раз действовало на приграничной с Пакистаном территории. Оно остро враждовало как с моджахедами Наби Фаруха, так и с беспринципной бандой Вахида, который уводил скот и грабил родовые кишлаки обоих душманских группировок. Формирование считалось нейтральным, потому что советским гарнизонам препятствий не чинило, но и на контакт с «неверными» шурави, главарь не шёл.

Молодого пуштуна год назад завербовал офицер разведотдела, прикомандированный к полевой оперативной группе загрангорнизона Бондар-пост, что дислоцировался рядом с Пакистаном. Дерзкий парень – будущий агент, похитил в родовом кишлаке Наби Фаруха девушку, дочь одного из полевых командиров главаря. Естественно, сделал это с благими намерениями – жениться. Однако родители невесты и родственники, мягко говоря, оказались категорически против, потребовав вернуть дочь. Жених отказался. Мнение невесты в этом споре, конечно, никто не спрашивал, хотя она выразила своё желание на замужество. Согласно пуштунскому кодексу чести пуштунвали, такое поведение иноплеменника считается тяжким оскорблением родителям, и на совете старейшин, пылкому юноше был объявлен бадал, или месть за оскорбление. В таком случае кодекс предписывает компенсацию от обидчика и его племени, вплоть до убийства. Главарь нейтральной банды хоть и враждовал с Наби Фарухом, но усугублять конфликт ещё и межплеменной кровной местью, не желал. Поэтому он, как говорится, «с темы съехал» и приказал парню вернуть дочь родителям, а вместо этого купить себе белую ишачку, или, если позволяют средства, завести бачу-бази. Однако юноша богатством ещё не разжился, да и любимую ишачку уже имел, правда, обычную – серую. Но как известно, даже последнему дивону[1], ни животное, ни мальчик для сексуальных утех бача–бази, родить наследника не могут, поэтому бедняга впал в «пуштунскую депрессию», то есть накурился гашиша и ночью случайно забрёл на минное поле вокруг советского загрангарнизона. Цепанув растяжку, чудом получил всего два осколка в ногу. От боли дурь его отпустила и, переждав в траве пулемётную реакцию сторожевого охранения русских, благоразумно остался лежать до самого рассвета.

Утром афганского Отелло нашли, оказали медпомощь и отдали разведчику. Тот сразу понял, что перед ним не простой дехканин, а душман из местного бандформирования. Офицер велел принести с кухни котелок ароматнейшего плова, налил в прозрачный графин холодной воды и всё это поставил на виду у бедолаги.  Так, радушно, но дозированно, утоляя его наркотический сушняк и голодняк, разведчик и выведал у боевика всю вышеописанную историю.

— Делов-то! — в конце сказал он, — вон стоит на краю хибара, видишь? — офицер показал на саманную постройку за окопом, на краю минного поля. — Разрешаю там спрятать свою Гюльчатай на пару месяцев. Пусть поживёт, никто ничего не узнает. Поставлю её на довольствие у нас. А ты, пока решаешь возникшую проблему, будешь тайно навещать невесту и заодно приносить мне информацию о происходящем в твоём бандформировании.

Парень задумался, и чтобы этот процесс не затягивался, разведчик добавил:

— Ну, или сажаю тебя на БТР и отвожу в кишлак к своим. А там уже сам объясняй, где ты был и что делал у шурави, что они тебя подлечили и с таким почётом домой вернули.

Убедительность довода была железобетонной даже для человека с наркотическим абстинентным синдромом, и, попросив ещё плова, юноша согласился на всё. Для надёжности разведчик пообещал, что, если парень обманет, он сообщит Наби Фаруху, в каком кишлаке сейчас дочь его командира. Юноша поклялся на Коране, а разведчик в качестве свидетелей этого, притащил в дом ещё двоих солдат мусульман, дабы не соблазнять вновь завербованного агента ересью, что клятва, данная «неверному», силы не имеет.

За пару месяцев парень вымолил у родственников невесты согласие на свадьбу, преподнеся им в качестве калыма исправный русский грузовик ГАЗ – 66, что он лихо отбил или угнал у шурави, в ходе ожесточённого боя. Естественно, идущую под списание машину подшаманили для приличия, и передали боевику его новые советские друзья. Еженедельно работая в хибаре над будущим наследником, агент параллельно предоставил такую информацию, которая уже не оставляла ему обратной дороги.

Через некоторое время, оба племени – жениха и невесты, хорошо погуляли на их свадьбе, ну и… привычно продолжили враждовать. То ли из-за очерёдности полива своих полей водой единственного в округе скудного ручья, то ли ещё из-за чего-то. Как говорится, был бы кодекс у чести, а уязвить её – повод найдётся. Но разведку это уже не интересовало, главное – агент надёжно от неё зависим, в относительной безопасности, заинтересован в работе и делает это качественно. Более того, парень проявил себя отчаянным моджахедом и постепенно заслужил уважение у главаря бандформирования. Тот хотел его назначить одним из своих помощников, но воин попросил дать возможность пожить обычной жизнью с молодой женой. Главарь разрешил, при условии, что боец всё же будет привлекаться для сложных дел. Таким образом, агент получил определённую свободу действий и по-прежнему владел всей обстановкой в районе и в своём бандформировании.

За два дня до вывода Ассасина на афганскую сторону и его знакомства с напарником, Кузнецов, как и обещал, повёз ваханца домой. Выехали рано утром, так как впереди предстояло осилить больше ста тридцати километров горной дороги вдоль реки Пяндж.

Сколько раз не ездил Сергей этим и другими памирскими маршрутами, никогда не мог ни то, чтобы задремать, а просто оторвать глаз от окна. И дело не в инструкциях и приказах, написанных кровью военных, погибших в засадах, и запрещавших отвлекаться от наблюдения за своими секторами. И не в убитых дорогах и сложностях трасс, когда от скорости реакции зависит твоя жизнь: успеешь или нет открыть дверцу, и выпрыгнуть из срывающегося в пропасть авто. И даже не в камнепадах и селях, предупреждающих лишь за несколько секунд своим грохотом: «Тормози!», или наоборот: «Газуй!».

Нет. Дело в пейзажах, каждый раз завораживающих своей величественной красотой и грандиозностью замысла их творца. Вечность, застывшая в недоступных горных пиках и, до которой, кажется, можно дотронуться рукой. Бесконечность, взрывающаяся на выходе из ущелья ослепительным солнцем и небом, готовым лопнуть от распирающей его синевы. Необузданная мощь, в теснинах, выворачивающая наизнанку реку, до этого лениво текущую по долине. Девственная чистота, белой фатой лежащая на вершинах хребтов и на кронах цветущих по весне садов. Древность, повсеместно выступающая руинами крепостей, о защитниках которых, порой не осталось даже легенд. И ничтожество твоей собственной персоны, на фоне этих масштабов, размеров, эпох.

А ещё, Сергея поражало, как меняется восприятие здешнего ландшафта и природы, в зависимости от сезона, и даже времени суток. Конечно, самый живописный вид – это весной и до середины лета, когда резкий контраст цветовой гаммы просто сносит голову. Если вершины гор одеты в белоснежные папахи, то чуть ниже, начинается пояс каменных изваяний, окрашенных в серо-коричневые тона. Его изредка разрезают тёмные трещины в скалах, серебристые паутинки горных ручьёв, белёсые мазки пенных водопадов или чёрные языки уже высохших водяных потоков. Ещё ниже, уже еле виден мелкий кустарник и кривые деревца, чудом уцепившиеся за каменные россыпи и робко дребезжащие зелёными листиками. А ещё ниже, они постепенно переходят в изумрудные пятна и полосы рощ, подножия которых устилает яркий травянисто-цветочный ковёр, словно нарисованный ребёнком, впервые получившем в подарок акварельный набор: каких цветов там только нет! И весь это ансамбль, играет оттенками и светотенями, под управлением великого дирижёра – Солнца. В утренних лучах снежные шапки сияют, словно фаворским огнём, а голые каменные склоны и россыпи под ними, на минуту стыдливо окрашиваются нежно-розовым румянцем, будто стесняясь своей обнажённости. И если в этот момент ты находишься в горном ущелье, то, взглянув в небо, сможешь увидеть потрясающую картину затухающих звёзд, чей свет неохотно растворяется лазурью. Ну а на закате солнце разыгрывает цветовую феерию в багряных тонах. Нити горных ручьёв вспыхивают серебристым блеском отражённых косых лучей, седые пики подсвечиваются алым, изумрудно-бирюзовое буйство становится насыщенно-нефритовым, переходящим в тёмно-фиолетовый цвет аметиста.

Сейчас был конец июля, и коричнево-серая краска поглотила всю остальную цветную палитру, позволив лишь зелени сохраниться в долине, где протекал Пяндж. УАЗик, не спеша, ехал по грунтовке, изредка прижимаясь к её краю, пропуская встречные машины, наездников, гужевые повозки и мелкие отары. Когда проезд сужался критически, водитель вовсе останавливался. Но каждый раз и он, и пассажиры брались за дверную ручку, а дважды Кузнецов приоткрывал даже дверцу – в полуметре справа, на глубине тридцатиметрового ущелья, злобно ворчала река, оловянно-белая от пены.

По мере движения заезжали на пограничные заставы, отметиться и связаться с отрядом. На комендатуре в Ишкашиме пообедали, после чего Сергей выслушал доклад капитана Мухробова. Тот, в своей уклончивой и многословной манере расписал сложность оперативной обстановки, и, насколько скупые результаты его усилий, сродни подвигу легендарных нелегалов прошлого. В частности, по агентурным данным разведчика, у фигуранта уголовного дела, четыре сестры. Две проживают в Зонге, а две куда-то уехали. Куда, источники не знают. Самое интересное, что оба агента присутствовали на свадьбе сестры Али, что сыграли полтора года назад. А один даже был свидетелем со стороны жениха.

Сергей выслушал подчинённого, но вопрос о том, что агенты умолчали о гражданстве жениха и вообще, сокрыли от сотрудника массу «мелких деталей», поднимать не стал. Решение о переводе капитана уже было принято.

— Миша, — обратился Кузнецов к подчинённому уже перед самым отъездом, — я дальше по участку поехал, предупреди 13-ю заставу, возможно, ночевать у них останемся. И напомни, как зовут твоих агентов в Зонге? Условия связи по паролю, те же остались? Для задержанного нужно кое-какие вещи забрать, поэтому навещу его отца и заодно, может, штыков проверю.

Капитан ответил. Протянул набранную флягу воды, и Сергей только сейчас заметил, что левая ладонь у парня забинтована:

— Что с рукой?

— Да, ерунда. Порезался, когда обыск проводил.

— Не изъятым кинжалом, надеюсь?

— Им, — удивился капитан прозорливости начальника, — острый как бритва оказался.

Кузнецов пристально взглянул в глаза подчинённому:

— Плохая примета, хвататься за клинок чужого ножа… Ладно, пора ехать.

Дом Али находился на самом краю кишлака, подпирая своей стеной горный склон. УАЗик подъехал к дувалу, и со двора выбежали двое любопытных мальчишек. Али заулыбался и, не дожидаясь, пока осядет пыль, выскочил из машины. Пацаны бросились к нему, один тут же оказался на руках у парня. На шум из дома вышли две девушки, одетые в национальные цветастые платья. Одна, что помладше, увидев машину с посторонними мужчинами, тут же исчезла и спустя мгновение, появилась уже в платке. Вторая, вспыхнув улыбкой, сразу кинулась Али на шею.

Сергей, прежде чем выйти, обратился к водиле:

— Сань, посиди пока в машине. Автомат здесь оставляю. Двери закрой на замок, а то не заметишь, как местная пацанва растащит всё по винтикам. Сейчас определюсь, что да как, покажу, где туалет и т.д. В любом случае оружие не показывай, закрывай в машине. Кстати, как туалетом пользоваться, помнишь, с какой стороны камни брать, с левой или правой? — он улыбнулся.

Водитель засмеялся, вспомнив, как впервые оказавшись в горном кишлаке, поначалу так и не сообразил, зачем у ямы лежат две небольшие кучки круглых речных камней. Такое, конечно, было редкостью, но тем не менее в отсутствии воды, и тем более бумаги – встречалось, и тот урок солдат запомнил на всю жизнь:

— С левой, товарищ подполковник.

— Молодец. Запомнить просто: левая рука нечистая, ею ничего подавать нельзя, а то обидишь. Так что, берёшь чистый камень слева, а использовав его, кладёшь в правую кучу.

Кузнецов подошёл к Али, и одновременно из калитки вышел старик, одетый в тёмно-синий чапан, тюбетейку и традиционную местную обувь – калоши. Увидев сына, он всплеснул руками и засеменил навстречу. Обнялись. Старик заплакал, что-то неразборчиво причитая и качая головой. Сын с улыбкой отвечал, успокаивая отца. Потом повернулся к офицеру:

— Это моя семья, командон джан, — он по-прежнему держал на одной руке племянника, другой обнимал старика, а две сестры стояли по бокам, прильнув к нему. 

— Давайте лучше войдём во двор, — предложил Кузнецов, не желая привлекать внимание соседей.

Старик сразу же засуетился, взял офицера под локоть и провёл через калитку:

— Да, конечно, уважаемый. Проходи! Аиша, Гульнара, ну чего стоите? Видите, гости приехали, накрывайте достархан. Быстро, быстро!

Младшая дочь тут же помчалась в дом, а старшая продолжила держать брата за руку. Сергей лишь мельком взглянул ей в глаза, не смея задерживать взгляд. Он что-то пошутил на дари, и отец засмеялся, удивившись знанию языка русским офицером. А Кузнецова, тем временем словно разрывало на части желание повернуться к девушке, сдерживаемое волевым запретом смотреть на местных женщин. При этом он всем телом ощущал на себе взгляд сестры Али.

— Меня зовут Сергей, — представился офицер и протянул руку старику.

— Очень приятно, Сергей джан, — улыбнулся старик, уважительно разглядывая две звезды на камуфлированном погоне подполковника, — Моё имя Карим, — он двумя руками пожал ладонь. — А это моя дочь Аиша и внук Алишер. 

Кузнецов повернулся к девушке, их взгляды встретились, она открыто улыбнулась и не опустила глаз, что вовсе смутило офицера: такое поведение было не принято в мусульманской среде. Более того, участие незамужней девушки в мужском разговоре вообще выглядело весьма вольным, даже в кругу просвещённых, и во многом, либеральных исмаилитов. Как не пытался Сергей казаться равнодушным, однако улыбка предательски вылезла сама собой: «Лишь бы отец с Али не заметили!».

Так же, как и брат, Аиша была тёмно-русой и поразительно зеленоглазой. Косынка, цвета морской волны, подвязанная сзади под волосами, лишь слегка покрывала голову, и непослушно выбившиеся локоны, обрамляли лицо. Солнце светило ей в глаза, отчего на фоне необычно светлой кожи, они пылали малахитовым огнём.

— Приятно познакомится, Карим… — Сергей сложил на груди ладони и чуть качнулся в сторону отца семейства, но тут же повернулся к Али, —… как звали твоего деда?

— Мельхиор, — улыбнулся счастливый ваханец и переменился в лице, — Ой.  Сирадж, — он тут же поправился и непринуждённо засмеялся.

— Рад знакомству, Карим Сираджович, — офицер сделал вид, что не заметил странной оговорки ваханца, и ещё раз почтено качнул головой старику. После чего, помимо своей воли, всё же повернулась в сторону Аиши.

Девушка укоризненно смотрела на брата, но, заметив внимание к себе русского офицера, вновь вспыхнула яркой улыбкой, и опять глаз не отвела, но ничего и не произнесла. На этот раз мужчины однозначно заметили смущение Сергея. Они оба переглянулись и кинули короткий взгляд на родственницу, но не осуждающий, а, наоборот, какой-то снисходительно понимающий. Кузнецов взял себя в руки и, демонстративно повернувшись к Аише спиной, обратился к старику:

— Привёз вам сына, правда, ненадолго… ну, он всё сам расскажет. Наворотил делов, конечно…

Отец вновь по-стариковски запричитал и, хватаясь за голову, принялся ругать нерадивого наследника. Пока здоровенный детина терпеливо выслушивал родительское негодование, Кузнецов с водителем выгрузили из багажника мешок с крупой, несколько коробок консервов и огромный кулёк конфет. Племянник Али со своим другом тут же набили сладостями карманы и с визгом умчались куда-то со двора. Аиша продолжала стоять рядом с братом. Сергей спиной чувствовал на себе её изучающий взгляд. Всё это было крайне необычным. Где-то в Душанбе, или Хороге, где нравы не столь строги, такое поведение ещё можно было встретить. Но здесь, в глухом горном кишлаке, тем более в присутствии иноверца… Кузнецов чувствовал себя крайне неловко. Молодая девушка, мягко говоря, очень привлекательная, не стесняясь, присутствует в мужской компании, и никто из близких не делает ей замечаний. Сестра, лет пятнадцати отроду, исчезла сразу со двора, а эта, явно постарше… хотя незамужняя вроде, да и молчит, не вмешивается. Безусловно, на Памире положение женщин не столь подспудно шариату и традиционным исламским строгостям. А у исмаилитов вовсе, женщина равна мужчине, участвует активно в светской жизни, зачастую имеет неплохое образование, и, естественно, не закрывает лицо. Одним словом, поведение Аиши смутило Сергея, и он всё же решил вести себя, как положено в традиционном исламе, подчёркнуто нейтрально, словно не замечая девушку. 

Двор был обширный. Справа стоял топчан, оплетённый виноградником, и младшая дочь успела раза четыре промелькнуть туда-сюда с посудой и блюдами, пока трое взрослых стояли у входа на веранду.

— Проходи в дом, комондон джан. Сейчас сёстры накроют, и будем кушать, — Али учтиво пропустил офицера вперёд.

Сергей снял обувь перед небольшой ступенькой, отделяющей так называемый нижний пол от верхнего. Большой зал имел два окна во двор и традиционное для местных исмаилитов, маленькое окошко в потолке. Со стороны горы саманная стена была глухой, чтобы возможный камнепад или осыпь, ни попали внутрь. Окно сверху, собственно, тоже предполагалось как потенциальный спасательный выход, на случай разрушительного землетрясения. Потолок подпирали четыре колонны, а в центре стоял царь-столб.  Все пять опор, помимо выполнения практической функции, ещё и символизировали святых Мухаммеда, Фатиму, Али, Хосана и Хусейна.

— Салам аллейкам, — произнёс Сергей и прикоснулся к центральному столбу, — будь непоколебим!

Кузнецов не видел, но старик сзади одобрительно качнул головой, польщённый таким уважением русского к местным обычаям.

Али провёл гостя по дому, показал всё, кроме комнаты сестёр. Но дверь была открыта, и Кузнецов с удивлением заметил, что стены помещения заняты полками с книгами.

— Сколько книг, твои? — поинтересовался Сергей.

— Некоторые. В основном уже Аиши. Сестрёнка очень любит читать, — парень улыбнулся, но как-то невесело.

— Как интересно. И что предпочитает твоя сестра? Извини за вопрос, но впервые встречаю здесь девушку, увлечённую книжками.

В этот момент с улицы вошла Аиша. Брат окликнул её, спросил по-русски, какую она читает книгу. В сумрачной комнате, словно посветлело – девушка лучезарно улыбнулась и чуть ли не бегом, проскользнула мимо мужчин в свою комнату. Там подняла с пола книгу, потом обернулась и взяла с полки ещё один том. Подошла к брату, опять улыбнулась и почему-то протянула вторую книгу Сергею, будто слышала, что именно он проявил интерес к её увлечению.

— Грин. Алые паруса? — Кузнецов округлил глаза, уже не в силах скрыть удивление.

Девушка качнула головой, не произнеся ни звука. Али взял книгу из рук офицера. Прочёл название и тоже улыбнулся:

— Ты же недавно начала читать «Шахнаме» Фирдоуси? Уже закончила, что ли?

Она озорно улыбнулась, отрицательно махнула головой и протянула ему вторую книгу с поэмой. Потом всплеснула рукой и, показав какой-то жест, вышла во двор.

Сергей вопросительно посмотрел на ваханца. Тот открыл книгу на закладке и ухмыльнулся:

— Половину прочла. Сказала, что потом дочитает, — и, переведя взгляд на собеседника, закончил: — Аиша тоже знает русский, всё слышит и понимает, но… нема.

***

За сутки до начала операции, в районе перехода афганско-пакистанской границы, скрытно выставили две мощные засады. Часть мотоманевренной группы и миномётную батарею, разместили на склонах ущелья, по которому планировалось возвращение Али из Пакистана. Выход из ущелья назад к границе, закупорили минами с дистанционным управлением. На площадке подскока в Ишкашиме стояло в ожидании приказа звено вертолётов.

В 5 утра первые предвестники рассвета только-только начали расползаться фиолетовыми пятнами по каменистым россыпям. В палатке подполковник Кузнецов включил фонарик и осветил карту:

— Давайте ещё раз повторим. Ты, — он обратился к напарнику Али, — знаешь местность и едешь впереди. До границы, отсюда по руслу ручья, километр. Там ещё шесть до кишлака Вахида. Твоя задача, довести Али туда и обеспечить ему прикрытие. Сегодня пятница, поэтому к полудню все соберутся в мечети на обязательном джума-намазе, и шарахаться по округе никто не будет. Вам надлежит успеть к этому времени добраться до кишлака. Ещё час будет возможность провести доразведку подходов к дому Вахида, путей отхода назад, ну и так – осмотреться на месте. А там, Али, — он взглянул на ваханца, — уже работай по результатам оценки обстановки. Не знаю, насколько «Ихтиорат» прав…, — Сергей осёкся, вспомнив, что для напарника, Али тоже суннит. Посмотрел на пуштуна, но тот никак не отреагировал, так как никогда не слышал об этой исмаилитской книге. Поэтому офицер продолжил: — …насчёт понедельника, но у русских говорят: «На Ихтиорат надейся, но сам не плошай». Ввиду чего, постарайся всё сделать сегодня, пока бандиты собраны в кишлаке и вы гарантированно не напоретесь на них при отходе. Выходить назад, будете через это ущелье, — офицер ткнул в карту. — Оно чуть дальше, но зато хорошо просматривается. Если с самим Вахидом всё пройдёт гладко, и его головорезы не всполошатся, нужно с безопасной дистанции, обозначит себя стрельбой, и галопом к ущелью. Они обязательно бросятся в погоню. В этой точке дашь сигнальную ракету. В ущелье выставлена наша засада, по ракете мы опознаем вас, отсечём преследователей и покрошим их в мясо миномётами.

Обсудив ещё пару вопросов и уточнив сигналы взаимодействия в группе, они вышли на улицу. Вокруг ландшафт стал мертвенно синим, и низкие деревья уже не казались детской аппликацией из чёрной бумаги, наклейной на пустоту. Природа замерла в ожидании скорого восхода солнца. В горах он происходит очень быстро, словно кто-то просто щёлкает клавишу и включает яркий свет.

— Пора, — произнёс Али, ослабив уздечку.

Его напарник закинул за спину старый китайский Калашников, и, почти не касаясь стремени, ловко влетел в седло.

— Жду вас обоих в ущелье пять суток. На всякий случай здесь тоже будет группа прикрытия. И да поможет вам Аллах! — Сергей слегка хлопнул лошадь напарника.

— Аллаху Акбар! — ответил пуштун, и его конь, фыркнув, пошагал в сине-фиолетовую гущу предрассветных сумерек.

—  Аллах, Азза ва Джаль, — тихо вторил исмаилит, ожидая, пока напарник чуть отъедет. После чего, тоже направил коня вперёд, слегка поддав ему шенкелями.

Сделав несколько шагов, он внезапно остановился и обернулся:

—  Сергей?

Кузнецов подошёл к всаднику и снизу вверх посмотрел в тёмное лицо:

— Да, Али.

Ваханец впервые назвал его по имени, и Кузнецов напрягся, сразу поняв, что сейчас произойдёт что-то важное.

— Последняя просьба. Поклянись, что именно Вахид убил моих сестёр. Только... поклянись сыном твоего Бога, Иисуса. Чувствую, в Ленина ты уже точно не веришь.

Сергей замер от неожиданности, не зная, как поступить в такой ситуации. Помолчав несколько секунд, он выдохнул и ответил:

— Я же атеист, Али, ты забыл? Ну для тебя, сделаю это. Клянусь Иисусом, что твоих сестёр убил… — и тут случилось совсем что-то странное. Вместо имени Вахида из его уст вырвался лишь хрип. Он кашлянул, но горло словно кто-то сжал, и кроме хрипа, опять ничего не раздалось. Сергей кашлянул ещё раз и наконец-то закончил:

— Простывать, что ли, начинаю… их убил Вахид, — Кузнецова пробил озноб, сердце бешено заколотилось.

Али, не сказав ни слова, повернулся, отпустил поводья и растворился в сумерках. 

К обеду пятницы Кузнецов окончательно понял, что действительно заболел. Горло першило, появилась осиплость и хрипота, а к вечеру температура подскочила так, что надежда списать головную боль и тошноту на горную болезнь, отпала сама собой. Он лежал в палатке, раздавленный плитой недомогания и ощущением раскалённого металла в глотке. Поначалу адреналин от ожидания возвращения Али, ещё держал офицера в тонусе, но с наступлением темноты, организм сдался, и Сергей провалился в состояние полусна-полубреда. Врач вколол ему литический раствор и, видя симптомы острого воспаления, сразу же вколол и антибиотик. В условиях высокогорья, любые заболевания дыхательных путей и лёгких чреваты быстрым развитием серьёзных осложнений, поэтом доктор решил не рисковать.

Начальник оперативной группы округа полковник Смирнов, назначенный старшим для проведения оперативно-боевой операции, в очередной раз зашёл в палатку.

— Ну как? — спросил он у врача.

Тот рассказал.

— Хреново… — полковник посмотрел на двух офицеров разведотдела, что отвечали за вывод агентурной группы и её возвращение назад, — пойдёмте, покалякаем.

Вышли на улицу, под сень звёздного покрывала.

— Ну, что у вас, есть новости? — обратился Смирнов к капитану Колесникову.

— Пока тишина. Техническая разведка тоже молчит. Эфир пустой. Дежурная трепня у погранохраны, ну и пара перехватов по местной полиции. До вторника ещё есть время. Ждём.

— Кузнецов совсем плохой, как бы эвакуировать ни пришлось. Ладно, завтра посмотрим. Если температура не спадёт, будем вытаскивать. В ущелье тоже тихо, как на погосте: ни козлов, ни волков, ни духов. Ждём.

Двое суток Кузнецов держался на уколах и вроде бы начал выздоравливать, однако голос пропал вчистую. Любая попытка напрячь голосовые связки, отзывалась жуткой болью в горле.

В ночь на понедельник жар поднялся с новой силой. Сергей весь вымок от пота. Кое-как сменил бельё, одел сухой камуфляж, что принёс Колесников. Попросил своих офицеров, лично присутствовать по очереди на посту наблюдения в ущелье. Наказал при возникновении обстановки, немедленно его поднять и залез в спальник.

Лихорадка не заставила себя ждать. Полузабытье стёрло границу между реальностью и сном. Сергей слышал шуршащий звуки, периодически издаваемые в палатке радиостанцией, и голос Колесникова, что-то отвечающего в ответ. Одновременно басил Али, со своим «поклянись» и Мухробов, рассказывающий какую-то ерунду про старинный кинжал. Всё смешалось в коктейль из внешних звуков и болезненных слуховых галлюцинаций. Какая-то часть мозга нудно расплетала воображаемый верёвочный клубок, и Сергей без конца то развязывал хитрые узлы, то завязывал их. И главное, во всём этом бреду, присутствовала Аиша. Она улыбалась и периодически подсказывала ему, какой конец верёвки нужно потянуть, или куда его просунуть, чтобы распутать клубок. Она звонко смеялась, когда у парня ничего не получалось, и тогда, брала его за руку, направляя кисть в нужном направлении. Кузнецов осязал её прикосновения и слышал голос, как абсолютно реальные. При этом девушка, в его бредовом сне была одета в снежно-белую тунику, без косынки и с распущенными волосами. Но самое интересное, у неё на шее висел крест. Такой же, что много лет назад, почти перед смертью, ему показала бабуля. В один момент Аиша перестала улыбаться и голосом бабушки произнесла её слова в тот день: «Серёженька, это твой крестик. Не ругайся на меня, но я храню его».  Сергей попытался что-то ответить, однако дикая боль в горле не дала ни малейшего шанса на это. Сумеречное сознание порождало какую-то чушь, и, понимая, что это лишь болезненная игра разума, он еле открыл глаза. Полумрак палатки освещался тусклым светом стеариновой свечи. По ткани плясали жуткие тени, облизывая своими языками его лежанку. Колесников сидел за столом и ел тушёнку, почему-то извлекая мясо из банки кинжалом Али. Почуяв, что начальник пришёл в себя, капитан повернулся и, странно улыбаясь, сообщил: «Сергей Васильевич, Мельхиор, это сплав меди и никеля». Сергей попытался предупредить офицера, что кинжал нельзя брать в руки, но язык не слушался. Внезапно пламя свечи колыхнулось, тени словно бросились в неистовый пляс, и земля задрожала. Чёрные щупальца обвили тело и начали его трясти, загробным голосом произнеся: «Апостасия…, Апостасия, уже пора к нам…».

— …Али пост прошёл, уже идёт к нам! — словно из другого мира, капитан Колесников кричал шёпотом и тряс начальника за плечо.

Кузнецов открыл глаза. Посмотрел на Максима безумным взглядом, потом на его руки и стол.

— …акинак, — еле прохрипел он.

— Какой аммиак, лекарство, что ли? Сергей Васильевич, Вы проснулись? Две цели прошли первый сигнальный пост, уже в ночник их видим. Оба всадники, рысью идут к нам по ущелью. Вот-вот будут у точки пуска ракеты! Вы слышите?

Сергей сел на лежанке, всё ещё не веря, что наконец-то вылез из тягучей трясины бреда, галлюцинаций и липкого страха. Хрипло выдохнул, скривившись от острой боли в горле. Посмотрел на часы: «06:15» – почти семь часов он, оказывается, был в этой жуткой трясине сумеречного сознания. Покрутив кистью возле уха и взяв себя за горло, показал, мол: «Продолжай, говори, я слушаю. Голос пропал».

[1] Сумасшедший, перевод с дари.

— Да, так и сказал: «Брат, своди в туалет».

— По-русски?

— Ну да. Хотя начкараула предупредил, что он ни бум-бум…

— Осторожно с ним. Наручники не снимать – пусть ссыт, прям так, стоишь сзади. 

Телефон в кабинете начальника загудел сразу, как только хозяин закрыл двери и успел раздвинуть шторки, закрывающие карту на стене.

— Товарищ полковник! Зам коменданта по разведке, капитан Мухробов, — представился подчинённый с комендатуры в Ишкашиме.

— Мураджон, ты когда в Зонге был последний раз? Здорова.

Капитан сразу напрягся. В отделе его все называли на русский манер — Миша, а Мураджоном иногда именовал только начальник. Такое «уважение», означало какой-то косяк с его стороны, и значит, разговор будет явно не про успехи на ниве оперативной работы. 

— День добрый, Сергей Васильевич. Неделе две, как назад… и вот, завтра собираюсь ехать, — мгновенно сориентировался опытный оперативный офицер, каким-то чутьём ощущая, что именно недовольство работой в кишлаке, причина воскресного звонка.

Миша был рушанец. Тоже памирский этнос, представителей которого в местном фольклоре нарекли самыми хитрыми прохиндеями во всём Таджикистане. Почему именно их, Сергей не знал, но подчинённый на все сто процентов, оправдывал народную молву:

— Мураджон Ниязович, то, что ты чуешь недобрый настрой начальника, это очень здорово. Только тебе это не поможет, не в этот раз, по крайней мере. Ты в Зонг не завтра поедешь, а сейчас, сразу после нашего разговора. И к 22.00 жду от тебя доклад, прямо с места. Там есть телефон?

— У старейшины, если не сломался… — Миша понял, что накосячил где-то серьёзно, коль начотдела назвал его не просто по имени, а ещё и с отчеством. Поэтому спрашивать, о чём доклад, не стал, дабы не переводить раздражённое недовольство начальства в разрушительный гнев.

— Ты задержанного нашего пробивал по окружению? Его семья, чем в кишлаке занимался, друзья, родственники, где учился, служба в армии? Колесникову передал информацию? У тебя там вообще, какие позиции?  Что за агентура?

Капитан перевёл дух и тяжело задышал:

— Да, всё передал. В армии он служил. Колесников отправил запрос в военкомат республиканский. В областном, в Хороге, сказали, что он в центральном на учёте стоит. Семья… мать умерла, остался отец в кишлаке и две сестры. Не женат. По работе… он два года, как приехал за отцом ухаживать. Работа какая в кишлаке – только чабаном, или так, по хозяйству. Всё вроде. А друзей вроде нет особо. Да там и молодёжи-то осталось, человек пять-семь, остальные старики да пожилые.

— Это всё? А откуда приехал и чем занимался до этого – выяснил? Образование?

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошёл капитан Колесников и майор дознаватель. Кузнецов жестом указал на стулья.

Зам коменданта что-то промычал невнятно про конспирацию, но, как истинный рушанец, мигом сообразил самоубийственность такого ответа:

— Я, Сергей Васильевич, в прошлую командировку поставил задачу агентуре «подсветить» по всем этим вопросам. И как раз завтра намеривался ехать встречаться с ними.

— Кто у тебя там?

— Два источника, агент «Борз» и «Каюм», — капитан уже взял себя в руки и наперёд просчитал свои дальнейшие ответы. — Справки по прошлым встречам готовы… «Но в делах их ещё нет, потому что в отряде он не был как раз две недели» — иронично подумал Кузнецов, прекрасно понимая ход мысли своего нерадивого подчинённого.

— Сразу после Зонга планировал привезти их в отряд и отписаться по результатам выполнения агентами задания, — закончил доклад капитан Мухробов, но Кузнецов его уже не слушал.

Он спокойно просматривал куцую справочку капитана, что тот передал Колесникову по результатам отработки окружения Али:

— Вы, Мураджон Ниязович, стали предсказуемо неинтересны в оправдании своей профессиональной импотенции. Но к этому мы вернёмся позже, а сейчас записывайте вопросы, ответы на которые я жду сегодня к 22.00. Готовы?

— Так точно, — по-уставному, еле вымолвил капитан, впервые узнав, что импотенция бывает не только сексуальная.

— Когда и откуда Али приехал в кишлак? Полный состав его семьи, место нахождения всех сестёр… и сестрёнок! — последнее слово Кузнецов рявкнул так резко, что Колесников аж вздрогнул. — Это я Вам говорю, чтобы потом не выслушивать бред, что выяснили только про старших сестёр, так как про младших, я не просил, — начальник тут же взял себя в руки. — Далее. Кто конкретно сейчас с ним живёт вместе, особенно дети? Когда и за кого вышли замуж его сёстры, где они и их мужья в данный момент? —  Сергей замолчал, глядя на дознавателя, и спустя несколько секунд, продолжил: — С собой возьми обязательно пару надёжных бойцов. В доме Али проведёшь обыск. Тебе перезвонит через десять минут дознаватель, скажет, что искать, продиктует поручение. Не забудь про понятых и по результатам, протокол составь нормальный!  Всё понял?

— Так точно…

— Отца только не пугай. Поговори аккуратно про сына, что да как, может, он сам расскажет что интересное. С Зонга вернёшься, сразу в отряд. Меры безопасности в дороге! Движение только посветлу. Тридцать км от Ишкашима, но всё равно возьми с собой КВ радиостанцию. Через дежурного по комендатуре быть на связи. Вперёд. Жду результат.

В кабинете словно запахло дымом от напряжения и начальственного гнева:

— Макс, ты вызвал Галлямова, где он?

— Да, уже идёт. Сказал, десять минут.

— Значит, тебе. Звони в отдел в Душанбе, начальнику отделения контрразведки. Кровь из носа, завтра до вечера нужно получить копию учётной карточки в республиканском военкомате. Где это задержанный служил и почему стоит на закрытом воинском учёте? В республике вроде, только мобрезерв старших офицеров ведётся, и зарезервированных запа́сников, по линии ГРУ.  Кроме того, пусть завтра сгоняют в Таджикский госуниверситет. Али учился там. Несколько лет как закончил факультет философии. Нужна копия личного дела студента. Ещё лучше, пообщаться с деканом или преподами, как охарактеризуют его, может, что интересное вспомнят. И третье. Проверки с КГБ так и не пришли. Попроси, чтобы прозвонили и поторопили, у нас срок дознания истекает через несколько дней. Всё, иди.

Колесников встал и только подошёл к двери, как она открылась: прибыл заместитель Кузнецова, подполковник Галлямов.

— Привет, Тимур, присаживайся. Дело срочное, сейчас обсудим. Макс, подожди ещё секунду. Прикрой дверь.

Капитан закрыл дверь и повернулся к начальнику.

— Макс. Тебе скидка лишь потому, что ты всего два месяца как с академии. Пока нет времени всё рассусоливать, но ты уже понял, да?

Колесников покраснел и виновно потупил взор:

— Да. Только… он сказал, зачем шёл в Афган?

Сергей сделал вид, что вопрос не услышал:

— Али говорит по-русски, как мы с тобой, а ты за десять дней работы с ним, так этого и не выявил. Запомни, здесь Памир. Он, как лоскутное одеяло, состоит из десятков этносов, религиозных течений, племён, родов и хрен ещё знает чего. Забудь, чему тебя учили на занятиях по оперативной психологии и разведдеятельности. Проникнуть в среду большинства этих сообществ и групп, почти нереально. Поэтому классических агентов у нас практически нет. Какова бы ни была основа вербовки, этнопсихологические и религиозные особенности играют решающую роль. Агент пуштун, «сольёт» с радостью тебе туркмена, но хрен, что сообщит про своего соплеменника, даже живущего в другом кишлаке. Также и остальные. Я уже не говорю о межконфессиональных противоречиях, когда своих единоверцев выгораживают, а соседа, исповедующего ислам иного толка, или вообще иной веры, могут запросто оговорить. Родоплеменные связи и религиозная самоидентификация, вот что ты должен выяснить о своём собеседнике в первую очередь. Не выяснив этого и не зная нюансы его мировоззрения, невозможно понять мотивы поступков и тем более, спрогнозировать действия. О моделировании поведения я уже даже и не говорю… Али, красноречивый тому пример. Он исмаилит. Одно из самых закрытых религиозных сообществ. Ты, надеюсь, знаешь, что, выживая во враждебном окружении, им веками приходилось оттачивать и конспирацию, и навыки выживания, и способность приспосабливаться к обстоятельствам. Для тебя это профессия, а для них это жизнь! Миша сегодня поедет пытать своих агентов в кишлаке Зонг. Там, как раз в основном все исмаилиты. Есть несколько семей просто мусульман шиитского толка и вроде две семьи зороастрийцев. Так вот, они наговорят ему в три короба обо всём: кто у кого украл курицу, где кого видели в округе, у кого ружьё незаконно хранится и где выращивают мак. Но! Если только это не будет касаться своих единоверцев. Здесь живут прекрасные люди. Однако такая раздробленность заставляет их сжиматься в своих группах и оберегать себя от чужого пристрастия. Поэтому бери книги и читай, читай, читай! Ты не сможешь эффективно работать как разведчик, тем более как вербовщик, пока не станешь мусульманином больше, чем они, таджиком больше, чем таджик и так далее… Ты понял меня, Макс?

— Да я и так уже почти не сплю, Коран конспектирую… — офицер вытер пот со лба.

— Молодец. Только подойди к подполковнику Галлямову, у него много полезных книг. Он тебе посоветует, что выбрать. А то, глядишь, так и потеряем будущего гения оперативного сыска – ненароком обрезание сделаешь, и мне из-за этого строгача по партийной линии влепят.

Все рассмеялись. Обстановка чуть разрядилась, и Колесников ушёл выполнять поручение.

— А теперь ты, Джафар, — Кузнецов строго обратился к дознавателю. — Блин, я, конечно, рад, что ты суннит, но какого хрена ты это с Али обсуждал?! Решил теологический диспут провести? Ты же опытный опер, тебе уже под сраку лет! Вон, седой, как старый мерин! Мне что, и с тобой политзанятия проводить о свободе совести в Советском Союзе? Или, может, сразу на парткомиссии это обсудим, а? Он из-за тебя закрылся. Он исмаилит! Ты что, сразу не понял этого? И вообще, что за хрень религиозная из тебя попёрла?

Майор покраснел так, что его смуглая морщинистая кожа приняла оттенок перегретой печки – буржуйки. Богатые усы распушились, а губы задрожали:

— Васильич, да не обсуждал я ничего такого с ним! Спросил национальность, он ответил, что ваханец. Я ему и сказал, что нет такой национальности. Это просто этническая группа, а национальность: таджик, узбек и т.д. Значит, таджик, говорю. Записал в протокол. Спросил, суннит или шиит? Я говорю: суннит… просто чтобы контакт наладить. Он и ответил, что тоже суннит. Ну, и всё.

— Суннит, шиит, ваххабит… как вы задолбали уже! Скорее бы перевестись куда-нибудь в Мурманск, где из людей, одни белые медведи. Ладно, проехали. Испугал ты его, короче. Но сейчас важно другое. Хорошо подумай, и через пару часов нужны предложения, по каким основаниям, мы можем уголовное дело прекратить. Естественно — законным, и чтобы прокурору не стыдно было в них поверить. Разговор с ним я беру на себя. Подкидываю пока одну подсказку. У Али, фактически на иждивении находятся два человека: отец, больной раком и пятилетний племянник – сын старшей сестры. Все живут в Зонге. Правда, относительно мальчишки, нужно проверить, но, думаю, Мухробов с этим справится. Вот такая вводная… И, да! Пацан, вероятно, до сих пор без советских документов.

Галлямов и дознаватель недоумённо переглянулись.

— Джафар, пока иди кубатурь над проблемой. Потом всё объясню. И прекращай свои эти: «Чё почём, откуда призвался?» с религиозным оттенком.

— Командир, да я…, да я от тебя лишь узнал, что наш Навруз, на самом деле языческий праздник огнепоклонников – зороастрийцев. Какие религиозности? Ты чего?

Офицеры по-дружески рассмеялись:

— Всё, иди. И сразу позвони Мухробову, проинструктируй его относительно обыска. Не приведи Аллах, если в кишлаке про шмон узнают. С отцом, чтобы уважителен был и объяснил старику: сам не растрепится, о следственном мероприятии никто и не узнает. Джафар! Миша накосячит, отвечать будешь ты. Понял?

Майор молча встал и направился к двери.

— Стой! — опять у самого выхода остановил начальник подчинённого.

— Да понял я, Васильич! Заинструктирую, как душару на учебке перед стрельбами.

— Скажи ему, пусть возьмёт на комендатуре канистру керосина, муки, сколько не жалко, и ящик сгущёнки. Всё отдаст отцу задержанного, там как минимум один ребёнок. И спички ещё пусть не забудет. Комендант, если бухтеть начнёт, на мой приказ разрешаю сослаться. 

Дознаватель ушёл.

Кузнецов быстро рассказал своему заму суть откровений ваханца. Тот тоже пошёл пятнами, почуяв, в какую задницу его показания могут завести. Решили, что заместитель срочно выйдет на следующей неделе для проверки на комендатуру и проведёт там контрольные встречи с прикордонной агентурой, состоящей на связи у Мухробова. А по самому зам коменданта необходимо что-то делать. Не дай бог, каналы нелегальной переправы — не результат его разгильдяйства, а… об этом думать даже не хотелось.

Касаясь истории с якобы погибшими женщинами, Галлямов подтвердил, что пару недель назад один из загранисточников действительно сообщил об убийстве именно в Лангаре нескольких местных. Кровь несчастных, на руках этого козла – Наби Фаруха:

— Точно! И к партии «Парчам» он примкнул недавно. Сто процентов, казнь сестёр Али, его работа. Неймётся уроду. Но пока он держит участок ишкашимской комендатуры в тишине, убирать его нельзя. У нас хотя бы левый фланг отряда «обеззаражен». Свято место пусто не бывает. Уйдёт Наби, кто придёт? Сможем договориться? Информация по Вахиду, кстати, тоже от него, обещал помочь разобраться с упырём, если он появится на его территории. 

— Вахид… — Сергей задумался, услышав имя главаря бандформирования, виновного в гибели уже трёх пограничников. — Действительно, в Афганистане много секретов, но нет ничего тайного. Тимур, ну-ка неси материалы по нему.

Чутьё не подвело Кузнецова. Вечером следующего дня пришла телеграмма из Душанбе, где указывалось, что в 1979-81 года задержанный проходил срочную службу в городе Чирчике Туркменской ССР, в/ч 35651. Призван был после окончания Таджикского госуниверситета. Колесников прозвонил коллегам в Ашхабад, и те, немного удивившись, сразу сообщили, что данная воинская часть является «15-й обрСпН». Капитан впервые слышал подобную аббревиатуру и, когда доложил Кузнецову, предположил, что это отдельный строительный батальон. Начальник мог бы пошутить, однако в Совестном Союзе мало кто знал её расшифровку:

— Ну да. Отдельный точно, только не батальон, а бригада. И не строительная, а специального назначения… ГРУ. Позвони в караулку, скажи, пусть задержанного приведут. Нужно ещё раз его допросить.

Али на вопрос о службе в армии ответил кратко, что был командиром отделения и демобилизовался сержантом. Понимая, что парень под подпиской о неразглашении, Сергей сразу сообщил о своей осведомлённости его припиской к частям военной разведки:

— Я офицер КГБ, мне можно рассказывать такие вещи, потому что расписку о неразглашении у тебя тоже отбирал офицер госбезопасности.

Довод был так себе, но он подействовал, и оказалось, что парень служил в составе 156-го отдельного отряда спецназначения, который участвовал в 1979 году в штурме дворца тогдашнего президента Афганистана Хафизуллы Амина:

— Нашу часть называли «мусульманский батальон», потому что личный состав был из таджиков, узбеков и туркмен, а под Кабулом действовали в афганской форме. Все знали языки, набраны в отряд из частей Спецназа и ВДВ по всему Союзу. Но многих, как меня, сразу призвали в 15-ю бригаду. Я был в сборной университета по лёгкой атлетике, кандидат в мастера спорта, да и учился хорошо, — он испытующе посмотрел на офицера. — Командон, ты поклялся!

— Не переживай, Али. Всё только между нами. И у меня есть новость, про убийцу твоих сестёр… — теперь уже Сергей сверлил собеседника немигающим взглядом.

Тот переменился в лице: смуглая кожа словно ещё больше потемнела, зелёные глаза вспыхнули дьявольским огнём, губы напряглись в каком-то яростном оскале:

— Ты скажешь мне его имя?

— Да. Его зовут Вахид. Более того, я скажу, где найти шайтана, и помогу тебе до него добраться, потому что, кроме твоих сестёр, он убил и троих пограничников. Ребята все русские, поэтому возмездие за них осуществить должно государство, но мы бессильны пока сделать это. И если ты сможешь отомстить за своих родственников, то утешишь и родителей погибших солдат…

— Говори, я согласен, — Али резко прервал Сергея, недослушав его до конца.

Кузнецов внимательно наблюдал за мимикой и жестами ваханца, пытаясь по невербальным сигналам и неосознанным движениям, прочесть в них ответ на главный вопрос: «Не подведёшь ли ты меня, Али?». Собеседник весь словно подпружинился, корпус подал вперёд и в нетерпении, даже привстал со стула. Разведчик медленно переместил взгляд с его лица на сжатые кулаки, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Тот проследил направление внимания офицера, после чего шумно выдохнул и, распрямив ладони, растёр их, будто смывая с рук невидимое напряжение:

— Ты можешь положиться на меня комондон, не подведу – я не кафир и вешать собаку не буду. Зачем душе, проданной шайтану, скитаться по земле рядом с душами моих несчастных сестёр? Аллах всемилостив и, может, за моё великодушие к отродью Ибиса… да простит Всевышней за осквернение языка именем дьявола, примет невинно убиенных Бахору, Зевар и их мужей… Аллах, Азза ва Джаль! — ваханец молитвенно провёл по лицу ладонями. — Я сделаю это так, как делали мои предки – ритуальным кинжалом ассасинов. Он умрёт, а его род пусть будет в ужасе. 

Сергей внутри даже улыбнулся сам себе, заметив, что Али чутко уловил его сомнения в правильности помощи в столь неоднозначном деле, как месть. Но ещё больше его удивило то, что сам он не был уверен в практической осуществимости акции, а исмаилит решил, что собеседника атеиста могут беспокоить «посмертные мытарства чёрной души нечестивца».

— Это твой акинак? — Сергей вытащил из ящика и положил перед Али старинный кинжал в потемневших серебряных ножнах. — Нам важно, чтобы банда касапа исчезла вместе с главарём, а что будет с его душой, пусть действительно решает Аллах. Извини. Вчера провели обыск в твоём доме. Изъяли холодное оружие. Таков порядок, но соседи ничего не знают, поэтому честь семьи не посрамлена. Отцу привезли керосин, продукты и сладости для племянника. Ты же не думал, что я сразу поверю твоим словам?

Невероятная гамма эмоций промелькнула в мимике парня, окончившись гримасой ужаса:

— Надеюсь, никто не прикасался к клинку? — тихо спросил Али. — Его нельзя трогать.

— Я, точно нет. Ещё даже не видел, — спокойно ответил Сергей и извлёк акинак из ножен.

— Не хватай только лезвия пальцами, а то… умрёшь! Никто не знает, сколько ему лет. Известно лишь, что ко времени создания тысячелетие назад империи Сельджуков, им уже убили десятки врагов исмаилитов, а уж сколько крови он пролил во времена хашашинов…

Деревянная рукоять без гарды потемнела от времени, однако заклёпки явно были свежее́, чем металл самого клинка. Вероятно, накладки уже меняли, возможно, не раз. Кузнецов медленно повертел оружие, разглядывая его со всех сторон, обратил внимание на разную толщину тёмно-серебристого клинка и его плавающую ширину. Местами виднелись мелкие каверны, однако режущая кромка оказалась неожиданно острой – Сергей даже не заметил, как порезал соскользнувший палец, лишь слегка прикоснувшись к лезвию. Судя по всему, кинжал действительно помнил многое, коль метал так истончился, а поверхность обглодало время.

— Какой острый. Хорошо сохранился, если ему действительно столько лет. А что это за крылышки отчеканены у основания? Да ну! Немецкий орёл, что ли? Так это фашистский штык, наверно, какая тысяча лет?! — офицер снисходительно улыбнулся, показывая собеседнику увиденное клеймо.

Али даже не взглянул:

— Там знак благого духа Фраваши, о котором в своём откровении говорил пророк Зардушт. Ты знаешь, кто это? Посмотри внимательно, клеймо сильно истёрлось. И будь аккуратней, акинак уже сделал тебе предупреждение.

Кузнецов осторожно переложил кинжал в левую руку. Слизнул алую каплю с подушечки пальца.

— Слышал… — он протяжно ответил и, прищурив глаза, поднёс чеканку к свету настольной лампы: — Действительно, как интересно выполнено. Когда-то бороздки, наверно, были залиты золотом, с края в глубине виден ещё блеск. Да. Это не свастика, в центре, просто круг, а сверху, похоже, человеческий профиль. Любопытная вещичка, откуда он у тебя? — офицер спрятал акинак в ножны и положил его ровно посредине, между собой и собеседником.

— Кинжал передаётся по наследству. Год назад, будучи при смерти, отец завещал его мне. А на следующий день он резко пошёл на поправку. Отец сказал: это была воля Всевышнего, потому что акинак просто так не попадает в руки никому. И к тебе, кстати, тоже. Любой, кто хоть раз сжал рукоять кинжала, становится его слугой. Кому он доверился, уготована священная миссия защитника и помощника, или смерть. Не спрашивай только, защитника кого. Никто не знает, кроме самого акинака – он выбирает достойных. И пока человек не докажет свою богоизбранность делами, ему нельзя прикасаться к лезвию.

Повисла пауза. Оба смотрели на лежащий между ними артефакт. Первым заговорил Кузнецов:

— Какими делами?

Али просто пожал плечами и, посмотрев в потолок, поднял к верху ладони:

—  Не знаю. Всевышний ведает. Аллах, Бог, Дхарма, Ахура-Мазда, Яхве, Брахман… может, твой Ленин. Выбирай, кто больше нравиться, и слушай. Если он истинный, то всё тебе скажет.

Сергей, сам того не замечая, украдкой взглянул на портрет Ленина:

— А если не скажет?

— Если он истинный, а ты умеешь слушать – обязательно скажет. Если не умеешь, то обязан научиться, вернее, прийти к этому состоянию слушания. Кинжал готов ждать. Иначе ты становишься ему не нужен здесь, на земле…

Рука офицера невольно потянулась к ножнам. Он крепко обхватил рукоять, не поднимая оружия со стола. Али продолжил:

— Самый древний владелец, о коем известно моей семье – это предок по мужской линии в тринадцатом колене. Он первый мусульманин в нашем роду, а его отец, последний зардушит. Пришедшие полчища Тамерлана, вырезали огнепоклонников. В 14 веке прапрадед принял ислам шиитского толка и сразу подвизался к общине исмаилитов, где вскоре стал пиром – главой общины. До прихода советской власти все мои деды были пирами, хотя всегда, и вера зардушитов, и наша, подвергалась гонениям. Этот пост наследовался, а с ним передавался акинак. Потом светская власть разрушила религиозные структуры, и пиров перестали избирать. Остались халифы – местные главы небольших общин. До болезни таковым был и мой отец.

Кузнецов разжал пальцы, посмотрел на порез: крови уже не было, и широко улыбнулся:

— За столько лет никто так и не понял, кому должны помогать эти избранники и кого защищать? Да уж! Сначала ты заставил меня поклясться перед портретом товарища Ленина. А теперь говоришь, что надлежит узнать у него имя моего тайного подзащитного. Интересно, как? Не в мавзолей же идти? — Сергей снисходительно засмеялся. — Ладно.  Давай закончим то, с чего начали разговор. Только прежде, теперь ты должен поклясться мне, в трёх вещах. Готов?

— Говори.

— Первое. Содержание нашего разговора не подлежит оглашению. Второе. Ближайший год, для всех родственников и знакомых, ты будешь якобы в тюрьме. Поэтому не видеться, не общаться, ты с ними не сможешь. Мы вдвоём съездим в Зонг. Ты сам объяснишь это отцу, попрощаешься, и на год исчезнешь. Обязуюсь проследить, чтобы семья не бедствовала. Поможем и дровами, и всем остальным. Не волнуйся, без тебя не пропадут. И третье. Я решу твою проблему с уголовным делом, помогу покарать убийцу сестёр, но ты поможешь Родине в борьбе с душманскими бандами. Как? Расскажу позже. Уверен, ты сможешь. И ещё. Впредь без моего разрешения ты никогда не появишься на территории Ваханского коридора и тем более, в афганском кишлаке, где жили твои сёстры – в Лангаре. Если готов, вот новый протокол твоих показаний по уголовному делу, чтобы прокурор мог прекратить его. А здесь, — он положил перед собеседником чистый лист и ручку, — запечатлеешь свою клятву, содержание помогу изложить.

Кузнецов подвинул кинжал к Али, откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на ваханца. Тот, взял акинак за рукоять и медленно извлёк его из ножен:

— Теперь мы оба слуги этого господина… поскорее узнай у своего Бога, зачем кинжал выбрал тебя, — и, вернув его опять на середину стола, придвинул белый лист: — Диктуй, что писать. 

— Да, так и сказал: «Брат, своди в туалет».

— По-русски?

— Ну да. Хотя начкараула предупредил, что он ни бум-бум…

— Осторожно с ним. Наручники не снимать – пусть ссыт, прям так, стоишь сзади. 

Телефон в кабинете начальника загудел сразу, как только хозяин закрыл двери и успел раздвинуть шторки, закрывающие карту на стене.

— Товарищ полковник! Зам коменданта по разведке, капитан Мухробов, — представился подчинённый с комендатуры в Ишкашиме.

— Мураджон, ты когда в Зонге был последний раз? Здорова.

Капитан сразу напрягся. В отделе его все называли на русский манер — Миша, а Мураджоном иногда именовал только начальник. Такое «уважение», означало какой-то косяк с его стороны, и значит, разговор будет явно не про успехи на ниве оперативной работы. 

— День добрый, Сергей Васильевич. Неделе две, как назад… и вот, завтра собираюсь ехать, — мгновенно сориентировался опытный оперативный офицер, каким-то чутьём ощущая, что именно недовольство работой в кишлаке, причина воскресного звонка.

Миша был рушанец. Тоже памирский этнос, представителей которого в местном фольклоре нарекли самыми хитрыми прохиндеями во всём Таджикистане. Почему именно их, Сергей не знал, но подчинённый на все сто процентов, оправдывал народную молву:

— Мураджон Ниязович, то, что ты чуешь недобрый настрой начальника, это очень здорово. Только тебе это не поможет, не в этот раз, по крайней мере. Ты в Зонг не завтра поедешь, а сейчас, сразу после нашего разговора. И к 22.00 жду от тебя доклад, прямо с места. Там есть телефон?

— У старейшины, если не сломался… — Миша понял, что накосячил где-то серьёзно, коль начотдела назвал его не просто по имени, а ещё и с отчеством. Поэтому спрашивать, о чём доклад, не стал, дабы не переводить раздражённое недовольство начальства в разрушительный гнев.

— Ты задержанного нашего пробивал по окружению? Его семья, чем в кишлаке занимался, друзья, родственники, где учился, служба в армии? Колесникову передал информацию? У тебя там вообще, какие позиции?  Что за агентура?

Капитан перевёл дух и тяжело задышал:

— Да, всё передал. В армии он служил. Колесников отправил запрос в военкомат республиканский. В областном, в Хороге, сказали, что он в центральном на учёте стоит. Семья… мать умерла, остался отец в кишлаке и две сестры. Не женат. По работе… он два года, как приехал за отцом ухаживать. Работа какая в кишлаке – только чабаном, или так, по хозяйству. Всё вроде. А друзей вроде нет особо. Да там и молодёжи-то осталось, человек пять-семь, остальные старики да пожилые.

— Это всё? А откуда приехал и чем занимался до этого – выяснил? Образование?

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошёл капитан Колесников и майор дознаватель. Кузнецов жестом указал на стулья.

Зам коменданта что-то промычал невнятно про конспирацию, но, как истинный рушанец, мигом сообразил самоубийственность такого ответа:

— Я, Сергей Васильевич, в прошлую командировку поставил задачу агентуре «подсветить» по всем этим вопросам. И как раз завтра намеривался ехать встречаться с ними.

— Кто у тебя там?

— Два источника, агент «Борз» и «Каюм», — капитан уже взял себя в руки и наперёд просчитал свои дальнейшие ответы. — Справки по прошлым встречам готовы… «Но в делах их ещё нет, потому что в отряде он не был как раз две недели» — иронично подумал Кузнецов, прекрасно понимая ход мысли своего нерадивого подчинённого.

— Сразу после Зонга планировал привезти их в отряд и отписаться по результатам выполнения агентами задания, — закончил доклад капитан Мухробов, но Кузнецов его уже не слушал.

Он спокойно просматривал куцую справочку капитана, что тот передал Колесникову по результатам отработки окружения Али:

— Вы, Мураджон Ниязович, стали предсказуемо неинтересны в оправдании своей профессиональной импотенции. Но к этому мы вернёмся позже, а сейчас записывайте вопросы, ответы на которые я жду сегодня к 22.00. Готовы?

— Так точно, — по-уставному, еле вымолвил капитан, впервые узнав, что импотенция бывает не только сексуальная.

— Когда и откуда Али приехал в кишлак? Полный состав его семьи, место нахождения всех сестёр… и сестрёнок! — последнее слово Кузнецов рявкнул так резко, что Колесников аж вздрогнул. — Это я Вам говорю, чтобы потом не выслушивать бред, что выяснили только про старших сестёр, так как про младших, я не просил, — начальник тут же взял себя в руки. — Далее. Кто конкретно сейчас с ним живёт вместе, особенно дети? Когда и за кого вышли замуж его сёстры, где они и их мужья в данный момент? —  Сергей замолчал, глядя на дознавателя, и спустя несколько секунд, продолжил: — С собой возьми обязательно пару надёжных бойцов. В доме Али проведёшь обыск. Тебе перезвонит через десять минут дознаватель, скажет, что искать, продиктует поручение. Не забудь про понятых и по результатам, протокол составь нормальный!  Всё понял?

— Так точно…

— Отца только не пугай. Поговори аккуратно про сына, что да как, может, он сам расскажет что интересное. С Зонга вернёшься, сразу в отряд. Меры безопасности в дороге! Движение только посветлу. Тридцать км от Ишкашима, но всё равно возьми с собой КВ радиостанцию. Через дежурного по комендатуре быть на связи. Вперёд. Жду результат.

В кабинете словно запахло дымом от напряжения и начальственного гнева:

— Макс, ты вызвал Галлямова, где он?

— Да, уже идёт. Сказал, десять минут.

— Значит, тебе. Звони в отдел в Душанбе, начальнику отделения контрразведки. Кровь из носа, завтра до вечера нужно получить копию учётной карточки в республиканском военкомате. Где это задержанный служил и почему стоит на закрытом воинском учёте? В республике вроде, только мобрезерв старших офицеров ведётся, и зарезервированных запа́сников, по линии ГРУ.  Кроме того, пусть завтра сгоняют в Таджикский госуниверситет. Али учился там. Несколько лет как закончил факультет философии. Нужна копия личного дела студента. Ещё лучше, пообщаться с деканом или преподами, как охарактеризуют его, может, что интересное вспомнят. И третье. Проверки с КГБ так и не пришли. Попроси, чтобы прозвонили и поторопили, у нас срок дознания истекает через несколько дней. Всё, иди.

Колесников встал и только подошёл к двери, как она открылась: прибыл заместитель Кузнецова, подполковник Галлямов.

— Привет, Тимур, присаживайся. Дело срочное, сейчас обсудим. Макс, подожди ещё секунду. Прикрой дверь.

Капитан закрыл дверь и повернулся к начальнику.

— Макс. Тебе скидка лишь потому, что ты всего два месяца как с академии. Пока нет времени всё рассусоливать, но ты уже понял, да?

Колесников покраснел и виновно потупил взор:

— Да. Только… он сказал, зачем шёл в Афган?

Сергей сделал вид, что вопрос не услышал:

— Али говорит по-русски, как мы с тобой, а ты за десять дней работы с ним, так этого и не выявил. Запомни, здесь Памир. Он, как лоскутное одеяло, состоит из десятков этносов, религиозных течений, племён, родов и хрен ещё знает чего. Забудь, чему тебя учили на занятиях по оперативной психологии и разведдеятельности. Проникнуть в среду большинства этих сообществ и групп, почти нереально. Поэтому классических агентов у нас практически нет. Какова бы ни была основа вербовки, этнопсихологические и религиозные особенности играют решающую роль. Агент пуштун, «сольёт» с радостью тебе туркмена, но хрен, что сообщит про своего соплеменника, даже живущего в другом кишлаке. Также и остальные. Я уже не говорю о межконфессиональных противоречиях, когда своих единоверцев выгораживают, а соседа, исповедующего ислам иного толка, или вообще иной веры, могут запросто оговорить. Родоплеменные связи и религиозная самоидентификация, вот что ты должен выяснить о своём собеседнике в первую очередь. Не выяснив этого и не зная нюансы его мировоззрения, невозможно понять мотивы поступков и тем более, спрогнозировать действия. О моделировании поведения я уже даже и не говорю… Али, красноречивый тому пример. Он исмаилит. Одно из самых закрытых религиозных сообществ. Ты, надеюсь, знаешь, что, выживая во враждебном окружении, им веками приходилось оттачивать и конспирацию, и навыки выживания, и способность приспосабливаться к обстоятельствам. Для тебя это профессия, а для них это жизнь! Миша сегодня поедет пытать своих агентов в кишлаке Зонг. Там, как раз в основном все исмаилиты. Есть несколько семей просто мусульман шиитского толка и вроде две семьи зороастрийцев. Так вот, они наговорят ему в три короба обо всём: кто у кого украл курицу, где кого видели в округе, у кого ружьё незаконно хранится и где выращивают мак. Но! Если только это не будет касаться своих единоверцев. Здесь живут прекрасные люди. Однако такая раздробленность заставляет их сжиматься в своих группах и оберегать себя от чужого пристрастия. Поэтому бери книги и читай, читай, читай! Ты не сможешь эффективно работать как разведчик, тем более как вербовщик, пока не станешь мусульманином больше, чем они, таджиком больше, чем таджик и так далее… Ты понял меня, Макс?

— Да я и так уже почти не сплю, Коран конспектирую… — офицер вытер пот со лба.

— Молодец. Только подойди к подполковнику Галлямову, у него много полезных книг. Он тебе посоветует, что выбрать. А то, глядишь, так и потеряем будущего гения оперативного сыска – ненароком обрезание сделаешь, и мне из-за этого строгача по партийной линии влепят.

Все рассмеялись. Обстановка чуть разрядилась, и Колесников ушёл выполнять поручение.

— А теперь ты, Джафар, — Кузнецов строго обратился к дознавателю. — Блин, я, конечно, рад, что ты суннит, но какого хрена ты это с Али обсуждал?! Решил теологический диспут провести? Ты же опытный опер, тебе уже под сраку лет! Вон, седой, как старый мерин! Мне что, и с тобой политзанятия проводить о свободе совести в Советском Союзе? Или, может, сразу на парткомиссии это обсудим, а? Он из-за тебя закрылся. Он исмаилит! Ты что, сразу не понял этого? И вообще, что за хрень религиозная из тебя попёрла?

Майор покраснел так, что его смуглая морщинистая кожа приняла оттенок перегретой печки – буржуйки. Богатые усы распушились, а губы задрожали:

— Васильич, да не обсуждал я ничего такого с ним! Спросил национальность, он ответил, что ваханец. Я ему и сказал, что нет такой национальности. Это просто этническая группа, а национальность: таджик, узбек и т.д. Значит, таджик, говорю. Записал в протокол. Спросил, суннит или шиит? Я говорю: суннит… просто чтобы контакт наладить. Он и ответил, что тоже суннит. Ну, и всё.

— Суннит, шиит, ваххабит… как вы задолбали уже! Скорее бы перевестись куда-нибудь в Мурманск, где из людей, одни белые медведи. Ладно, проехали. Испугал ты его, короче. Но сейчас важно другое. Хорошо подумай, и через пару часов нужны предложения, по каким основаниям, мы можем уголовное дело прекратить. Естественно — законным, и чтобы прокурору не стыдно было в них поверить. Разговор с ним я беру на себя. Подкидываю пока одну подсказку. У Али, фактически на иждивении находятся два человека: отец, больной раком и пятилетний племянник – сын старшей сестры. Все живут в Зонге. Правда, относительно мальчишки, нужно проверить, но, думаю, Мухробов с этим справится. Вот такая вводная… И, да! Пацан, вероятно, до сих пор без советских документов.

Галлямов и дознаватель недоумённо переглянулись.

— Джафар, пока иди кубатурь над проблемой. Потом всё объясню. И прекращай свои эти: «Чё почём, откуда призвался?» с религиозным оттенком.

— Командир, да я…, да я от тебя лишь узнал, что наш Навруз, на самом деле языческий праздник огнепоклонников – зороастрийцев. Какие религиозности? Ты чего?

Офицеры по-дружески рассмеялись:

— Всё, иди. И сразу позвони Мухробову, проинструктируй его относительно обыска. Не приведи Аллах, если в кишлаке про шмон узнают. С отцом, чтобы уважителен был и объяснил старику: сам не растрепится, о следственном мероприятии никто и не узнает. Джафар! Миша накосячит, отвечать будешь ты. Понял?

Майор молча встал и направился к двери.

— Стой! — опять у самого выхода остановил начальник подчинённого.

— Да понял я, Васильич! Заинструктирую, как душару на учебке перед стрельбами.

— Скажи ему, пусть возьмёт на комендатуре канистру керосина, муки, сколько не жалко, и ящик сгущёнки. Всё отдаст отцу задержанного, там как минимум один ребёнок. И спички ещё пусть не забудет. Комендант, если бухтеть начнёт, на мой приказ разрешаю сослаться. 

Дознаватель ушёл.

Кузнецов быстро рассказал своему заму суть откровений ваханца. Тот тоже пошёл пятнами, почуяв, в какую задницу его показания могут завести. Решили, что заместитель срочно выйдет на следующей неделе для проверки на комендатуру и проведёт там контрольные встречи с прикордонной агентурой, состоящей на связи у Мухробова. А по самому зам коменданта необходимо что-то делать. Не дай бог, каналы нелегальной переправы — не результат его разгильдяйства, а… об этом думать даже не хотелось.

Касаясь истории с якобы погибшими женщинами, Галлямов подтвердил, что пару недель назад один из загранисточников действительно сообщил об убийстве именно в Лангаре нескольких местных. Кровь несчастных, на руках этого козла – Наби Фаруха:

— Точно! И к партии «Парчам» он примкнул недавно. Сто процентов, казнь сестёр Али, его работа. Неймётся уроду. Но пока он держит участок ишкашимской комендатуры в тишине, убирать его нельзя. У нас хотя бы левый фланг отряда «обеззаражен». Свято место пусто не бывает. Уйдёт Наби, кто придёт? Сможем договориться? Информация по Вахиду, кстати, тоже от него, обещал помочь разобраться с упырём, если он появится на его территории. 

— Вахид… — Сергей задумался, услышав имя главаря бандформирования, виновного в гибели уже трёх пограничников. — Действительно, в Афганистане много секретов, но нет ничего тайного. Тимур, ну-ка неси материалы по нему.

Чутьё не подвело Кузнецова. Вечером следующего дня пришла телеграмма из Душанбе, где указывалось, что в 1979-81 года задержанный проходил срочную службу в городе Чирчике Туркменской ССР, в/ч 35651. Призван был после окончания Таджикского госуниверситета. Колесников прозвонил коллегам в Ашхабад, и те, немного удивившись, сразу сообщили, что данная воинская часть является «15-й обрСпН». Капитан впервые слышал подобную аббревиатуру и, когда доложил Кузнецову, предположил, что это отдельный строительный батальон. Начальник мог бы пошутить, однако в Совестном Союзе мало кто знал её расшифровку:

— Ну да. Отдельный точно, только не батальон, а бригада. И не строительная, а специального назначения… ГРУ. Позвони в караулку, скажи, пусть задержанного приведут. Нужно ещё раз его допросить.

Али на вопрос о службе в армии ответил кратко, что был командиром отделения и демобилизовался сержантом. Понимая, что парень под подпиской о неразглашении, Сергей сразу сообщил о своей осведомлённости его припиской к частям военной разведки:

— Я офицер КГБ, мне можно рассказывать такие вещи, потому что расписку о неразглашении у тебя тоже отбирал офицер госбезопасности.

Довод был так себе, но он подействовал, и оказалось, что парень служил в составе 156-го отдельного отряда спецназначения, который участвовал в 1979 году в штурме дворца тогдашнего президента Афганистана Хафизуллы Амина:

— Нашу часть называли «мусульманский батальон», потому что личный состав был из таджиков, узбеков и туркмен, а под Кабулом действовали в афганской форме. Все знали языки, набраны в отряд из частей Спецназа и ВДВ по всему Союзу. Но многих, как меня, сразу призвали в 15-ю бригаду. Я был в сборной университета по лёгкой атлетике, кандидат в мастера спорта, да и учился хорошо, — он испытующе посмотрел на офицера. — Командон, ты поклялся!

— Не переживай, Али. Всё только между нами. И у меня есть новость, про убийцу твоих сестёр… — теперь уже Сергей сверлил собеседника немигающим взглядом.

Тот переменился в лице: смуглая кожа словно ещё больше потемнела, зелёные глаза вспыхнули дьявольским огнём, губы напряглись в каком-то яростном оскале:

— Ты скажешь мне его имя?

— Да. Его зовут Вахид. Более того, я скажу, где найти шайтана, и помогу тебе до него добраться, потому что, кроме твоих сестёр, он убил и троих пограничников. Ребята все русские, поэтому возмездие за них осуществить должно государство, но мы бессильны пока сделать это. И если ты сможешь отомстить за своих родственников, то утешишь и родителей погибших солдат…

— Говори, я согласен, — Али резко прервал Сергея, недослушав его до конца.

Кузнецов внимательно наблюдал за мимикой и жестами ваханца, пытаясь по невербальным сигналам и неосознанным движениям, прочесть в них ответ на главный вопрос: «Не подведёшь ли ты меня, Али?». Собеседник весь словно подпружинился, корпус подал вперёд и в нетерпении, даже привстал со стула. Разведчик медленно переместил взгляд с его лица на сжатые кулаки, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Тот проследил направление внимания офицера, после чего шумно выдохнул и, распрямив ладони, растёр их, будто смывая с рук невидимое напряжение:

— Ты можешь положиться на меня комондон, не подведу – я не кафир и вешать собаку не буду. Зачем душе, проданной шайтану, скитаться по земле рядом с душами моих несчастных сестёр? Аллах всемилостив и, может, за моё великодушие к отродью Ибиса… да простит Всевышней за осквернение языка именем дьявола, примет невинно убиенных Бахору, Зевар и их мужей… Аллах, Азза ва Джаль! — ваханец молитвенно провёл по лицу ладонями. — Я сделаю это так, как делали мои предки – ритуальным кинжалом ассасинов. Он умрёт, а его род пусть будет в ужасе. 

Сергей внутри даже улыбнулся сам себе, заметив, что Али чутко уловил его сомнения в правильности помощи в столь неоднозначном деле, как месть. Но ещё больше его удивило то, что сам он не был уверен в практической осуществимости акции, а исмаилит решил, что собеседника атеиста могут беспокоить «посмертные мытарства чёрной души нечестивца».

— Это твой акинак? — Сергей вытащил из ящика и положил перед Али старинный кинжал в потемневших серебряных ножнах. — Нам важно, чтобы банда касапа исчезла вместе с главарём, а что будет с его душой, пусть действительно решает Аллах. Извини. Вчера провели обыск в твоём доме. Изъяли холодное оружие. Таков порядок, но соседи ничего не знают, поэтому честь семьи не посрамлена. Отцу привезли керосин, продукты и сладости для племянника. Ты же не думал, что я сразу поверю твоим словам?

Невероятная гамма эмоций промелькнула в мимике парня, окончившись гримасой ужаса:

— Надеюсь, никто не прикасался к клинку? — тихо спросил Али. — Его нельзя трогать.

— Я, точно нет. Ещё даже не видел, — спокойно ответил Сергей и извлёк акинак из ножен.

— Не хватай только лезвия пальцами, а то… умрёшь! Никто не знает, сколько ему лет. Известно лишь, что ко времени создания тысячелетие назад империи Сельджуков, им уже убили десятки врагов исмаилитов, а уж сколько крови он пролил во времена хашашинов…

Деревянная рукоять без гарды потемнела от времени, однако заклёпки явно были свежее́, чем металл самого клинка. Вероятно, накладки уже меняли, возможно, не раз. Кузнецов медленно повертел оружие, разглядывая его со всех сторон, обратил внимание на разную толщину тёмно-серебристого клинка и его плавающую ширину. Местами виднелись мелкие каверны, однако режущая кромка оказалась неожиданно острой – Сергей даже не заметил, как порезал соскользнувший палец, лишь слегка прикоснувшись к лезвию. Судя по всему, кинжал действительно помнил многое, коль метал так истончился, а поверхность обглодало время.

— Какой острый. Хорошо сохранился, если ему действительно столько лет. А что это за крылышки отчеканены у основания? Да ну! Немецкий орёл, что ли? Так это фашистский штык, наверно, какая тысяча лет?! — офицер снисходительно улыбнулся, показывая собеседнику увиденное клеймо.

Али даже не взглянул:

— Там знак благого духа Фраваши, о котором в своём откровении говорил пророк Зардушт. Ты знаешь, кто это? Посмотри внимательно, клеймо сильно истёрлось. И будь аккуратней, акинак уже сделал тебе предупреждение.

Кузнецов осторожно переложил кинжал в левую руку. Слизнул алую каплю с подушечки пальца.

— Слышал… — он протяжно ответил и, прищурив глаза, поднёс чеканку к свету настольной лампы: — Действительно, как интересно выполнено. Когда-то бороздки, наверно, были залиты золотом, с края в глубине виден ещё блеск. Да. Это не свастика, в центре, просто круг, а сверху, похоже, человеческий профиль. Любопытная вещичка, откуда он у тебя? — офицер спрятал акинак в ножны и положил его ровно посредине, между собой и собеседником.

— Кинжал передаётся по наследству. Год назад, будучи при смерти, отец завещал его мне. А на следующий день он резко пошёл на поправку. Отец сказал: это была воля Всевышнего, потому что акинак просто так не попадает в руки никому. И к тебе, кстати, тоже. Любой, кто хоть раз сжал рукоять кинжала, становится его слугой. Кому он доверился, уготована священная миссия защитника и помощника, или смерть. Не спрашивай только, защитника кого. Никто не знает, кроме самого акинака – он выбирает достойных. И пока человек не докажет свою богоизбранность делами, ему нельзя прикасаться к лезвию.

Повисла пауза. Оба смотрели на лежащий между ними артефакт. Первым заговорил Кузнецов:

— Какими делами?

Али просто пожал плечами и, посмотрев в потолок, поднял к верху ладони:

—  Не знаю. Всевышний ведает. Аллах, Бог, Дхарма, Ахура-Мазда, Яхве, Брахман… может, твой Ленин. Выбирай, кто больше нравиться, и слушай. Если он истинный, то всё тебе скажет.

Сергей, сам того не замечая, украдкой взглянул на портрет Ленина:

— А если не скажет?

— Если он истинный, а ты умеешь слушать – обязательно скажет. Если не умеешь, то обязан научиться, вернее, прийти к этому состоянию слушания. Кинжал готов ждать. Иначе ты становишься ему не нужен здесь, на земле…

Рука офицера невольно потянулась к ножнам. Он крепко обхватил рукоять, не поднимая оружия со стола. Али продолжил:

— Самый древний владелец, о коем известно моей семье – это предок по мужской линии в тринадцатом колене. Он первый мусульманин в нашем роду, а его отец, последний зардушит. Пришедшие полчища Тамерлана, вырезали огнепоклонников. В 14 веке прапрадед принял ислам шиитского толка и сразу подвизался к общине исмаилитов, где вскоре стал пиром – главой общины. До прихода советской власти все мои деды были пирами, хотя всегда, и вера зардушитов, и наша, подвергалась гонениям. Этот пост наследовался, а с ним передавался акинак. Потом светская власть разрушила религиозные структуры, и пиров перестали избирать. Остались халифы – местные главы небольших общин. До болезни таковым был и мой отец.

Кузнецов разжал пальцы, посмотрел на порез: крови уже не было, и широко улыбнулся:

— За столько лет никто так и не понял, кому должны помогать эти избранники и кого защищать? Да уж! Сначала ты заставил меня поклясться перед портретом товарища Ленина. А теперь говоришь, что надлежит узнать у него имя моего тайного подзащитного. Интересно, как? Не в мавзолей же идти? — Сергей снисходительно засмеялся. — Ладно.  Давай закончим то, с чего начали разговор. Только прежде, теперь ты должен поклясться мне, в трёх вещах. Готов?

— Говори.

— Первое. Содержание нашего разговора не подлежит оглашению. Второе. Ближайший год, для всех родственников и знакомых, ты будешь якобы в тюрьме. Поэтому не видеться, не общаться, ты с ними не сможешь. Мы вдвоём съездим в Зонг. Ты сам объяснишь это отцу, попрощаешься, и на год исчезнешь. Обязуюсь проследить, чтобы семья не бедствовала. Поможем и дровами, и всем остальным. Не волнуйся, без тебя не пропадут. И третье. Я решу твою проблему с уголовным делом, помогу покарать убийцу сестёр, но ты поможешь Родине в борьбе с душманскими бандами. Как? Расскажу позже. Уверен, ты сможешь. И ещё. Впредь без моего разрешения ты никогда не появишься на территории Ваханского коридора и тем более, в афганском кишлаке, где жили твои сёстры – в Лангаре. Если готов, вот новый протокол твоих показаний по уголовному делу, чтобы прокурор мог прекратить его. А здесь, — он положил перед собеседником чистый лист и ручку, — запечатлеешь свою клятву, содержание помогу изложить.

Кузнецов подвинул кинжал к Али, откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на ваханца. Тот, взял акинак за рукоять и медленно извлёк его из ножен:

— Теперь мы оба слуги этого господина… поскорее узнай у своего Бога, зачем кинжал выбрал тебя, — и, вернув его опять на середину стола, придвинул белый лист: — Диктуй, что писать.