dwamanky

Я бежал по деревне Видяево и шумно отдувался. Вокруг буйствовала северная весна; будто сорвавшись с цепи, она весело разливалась по дороге ручейками и слепила глаза. Воздух звенел радостью, содержимое моего пакета отвечало ему в той же тональности, но на душе было невесело.

— Куда бежишь, Серёга? — спрашивали меня встречные.

— Бизона провожаем, — отвечал я и мчался дальше.

C Бизоном мы прослужили бок о бок два года. Жили в одной квартире, а когда наступало время идти на службу — вместе ехали в Ара-губу, и мозолили друг другу глаза уже там. Однажды мы с ним три месяца несли вахту через день, и виделись только на корабле: он сменял меня, а на следующий день — я его. Это называлось «через день на ремень». Довольно утомительно, но другого выхода не было — людей не хватало. В море мы друг друга тоже сменяли: я стоял в первой смене, а он во второй. Так и жили.

И вот однажды наступил момент, когда Бизон плюнул, и сказал: «Пошло всё к чёрту, я увольняюсь». И написал рапорт. Такое случалось сплошь и рядом — людям такая жизнь надоедала, и они уходили. Сделать это было трудно, потому что отпускать офицеров никто, конечно же, не хотел. У иных на эту унизительную процедуру уходил год, а то и больше, но я не помню случая, чтоб кто-то махнул рукой и остался. Когда человек перестаёт видеть будущее, — даже умозрительно, внутри своей головы, — заставить его с этим смириться очень трудно. Он топает ногой и пишет рапорта вновь и вновь, добиваясь для себя вожделенной свободы.

Свой к тому времени я уже написал — длинный и высокохудожественный. Написал, что ходим мы на ржавых корытах, которые не ремонтируются, и от постоянного ожидания аварии у нас едет крыша. Что нам не платят денег, и потому приходится есть грибы и ловить рыбу. Что вокруг царят идиотизм, повальное воровство, пьянство, и наплевательское отношение к людям. В общем, как было, так всё и написал. И адресатом на этом рапорте я поставил главкома ВМФ, чтоб уж наверняка. По моей задумке главком должен был испытать шок, и немедленно застрелиться из наградного оружия. Но перед этим, конечно же, слабеющей рукой подписать мою кляузу: «Уволить с вручением Ордена Мужества». Рапорт получился настолько бойким и нахальным, что ко мне приходили, переписывали его слово в слово, и подавали уже от своего имени.

«Несокрушимая и легендарная» уходила в историю. Позади неё шагал предприимчивый Бизон.

И вот, за скудно накрытым столом, в окружении близких друзей, сидел большой и счастливый человек. Он был счастлив тем счастьем, что является после долгого ожидания, — когда кажется, что ничего хорошего уже не будет, — а судьба вдруг дарит то сокровенное, о чём долго и уныло мечталось. Большой счастливый человек по прозвищу Бизон вздохнул, словно сбросив с себя путы, разлил водку по стаканам, и торжественно произнёс:

— Ну, за гражданскую жизнь. Дополз таки, бляха-муха.

— В добрый путь, Димон, давай, удачи тебе, не забывай нас! — загомонили сидящие вокруг приятели, звучно чокаясь и с удовольствием выпивая.

— Я к вам скоро на джипе приеду, — сказал Бизон, жуя, — заработаю денег и приеду вас чмырить, военщину дикую. А вы будете мне заискивающе улыбаться и клянчить деньги на опохмел.

— Какого цвета джипарь будет? — спросили его заинтересованно.

— Ещё не решил, — ответил он.

— Бери красный, — посоветовал я, — кэп от зависти лопнет.

— Не успеет, — оживился Бизон, снова выпив, — я его раньше колёсами перееду.

— Вот это правильно! — согласно кивнули сидящие.

— Не жалко уезжать-то, Димон? — спросил я, — столько вместе придуряли.

Я мог бы не спрашивать, потому что загодя знал, что он мне ответит. И я, и любой другой из нашей компании ответил бы одинаково; это было частью ритуала, кем-то выпестованной, и на подобных мероприятиях повторяемой из раза в раз. Поэтому, услышав ответ, не удивился.

— Пошло всё в жопу, — сказал он и насупился.

Мы сидели, болтая о глупостях, вспоминая случаи из нашего общего боевого пути, и беззастенчиво выпивая. На исходе второго часа кто-то вспомнил, что Бизон вроде как собирался уезжать.

— Точно! — воскликнул тот, — засиделся я у вас, морячки. Пора домой.

Одевшись, мы разобрали его баулы.

— Когда-нибудь, Димон, вся дрянь забудется, и мы будем вспоминать это время как лучшее, что было в нашей жизни, — сказал я.

Он хмыкнул, обводя взглядом стены, похлопал ладонью по двери, и молча вышел на лестницу.

Автобус уже ждал. Бизон загрузил багажный отсек и обернулся к нам:

— Ну, на ход ноги.

Ему налили в припасённый стакан, он медленно выпил и сказал:

— Ну всё, не поминайте лихом, мужики.

По очереди со всеми обнялся и поднялся на подножку ракеты, которая должна была унести его в прекрасные дали.

— Служить и защищать! — воскликнул он, вскинув сжатый кулак, и пошёл на своё место. Автобус медленно тронулся.

— Знаешь, Гвоздь, — сказал я, глядя ему вслед, — у меня такое чувство, что мы Димона только что похоронили.

— Скорее, наоборот. — ответил тот, — Ладно, пошли, что-ли.

Мы побрели в сторону дома.

В квартире было тихо, сиротливо, и как-то излишне просторно. Рассевшись по своим ещё тёплым местам, мы молча выпили и начали обсуждать текущие проблемы. Их было много, каждый спешил поделиться своей, и выслушать мнение товарищей по несчастью. Так продолжалось до тех пор, пока в дверь не начали истерично трезвонить и барабанить.

— Кого это принесло, интересно? — задумчиво проговорил я, — Муратов, не иначе твоя Светка со сковородкой пришла. Она любит ногами по двери лупить.

— Сейчас узнаем, — сказал Гвоздь и пошёл открывать.

Через несколько секунд из прихожей раздались хохот и дикий рёв вперемешку с руганью, затем в комнату влетел Гвоздь и, задыхаясь от смеха, выдавил:

— Димон приехал!

— Димон, ты, надеюсь, на джипе? — крикнул я в коридор, — денег одолжишь?

— Идите в жопу! — в комнату ввалился злой как чёрт Бизон, плюхнулся в кресло, и потребовал водки.

— Погранцы, суки, — выдавил он, немного отдышавшись, — не выпустили. Предписание неправильно оформлено, ни в какую не уговаривались. Пешком вернулся, блин. Хорошо хоть вещи у них оставил, обещали присмотреть.

— Это ещё что, — сказал Гвоздь, усаживаясь, — в Лице недавно одного турбиниста провожали, так он так нажрался, что когда автобус тронулся, решил напоследок помахать рукой. И вывалился. А водитель отказался его подбирать, сказал, нафиг мне это рыгающее тело на борту, пускай пешком идёт.

— И что потом? — спросил Бизон.

— Расстроился, конечно. В него прямо там наркоз влили, чтоб не буянил, и отнесли домой. Проспался, да на следующий день и уехал.

— Суки, блин, козлы долбанные, — опять завёлся Бизон, — что за уродство у этой грёбанной военщины?! Дятлы тупорылые!

— Да не бубни ты, — весело сказал Гвоздь, протягивая ему наполненный стакан, — пей. Со свиданьицем, стало быть.

Компания радостно загомонила.

В тот вечер Димон безбожно напился. Он проклинал пограничников и Север, который его не отпускает, говорил, что ни на каком джипе сюда не приедет, потому что его обманут и запрут здесь навсегда. Когда он затих, его бережно уложили на кровать, накрыли одеялом, а затем разошлись по домам.

Уехал он через два дня, выправив себе правильно оформленную бумажку. Показав мне, он бережно убрал её в карман, и уверенно сказал:

— Теперь не отвертятся, уроды.

Провожал его только я. Гвоздь где-то пьянствовал, остальные были на службе. На остановке мы снова обнялись, и я сказал:

— Езжай, Димон, и обратно не возвращайся. А то мы сопьёмся, пока тебя проводим.

— Бывай, Серёга, увидимся на большой земле, — ответил он и торопливо заскочил на подножку газующего автобуса.

* * *

Через полгода уехал и я. Меня тоже провожали, — с застольем и всякими хорошими словами. Было приятно, что обо мне останется хорошая память, и не придётся об этом времени вспоминать со стыдом. Ну а если и придётся, то самую малость.

Был сумрачный ноябрьский вечер; вовсю шёл снег — походя он заносил мои следы и бежал дальше по своим холодным делам. Меня по очереди расцеловали, как и Димон я помахал всем рукой, сел в кресло, и уехал. На повороте я посмотрел в окно, и в последний раз увидел заметаемый снегом посёлок. Едва заметные огоньки его фонарей мигнули мне вслед, и навсегда пропали за сопкой.

«Кто-то всегда едет, а кто-то остаётся, — подумал я, — И хорошо, когда остаёшься не ты, потому что иногда человек должен двигаться вперёд, а не топтаться на месте. Так уж заведено, ничего не поделаешь».

Автобус посигналил, — будто соглашаясь, — и, набрав скорость, помчал меня в Мурманск.

Как-то летом, — в бытность свою юным натуралистом, — я посадил в шприц муху и потянул поршень, создавая тем самым разряжение. Пытливый детский умишко требовал знаний, — я хотел посмотреть, как её заколбасит. Любознательность часто идёт рука об руку с жестокостью. Это подтвердят кролики, морские свинки, и крысы. И мухи дрозофилы — их тоже часто используют в качестве подопытных объектов. Так что муху я выбрал не случайно. Плюс ко всему, она хорошо помещалась в шприц. Конечно, можно было взять шмеля или пчелу, но они могли дать сдачи ещё на стадии кастинга. Поэтому я не рискнул.

Натянув поршень, некоторое время я наблюдал. Мухе, судя по всему, было абсолютно плевать, что и куда натягивают, — через стекло она пучила на меня свои глаза и ухмылялась. «Живучая же тварь», — подумал я, выпустил её на волю, и пошёл к ближайшему водоёму ловить головастиков. Тогда я ещё не знал, что в отдалённом будущем мне предстоит побывать в роли этой мухи.

* * *

В то утро наш подводный истребитель тарахтел по волнам Баренцева моря, пополняя запасы воздуха с помощью компрессора. Компрессор — это такая громоздкая и шумная машина, предназначенная для сжатия близлежащей атмосферы и утрамбовки её в специальные баллоны. Воздух для подводной лодки очень важен, без него она превратится в навсегда подводную. Не потому, что дышать станет нечем, а по другим причинам — техническим и неинтересным. До сих пор, кстати, модель компрессора помню: ЭК-30А. Какая только хрень в памяти не пылится.

Я сидел на пульте, разглядывая неизвестно откуда взявшуюся муху. Она суетливо бегала по подволоку и, судя по всему, чувствовала себя весьма комфортно и непринуждённо.

— Смотрите, — сказал я, — у нас муха завелась.

— Так убей её, — ответили мне.

— Не буду. Хоть одна живая душа рядом. А то тараканов почти всех извели, теперь и поговорить не с кем, одна нежить вокруг.

— И часто ты с тараканами разговариваешь? — оживились коллеги.

— Часто. Сейчас вот тоже, например, — ответил я.

Обидевшись, спецы ненадолго умолкли. Потом один сказал:

— Не, ну это нормально для старлея — с тараканами разговаривать. Потом пройдёт.

Второй, подумав, добавил:

— А муху мы всё равно придушим. Она может сесть на важный прибор, и отвлечь меня от его стрелки.

Так, — буднично пересмеиваясь, — мы и топали. Кормовые отсеки расслабленно несли вахту. На пульте дремали мы с мухой, в шестом грохотал компрессор и скучали электрики, в седьмом спали, а в восьмом сидел химик. Он заботливо очищал технический спирт, чтобы после его употребления утром не болела голова. Пасторальная картинка — подводные силы во всей их красоте и близости к совершенству. Это я без иронии, если что.

Потом мы сменились и пошли в каюту, где, погасив свет, быстро уснули.

Проснулся я от того, что меня распирало. В прямом смысле. Жутко болела голова, в ушах звенело, а глаза буквально вылезали из орбит. Спросонья я забыл, что в каюте потушен свет, поэтому немедленно решил, что они у меня лопнули. Как у того мужика из анекдота, у которого был запор и ему жена свет в туалете погасила. Чувство, надо сказать, не из приятных. Я лежал, слыша чьи-то голоса, однако, разобрать, что они орали, было невозможно — звуки стали вязкими, будто кисель. Это очень неприятно, когда вокруг что-то происходит, а ты лежишь в темноте, и не знаешь — что. И ещё было странно, что молчала колоколо-ревунная сигнализация, которая при необходимости, с перепугу, может пробиться сквозь любую глухоту. Совершенно инфернальное ощущение, когда, в состоянии практически полной сенсорной депривации, ты надуваешься, словно воздушный шарик. Бля.., — обречённо подумал я. А больше ничего не подумал, потому что мозг распёрло, и все мысли куда-то вытекли. Внезапно всё прекратилось: глаза встали на место, по ушам хлопнуло воздухом, а мысли втекли обратно. Скатившись кубарем с койки, я выскочил за дверь, где уже собиралась толпа таких же заспанных и плохо соображающих моряков. Из восьмого осторожно выглядывал химик, оторванный от сложного процесса.

Оказалось всё просто и до жути буднично. Два матроса накосячили, — один за другим, — и нелепейшая цепь совпадений лесенкой привела к тому, что компрессор начал высасывать воздух из помещений, с убийственной скоростью моделируя в отсеках космическое пространство. Это называется вакуумированием. По счастью, глупый агрегат вовремя остановили и сравняли давление, напоследок хлопнув нам по ушам декомпрессией.

Муха из детства передала мне привет.

Первого матроса быстро нашли и отшлёпали. Он был испуган, так как, видимо, хорошо понимал, чем всё могло обернуться. Второго тоже отшлёпали, но уже посильнее — он был виноват больше. Шлёпали все, кто смог дотянуться — до тех пор, пока он не осознал, и не раскаялся. Напуганный подводник очень нетерпим к виновникам аварийных ситуаций. Особенно после того, как испуг проходит.

Думаю, впрочем, что эта черта характерна для любого человека, облегчённо пинающего чересчур напугавшего его шутника.

В общем, не обижайте насекомых в детстве, даже из любопытства. В противном случае, их бог затаит на вас обиду, и однажды отомстит. Имейте это в виду.

А муху на пульте следующая смена прихлопнула тапком. Жестокие люди. Ничему их жизнь не учит.