ZippyMurrr

- Здравствуй, Паша! - радостно сказал старичок, улыбнулся и показал фальшивые металлические зубы.

По краям его лысины топорщились седые кудряшки, тёмные глаза щурились, маленькие, совсем не мужичьи ноги в обычных ботинках словно пританцовывали на одном месте.

- Ну-ка, ну-ка, что тут у нас? - спросил старичок, схватил единственный стул, пододвинул его к тумбочке с Пашкиным завтраком. - Ммм... каша пшённая! Настоящий чай! Ох, как я люблю грузинский чай! Я, Паша, бывал в Грузии... Утренняя заря над чайной плантацией, это, скажу тебе по секрету, лучше всякого кино!..

Он деликатно не обратил внимания на хлеб и сахар, отложенные на обрывок газеты.

- Антон Антонович, - забеспокоилась Лена. - Я же предлагала зайти в кабинет главврача...

Врач Вергуш махнул ей рукой, чтобы не мешала. Совсем как отец. Лена вышла.

А из Пашкиного рта неожиданно для него самого вырвались слова:

- Ли... лист бру... усни... ки... ду... ушица с мятой - лучший чай...

Антон Антонович совсем не обратил внимание на робкий Пашкин ответ. Он закрыл глаза и большим носом втягивал запах остывшего чая, который вроде бы отдавал распаренным веником. Не поднимая сморщенных век, врач мечтательно произнёс:

- Да, Паша, мир полон запахов и красоты... Они всегда с тобой... Вот идёшь, бывало, по тайге, нога тонет в прелой хвое, а в холодном воздухе запах близкой реки и тумана... Спелая брусника как капли крови среди зелёного глянца...

Пашка засмеялся впервые с того момента, когда четыре года назад очнулся в госпитале:

- Та... айга... в Грузи...и?

Врач открыл глаза и обиженно посмотрел на Пашку:

- Я ж и в ваших краях был. Год лагерей... вот после этого.

Он задрал слишком свободные для его руки манжету рубашки и рукав пиджака. На желтоватой, покрытой шрамами коже синела татуировка - несколько цифр и две нерусские буквы.

Пашка охнул. Антон Антонович снова на него взглянул, только внимательно, и продолжил:

- Я вот забыл, как называется растение. Листья у него резные, расстилаются богатым ковром у подлеска... поднимешь их, найдёшь ягоду... Малиновую, розоватую... А внутри косточка.

- Костяника, - уверенно подсказал Пашка.

Врач внезапно сменил тему:

- А ты в каких краях бывал, Паша?

Пашка пожал плечами.

- Откуда про Грузию знаешь? - не отстал Антон Антонович.

Пашка растерялся. Откуда-откуда... От верблюда, наверное. Он же и в школе, как все, учился. Просто не помнит. Издевается врач, что ли.

- Не обижайся, - сказал врач и похлопал его по руке. - И кашу-то доедай. Еда нам богом послана.

- Бога нет, - сердито возразил Пашка.

- Вот и славно, - улыбнулся врач и вскочил со стула. - Вечером ещё увидимся. Если ты захочешь, конечно.

Пашка, хоть и был рассержен дурацкими разговорами врача мирового значения, понял, что с нетерпением ждёт встречи.

После дневного сна его ожидал сюрприз: к нему допустили родителей. Пашка отказался от невиданной для голодной весны роскоши, пирожков с картошкой, похлопал по животу - мол, еды здесь на десятерых. Вытащил сухари и сахар, еле затолкал свои запасы в дрожащие руки мамы Таси. А потом устроил допрос отцу:

- По... очём муку... брал? Инстру...умент продал?

- Продал, сын. Сам знаешь, что заработка нет, пустая трата времени. Я лучше матери в огороде помогу.

- Го...оворить на... учусь... пойду на слу... ужбу, - заявил Пашка.

Он решил для себя, что сделает всё, пересилит себя, чтобы оправдать надежды капитана и кривого, стать трудоспособным и сделать сносной жизнь родителей. Их было жалко до слёз. Поэтому он вечернюю встречу с врачом ожидал, как боя.

Но боя не получилось. Врач повёл себя совсем по-дурацки: согнал Пашку с койки, завалился сам и стал молоть чепуху. Пашка не успевал его поправлять, а потом задумался. Стоило ли сюда издалека ехать, чтобы ребячиться и учить его ловить рыбу, сажать картошку, уверять, что на свете есть такой сорт - с фиолетовыми клубнями? А ещё врач устроил с ним соревнование - кто больше назовёт гор и рек, городов, разных стран. Конечно, Антон Антонович победил в нём и очень обрадовался. Вроде самогоном от него не пахло... Но он то начинал считать в уме, причём с ошибками, отмахивался от Пашкиных поправок, перескакивал с одного на другое, и всё болтал и болтал, не мог остановиться. Тогда Пашке стало интересно, что не так с доктором мирового значения. Стоило подумать, как всё оказалось просто: врач хотел допытаться, где Пашка жил раньше, чем занимался. Так чего же время зря тратить? Нужно сказать ему... Но произнёс он совсем не это:

- ... лодзь... трамвай... ада помпошку толкнула в дверь... женщина чужая взяла...

Врач моментально уселся на койке, уставился на Пашку тёмными глазами. Показалось, что эти слова причинили ему боль, причём очень сильную, хотя врач глазом не моргнул, остался спокойным. Пашка это почувствовал. И почему-то обстоятельно ответил на вопросы, чем пахло да был ли дождь со снегом. Сам признался: он не знает, что за лодзь, ада, помпошка; куда подевалась чужая женщина и вообще на трамвае ни разу ездил. Просто язык сам сболтнул это, как в тот день про Горелошно, которое вовсе не Горелошная.

Врач освободил его койку и сказал печально-печально:

- Поспи, Паша.

И он уснул. Да так крепко, что увидел небывалый сон: большие здания с выбитыми окнами, рельсы с грязными ручейками вдоль них, мощённая камнями улица, трамвай тоже без окон, в нём угрюмые люди... А ещё кто-то шепнул в ухо: "Сиди под салопом тихо..."

Утром после завтрака он спросил у врача:

- А что такое салоп?

Антон Антонович устало потёр красные глаза и сказал:

- Салоп - это одежда вроде пальто, только без рукавов. Я сегодня уезжаю, Паша. С тобой всё в порядке. Я бы порекомендовал тебе вернуться домой, восстановиться, устроиться на посильную работу... Но нельзя. Ты должен остаться с капитаном Лесковым, помочь ему. Тебе придётся трудно, но ты держись. Спасибо тебе.

- За что? - удивился Пашка.

- За надежду, - ответил Антон Антонович. - Я напишу письмо, оно будет ожидать тебя у главврача. Так что постарайся вернуться. Хорошо?

- Откуда вернуться?

- Тебе капитан Лесков расскажет. Прощай.

Пашка расстроился, словно бы что-то не договорил странному врачу, который оказался вовсе не болтливым старикашкой, а печальным человеком, который помогает другим через свою боль. И крикнул ему в спину:

- Помпошка - это девочка? Так?

Врач остановился, но не ответил.

- Она под салопом у чужой женщины сидела!

Антон Антонович выскочил из палаты, как ошпаренный.

Днём пришёл капитан Лесков и сказал, что Пашка теперь в группе и будет жить в казарме.

- А как же родители? - спросил Пашка. - Картошку нужно сажать.

Оказалось, что ему полагаются небольшие выплаты, не такие, как заработок милиционеров, а вроде пособия курсантам. Их выдадут родителям. Но видеться с ними он не будет. Так нужно для дела. О нём расскажут позже, а сейчас Пашкина задача - тренироваться в строевой подготовке и посещать политзанятия. И ещё он должен запоминать все посторонние мысли, которые придут ему в голову.

Лесков не ответил на вопросы о враче Вергуше, сказал, что он почти такой же секретный человек, как и сам Пашка. "Значит, Антон Антонович не сможет поехать в чужую страну и отыскать девочку-помпошку", - решил он.

***

В казарме все оказались моложе него. А он быстро вычислил, с кем будет в одной группе - с младшими сержантами милиции Колотовкиным и Рябовым. Именно они быстрее всех сдружились с ним. Только опечалило, что нельзя было заниматься физической и боевой подготовкой, ходить на профильные занятия с другими курсантами. Да и мысли никакие в голову не приходили.

Казарменная жизнь окончилась скоро и внезапно.

Их разбудили среди ночи, перевезли на армейском "газике" в какое-то здание, выдали штатскую одежду и табельное оружие. Капитан Лесков объяснил задачу:

- Прислали телефонограмму, что Шилкино, бывшее село, опустело. Но там ещё проживали человек пятнадцать. Нужно выехать на место и разобраться. Колотовкин и Рябов обеспечивают охрану группы и наблюдение. Горошков, криминалист Логинов и следователь Стреляев занимаются своим делом. Руководство на мне.

Выехали на двух ГАЗ-67, причём Пашка почему-то залез в машину, где сидело начальство - Лесков и Стреляев. И никто не высказал удивления. Только кривой, он же Стреляев, стал растирать свой шрам. Дорога от ближнего колхоза до Шилкино была всего-навсего тележными колеями, машину мотало из стороны в сторону, но следователь старался не касаться Пашки даже локтем. А ему не было дела до неприязни Стреляева, потому что в ушах стоял голос Антона Антоновича: мир полон запахов и красоты.

Вот какая красота может быть в голубоватом рассвете? Да ещё и мутном из-за туманной дымки. Дни-то стояли солнечные, значит, этим туманом дышало ближнее болото. А возле него заросли клюквы. Ягода крутобокая, ярко-красная или багровая от спелости... Разве есть клюква в конце мая? И Пашка сказал:

- Где-то тут болото. Там кровь.

Лесков повернулся к нему:

- Да, на карте отмечено болото. Мы его осмотрим на обратном пути.

Пашка хотел возразить: а зачем осматривать несколько дворов без людей? Искать их нужно на болоте. Но не сказал ни слова, капитану виднее.

Шилкино было расположено очень неудобно для села, в низине. Поэтому, наверное, дворов там мало. Деревья сменились кустарником, а дымка - густым туманом. Село их встретило воем собаки.

Стреляев знаком руки остановил Пашку, который двинулся было за следователем. Велел ему оставаться возле машин. Солнце ещё не успело рассосать белёсые слои влаги, как стало ясно: ничего они здесь не найдут.

- Сколько дома пустыми простояли? Дней пять? Да здесь много кто побывал: скотину точно ближайшие соседи увели, да ещё и помародёрничали на прощание, - быстро и нервно заговорил Стреляев, который подошёл вместе с капитаном к машинам. - Если уж искать что-то, так только необычное.

Лесков обернулся к Пашке, который втягивал ноздрями воздух:

- Павел?

- ...шкуры... шкуры... - забормотал "секретный человек", - шкуры... молодухи... две помпошки... к бабке приехали...

Стреляев раздражённо отозвался:

- А что-нибудь по существу скажешь? Кто людей увёл? Не соседние колхозники же... И главное - куда.

Пашка развернулся и зашагал к большому подворью, которое только что покинул криминалист Логинов с фотоаппаратом в руках. У избы он печально постоял над песчаным следом бывшей песочницы, которую растоптали люди и скот. Наверное, в мешках с реки привезли песок... для помпошек. Уверенно прошёл в палисадник с кустами шиповника, отыскал потайное местечко, смахнул землю с зарытого стекла.

- Это секретик, - сказал капитану, который ходил за ним по пятам, а потом пояснил: - Игра такая.

Бережно поднял стекло, взял часть открытки, которая уже расползалась от влаги, положил на место. А вот один из сухих страшненьких цветков, которые украшали секретик, захотел взять на память. Капитан разрешил.

- Ну, что здесь? - спросил Стреляев.

Его кривая щека дёргалась от гнева. Понятно, он злился на Пашку, который застрял на несущественных мелочах. Время уходило, результатов не было, а "секретный человек" занимался ерундой.

- Здесь дети играли, - объяснил Пашка.

- И что?! - заорал следователь. - Где сейчас эти дети?

Он шагнул в сторону, намереваясь обойти Пашку, но оступился. Под его сапогом хрустнуло ещё одно стёклышко.

И тут Пашка выдал такое... Короче, запутал следствие и нажил себе врагов. Даже чуть было снова в больнице не очутился из-за того, что его сочли неизлечимым.

- Ушельцы забрали, - сказал он. - Им женщины и дети нужны. Других убивают.

Стреляев открыл было рот, но капитан метнул на него значительный взгляд, потом спросил:

- А где тела?

- В болоте, - ответил Пашка.

- Вместе со шкурами? - съязвил Стреляев, который запоминал каждое Пашкино слово.

- Ушельцы шкуры с собой взяли, - ответил Пашка.

А капитан дал знак садиться в машины. До болота доехали вмиг. И тут... Воздух уплотнился, стало трудно дышать. Часто-часто забилось сердце, ноги стали ватными. Пашку накрыло меньше, чем всю группу. Но ему было тяжело чувствовать всё, что ощущают другие. Колотовкин и Рябов сняли свои ППШ, даже водители положили руку на кобуру. Стреляев стал похож на лису, угодившую лапой в капкан, Логинов дрожавшими руками вцепился в свой чемоданчик, а капитан... Он хоть и имел два ордена Славы, побледнел и стал с хрипом переводить дыхание.

Пашка двинулся вперёд. Так нельзя было делать - идти первым сквозь невысокий ивняк к болоту, да ещё без приказа. Но только его тугоподвижный язык мог сейчас шевельнуться в пересохшем рту. Вся группа онемела. Пашка повернулся и сказал негромко:

- Это не наш страх. Нужно вперёд... Там...

Он сам не знал, что они найдут там.

Земля кое-где пошла пёстрыми кочками, на которых зелёные стрелки болотной травы прорывались сквозь чёрную щетину обломанных прошлогодних стеблей. Под сапогами зачавкала бурая вода. Послышался негромкий гул. Страх всё не отпускал, наоборот, сквозь накатывал волнами через отвратительное гудение. Пашка снова повернулся и пояснил:

- Это мухи, только мухи...

Рванул ветер, позади зашумели ивовые ветки, едва покрытые молодой листвой. Чуть дальше и правее над кочками поднялось чёрное облако. И только сейчас резкий запах падали шибанул в нос. От вони группа словно очнулась и сразу же перестроилась. Ведущим стал Рябов, замыкающим - Колотовкин. Лесков и Стреляев оттеснили Пашку, но уже знал, что все там увидят. Только ободранные овечьи туши, больше ничего. Ну разве ещё траву, покрытую шевелящейся, жужжащей коркой. Главное - ветер унёс чужой страх, который буквально налип на болотистую низинку.

Стреляев и криминалист, отмахиваясь от мух, принялись исследовать землю вокруг побоища, а Лесков спросил:

- Павел, а где люди?

Пашку стукнула в лоб муха, разогнавшаяся в полёте. Он не успел её прихлопнуть.

- В болоте, товарищ капитан. Все, кроме женщин и детей.

Лесков воскликнул:

- А ведь это ещё одно совпадение! Рядом с местами преступлений обязательно были болота. Не обратили внимания, потому что эта часть края вообще болотистая.

И он, заслонив лицо рукой, зашагал к Стреляеву.

Пашка остался не у дел, пока уроженцы здешних мест Рябов и Колотовкин пытались подобраться ближе к трясине. Он только издали смотрел на тёмную, в разводах лукаво поблескивающей ряски, воду. И чувствовал: если к поискам брошенных в топь тел не приступят сегодня, завтра будет уже поздно.

Он немного ошибся: поздно оказалось уже к вечеру. Только первым багром зацепили чью-то телогрейку.

Ему по рекомендации врача Вергуша было положено отдыхать, и Пашка целый день протомился на своей койке. Рябова и Колотовкина куда-то вызывали. И они вернулись хмурыми и неразговорчивыми. А потом принялись и за него самого. Для начала с Пашкой побеседовали капитан и кривой следователь. Потом им, наверное, должен был заняться кто- важный. А Лескову и Стреляеву за что-то очень досталось от начальства.

Стреляев посматривал в какие-то записи, хмурился и отодвигал их. Потом решился и спросил прямо:

- Павел, а кто такие ушельцы?

Пашка отреагировал не по уставу - пожал плечами. Капитан снова глянул в записи, потёр нос и стал объяснять:

- Вот смотри, Павел, все вещи в мире связаны между собой нашими ощущениями. Например, когда я вижу лимон, то во рту появляется слюна. Почую запах булочек - вспомню бабушку, которая их часто пекла.

Пашка кивнул: всё так и есть.

- А какие ощущения вызывает у тебя это слово - "ушельцы"?

- Никаких, - признался Пашка.

- Вот прямо совсем никаких? Не верю, - стал подначивать капитан.

Пашка попытался объяснить:

- Никаких. Но я чувствую чужой страх, как тогда на болоте. Вы тоже почувствовали. Все испугались, а я нет. - Он посмотрел на Лескова и добавил: - Извините, товарищ капитан.

- А чужой страх - это страх тех людей, которые там погибли?

Пашка кивнул.

В разговор вмешался Стреляев:

- Мы уже говорим не об ощущениях. Это чистая логика. Если люди знают, что их ведут даже не на смерть, а просто в никуда, всё равно будут бояться.

Пашка ответил не задумываясь, можно сказать, язык сам сболтнул:

- В шкурах, с чёрными лицами...

Начальство переглянулось. Капитан напомнил Стреляеву:

- Ободранные туши коз и овец фигурировали в деле сорокового года, - а потом обратился к Пашке: - Это ты про ушельцев сказал?

Пашка снова кивнул, как детская игрушка-болванчик с качающейся головой.

Капитан порылся в своей обтрёпанной папке, вытащил уже знакомую Пашке фотографию:

- Это сделали ушельцы?

Ну кто же ещё из всех преступников или бандитов мог сложить человеческие кости пирамидкой и украсить их черепом? Именно чернолицые, в мохнатых шкурах, попировав, специально делали так... И это не жертва какому-то богу или духу, это метка. Жертвовали ушельцы совсем другое. Да и ели не всех, только женщин.

Пашка поднял глаза на начальство и осознал: только что он сам им рассказал всё это. И они ему не поверили. Правильно и сделали, слишком уж всё это невероятно - лесные людоеды в советском государстве, освободившем мир от фашизма. И если Лесков и Стреляев с ним больше не захотят иметь дело, это тоже будет правильно. Поистине, самое лучшее место для него - больница при тюрьме. Пашка поднялся, сказал первым, снова не по уставу: "Разрешите идти?" Ему не ответили, потому что капитан и следователь молча смотрели друг другу в глаза.

И Пашка вышел. Видимо, у него снова принялся двигаться осколок в голове. Иначе почему пропали из сознания следующие два дня? Об этом он узнал позже, когда к нему пришёл капитан.

Пашка Горошков сегодня заговорил. Сам не понял, как это вышло. Наверное, чепухи намолол, которую, бывало, несли раненые в бреду, когда им вовремя не давали лекарства. Из-за этого у отца могут быть неприятности. Как им тогда жить? Пашка - инвалид войны без пенсии, потому что её начисляли по годам довоенного труда. Но никто, даже он сам не знал, откуда родом, где работал, воевал, в каком бою получил осколок в голову. Ничего не помнил. Санитарка Тася забрала его после выписки, стала Пашке мамой. Её муж Григорий Иваныч теперь его отец. Сегодня он заработал пятьдесят копеек. А ржаной хлеб стоил три рубля. Отец долго ругал цены, а потом купил Пашке пирожок с луком, даже ещё шесть копеек достал из заначки, доплатил.

Что произошло дальше, он рассказал маме Тасе вечером, когда работники еле доволокли ноги до дома.

Мама увидела их лица и сразу сказала:

- Садитесь чай пить. Пустой, зато свежий. Из смородиновых почек.

Отец снял телогрейку, помыл руки в тазике, подтолкнул локтем: ну, чего стоишь-то? А Пашка и не собирался чай пить. Он чувствовал себя виноватым. Поэтому сел на табурет в кухне, опустил глаза и положил руки на колени.

- Что случилось-то? - испугалась мама Тася. - Поди, снова инвалида проверять-перепроверять будут?

Пашкина новая жизнь началась с тех пор, как очнулся в госпитале. А в сорок шестом чуть было не оборвалась. Тогда НКВД стало МВД, и за Пашку крепко взялись. Никакие справки из госпиталя не помогли. Сказали, что ими любой преступник прикрыться может. Мама Тася полгода добивалась свидания. А когда добилась, взглянула на сына и упала чуть ли не замертво. Все вступились за него: соседи по улице, бывший главврач госпиталя, участковый Головкин, его начальник. Когда вмешался Исполком союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца, Пашку выпустили. Сказали, что произошла ошибка.

- Поди, будут, - сказал отец и швыркнул из блюдца обжигающий чай. - Заклекотал наш орёл. Заговорил.

Мама Тася ахнула и села на табурет, прижала угол платка к губам.

Отец стал обстоятельно рассказывать:

- Исколесили сегодня всё предместье. Народ кричал: зачем каждую неделю ездишь сюда? Нет у нас столько продуктов, чтобы так быстро ножи тупились. Мы рискнули и подались в Прилучный. А там же Нехлюд, ты знаешь. Всего три двора обошли, нас и попёрли взашей. Хорошо, что инструмент не отобрали. Я купил на выручку пирожок Пашке. Но он ведь такой: уселся на лавку, пирог разломил и глаза в землю уставил. Ни за что один есть не захотел. А тут к лавке капитан подошёл, стал покуривать и поджидать кого-то. Пашка сказал: "Горелошная - полустанок. А Горелошно - село. Поэтому и не найти". Я его сразу обнял на радостях - сынок, заговорил наконец-то... А капитан как заорал, мол, что ты сказал и что тебе известно. Ну, Пашка снова застыл. Капитан куда-то отправился, глядь - назад с патрулём идет. Но нас не тронули, посмотрели, поговорили о чём-то и разошлись. Так что, мать, ждём проверки.

Мама Тася почему-то всплакнула:

- Да бредил Пашенька... Но и то хорошо, что в голос... До этого, как осколок в голове ворочаться начинал, он даже стонать не мог, зубами скрипел...

Отец смотрел на события глубже:

- Конечно, бредил. Только этот бред капитану показался со смыслом.

Мама Тася вскинулась на него:

- Я тебе таких смыслов могу рассказать! Наслушалась в госпитале. Снова в Исполком Красного Креста напишу.

Григорий Иваныч ей веско возразил:

- Один раз повезло, другого не жди. А я вот с сыном поговорить хочу.

Он отодвинул блюдце и обратился к Пашке:

- Сынок, а эта Горелошная очень далеко?

И у Пашки вновь прорезался голос! От волнения он сбился, а слова стали налезать друг на друга или вовсе обрываться:

- Не дале...о три... ня пе...

Отец кивнул, мол всё понятно. И задал очень трудный вопрос, на который Пашка при всём желании не смог бы ответить:

- А после трёх дней пешком-то, что было? Маленькое или большое село?

Пашка замолчал. Он всё понимал, каждое слово, ещё с госпиталя. И легко запоминал новые. А вот сказать ничего не мог.

Заботливая мозолистая рука поднесла ко рту чашку с пряным чаем. Пашка отхлебнул и сказал, глянув в заплаканные глаза:

- Спаси... бо... мама Та...ся.

И тут с улицы крикнули:

- Хозяева! Есть кто дома?

Григорий Иваныч подскочил с табурета, бросился в сени, но дверь открыл медленно и грозно спросил:

- Кто такие? Чего нужно?

У Пашки зашумело в ушах от волнения. И он не разобрал ни одного слова из разговора на крыльце, только отцовы сердитые "бу-бу-бу". Мама быстренько протёрла клеёнку, вынесла стопку документов, положила на стол и встала рядом с Пашкой, подбоченившись. Дескать, только троньте сына. Ему стало отчего-то стало стыдно, но мама не дала подняться и занять место рядом.

Вошёл отец, а с ним давешний капитан и щёголь в хорошем пальто и ботинках. И с портфелем, почти новым. Ага, у них обувь чистая, значит, приехали на машине. Только вот звука мотора не было слышно. Эх, отвлёкся на несколько минут... а нельзя было. И эти пришлые не одни. Ещё были двое. Стояли тихонько под окнами, сторожили.

Отец махнул маме рукой, она подчинилась, но не вышла, остановилась у печки. А гости рассмотрели убранство их дома, остатки чая в кружках и сняли фуражку да шляпу. То-то же, не в своей избе, к людям явились непрошеными. Пашка сосредоточился на тех, что на улице. Ох, и глупые они. Кто же умный станет стеречь улицу? Если бы он захотел, легко бы ушёл через чуланное окно и огороды. А ещё у них мысли плохие, очень плохие. Как у людей Нехлюда, которые прогнали отца-точильщика из Прилучного.

И Пашка переключился на капитана и штатского. Они рылись в его документах, а он исподлобья их рассматривал. Гости принесли с собой боль от большой беды. Не такой, как прошлая война, но похожей. И Пашка понял, что очень хочет им помочь. Однако нужные слова воде тех, которые он произнёс на лавке возле лоточницы с пирожками, на ум не пришли.

Капитан почесал нос, а штатский потёр шрам, который шёл от уха до уголка рта, отчего его лицо выглядело кривым, перекошенным, точно он нажевался кислицы. И оба чужака оглянулись на Пашку.

Кривой спросил:

- Григорий Иванович, можно Павлу фотографии показать?

- Дай сюды, - строго сказал отец и снова махнул маме рукой, чтобы к столу не подходила.

Он, хмуря брови, просмотрел фотографии и отобрал несколько, остальные вернул. Сказал Пашке:

- Сынок, посмотри. Может, места узнаешь.

Пашка посмотрел. Вокзал в каком-то городе, лес и гора, горелые дома... Он повертел головой из стороны в сторону, дескать, не знаю и раньше не видел.

Отец положил локти на стол и спросил с неприязнью:

- Теперь всё?

- Нет, Григорий Иванович, не всё. Я уже говорил, что Павел произнёс очень важные для следствия слова. И мы должны выяснить, откуда он их знает, - гнул своё настырный кривой.

Отец постучал пальцем по документам:

- Ещё непонятно?

В спор вступил капитан:

- Мы настаиваем, чтобы Павлом занялся знаменитый врач, Вергуш Антон Антонович.

Мама крикнула от печки:

- Резать не дам! Осколок подвижный! Достать не достанете, а сына угробите!

Она стянула платок, вытерла побагровевшее лицо и завыла:

- Господи! Дайте хоть на старости лет родителями побыть! Ведь нет у нас никого, кроме Пашеньки! И он никому не нужен... Хотели сгноить его в больнице при тюрьме... Еле добились, чтобы нам отдали...

У чужаков мелькнула в глазах слякоть. Но капитан продолжил напирать:

- Никто Павла оперировать не возьмётся, не бойтесь. Я о другом враче говорю. Он при помощи гипноза...

Мамы Тасино лицо стало свекольным, и она пошла вразнос:

- Ах, психиатору сына отдадите?! Не бывать тому! Эти психиаторы уже записали его в социально опасные. Из-за одного гипнотизёра... Им бы всем самим лечиться.

Пашка от стыда не знал, куда деться, и не увидел, что чужаки переглянулись со смешинкой в глазах. Григорий Иваныч это подметил: стало быть, знают, почему врачи не хотели сына на воле оставить, и тоже усмехнулся. А Пашка с тоской вспомнил, что молодой врач мучил его мигающей лампочкой. От её вспышек начинала болеть голова, накатывались приступы тошноты... Медсестра зашлась в крике, когда врач стал эту лампочку хрумкать, как леденец. Но и это ещё не всё. Он при всех, кто ворвался на помощь в зашторенную комнату, снял халат, брюки и побежал по коридору, "расстреливая" двери из сложенных пистолетиком пальцев. Врач объяснил своё поведение дурным влиянием пациента. Это, конечно, неправда. И пострадал от неё не врач, а Пашка. Его изолировали.

Кривой рассердился, потёр свой шрам и громко сказал:

- Антон Антонович Вергуш - врач с мировым именем! Он поможет Павлу стать нормальным человеком!

Вот это он зря сказал. Пашка с испугом перевёл взгляд на отца. Но тот не стал буйствовать, как случалось раньше, когда приёмного сына обижали соседи или врачи. Да что там, всем доставалось. Однажды Григорий Иваныч чуть под арест не попал из-за того, что набросился с кулаками на участкового милиционера.

Отец поднялся из-за стола и молча указал тяжёлой рукой мастерового человека на дверь: пошли вон, нормальные люди.

Тогда капитан выхватил из стопки снимков один и показал Пашке.

Кривой и мама Тася, которые продолжали ругаться между собой, сразу замолчали.

У Пашки от этой фотографии погас белый свет в глазах. Так случалось в Доме культуры, где он смотрел с родителями кино. И он сказал, тяжело ворочая языком:

- Пой... ду... к вра...ачу. Хочу... помочь.

Он знал, что родители ни слова не возразят, потому что он для них - любимый и нормальный сын "возраста примерно двадцати пяти - тридцати лет", как написано в больничных справках. Жалко их, но ничего не поделаешь, после этой фотографии нельзя просто заниматься домашней работой, ходить с отцом по дворам.

Григорий Иваныч с ненавистью глянул на капитана, но велел жене:

- Мать, запарь нам ещё чаю.

Мама Тася засуетилась. Её горе залегало резкими морщинами у рта, вытекало мутными старческими слезинками. Но она не проронила ни слова.

Капитан обрадовался, что разговор пошёл в нужную сторону, и заговорил с отцом, поглядывая на Пашку. А кривой так вообще с него глаз не спускал.

- Вы же знаете, Григорий Иванович, что ещё до войны пропали люди с полустанков на строящихся ветках железной дороги. Линейные подразделения милиции не справлялись с бандитизмом, было не до нескольких семей на отрезках путей. А вот когда все дела передали в Министерство госбезопасности на транспорте, то сразу обратили внимание на некоторые совпадения. Но началась война. Снова стало не до несчастных, - сказал капитан. - А теперь эти дела у нас.

Отец кивнул со словами:

- Помню. Сначала любого встречного-поперечного за бандюка-грабителя принимали, потом всех через одного подозревали в саботаже. На беглых зэков грешили, у нас же здесь лагерей чуть ли не больше, чем сёл. Дезертиров в каждом доме предместья искали. А кто сейчас из народа вам не угодил?

В разговор влез кривой:

- Вы бы поосторожнее со словами, Григорий Иванович. Складывается впечатление, что вы не на стороне законопорядка...

Отец огрызнулся:

- Я свои впечатления не валю в кучу и не строю из неё законопорядок. Говорю то, что вижу. Зачем вам мой Пашка понадобился? Научите его говорить и будете слушать, что инвалиду с осколком в голове на ум пришло? Докатились вы со своим законопорядком.

Капитан почесал нос, по виду ломанный несколько раз, и ответил:

- Скажу откровенно. Слова вашего сына совпали с одной ниточкой, за которую пока мы не можем ухватиться. А их много, ниточек-то этих. Мы ведь работаем, Григорий Иванович. Не зря государственный хлеб едим.

Отец вновь постучал пальцем в стопку документов, а капитан - в фотографии на столе.

Пашка встал, подошёл к своей телогрейке на гвозде, оделся.

Мама Тася всхлипнула. Отец уткнулся носом в плечо. Капитан и кривой вскочили с довольными лицами.

Пашка попрощался с родителями на крыльце. Он никогда не забудет, что в отцовских глазах через влагу блеснула гордость.

В избе нестерпимо воняло, было темно от плотных грязных занавесок. На полу храпел Дима, лицом вниз спал на диване Олег. Захрипела входная дверь, и в комнату вошёл Пётр. Он сказал:

- Ну вы и горазды спать! Полдень на дворе, а вы всё глаз не открываете. А будить жалко: сон силы даёт и душу лечит.

Путники быстро собрались, оставили хозяину пятьсот деноминированных рублей за ночёвку и очень его этим удивили:

- Это чё, щас деньги такие? Слышал чё-то, но вижу впервой.

Мара отдала ему часть своих таблеток для бабки. Выходя, она бросила взгляд на низенький комод. На нём стояла чёрно-белая фотография молодожёнов: Пётр и светловолосая девушка в длинном платье. "Никакой мистики... Не Ташу я видела во сне..." - подумала Мара и с облегчением вздохнула.

- Вы это... заезжайте ещё, - от души пригласил Пётр.

На пути в Бурай Дима весело заметил:

- Вот прямо чувствую: нас ждёт удача! Но с этими бурайцами нужно держать ухо востро. Если они удерживают вашу подругу, можно попасть под обстрел - в этих местах каждый или охотник, или бандит. Эх, надо было брать с собой моего кореша Славку. Десантура - сила!

Ему никто не ответил.

Мара размышляла о том, что единственным несожжённым трупом могла оказаться шмара налётчиков, которую они пользовали по пути. А Ташу бандиты могли забрать с собой. У них с Олегом хватит средств, чтобы дать на лапу ментам. Пусть объявляют в розыск. А то похоронили кого-то и успокоились. Мара была уверена, что и Олег думает так же.

Вскоре среди ветвей мелькнул чёрный остов автобуса. Олег свернул к нему и медленно повёл джип, высунувшись из окна и высматривая следы машин. Этим же занялся и Дима. Мара заметила, что друг повеселел, а вот спутник очень озадачился.

- Ты мысли читать умеешь, что ли? - спросил, хмурясь, Дима. - Только хотел сказать: давай осмотрим место и автобус.

Олег хмыкнул, а Мара насторожилась: отчего "десантура" встревожился? Странный какой-то... И о своей сестре ни разу не упомянул.

Земля возле пожарища осталась чёрной. Конечно, за лето проклюнулась травка, но её побили ранние заморозки. Пожухлый высокий бурьян с золотыми звёздочками опавшей листвы берёз скрыл все следы преступления. А вот поломанные ветви кустарника и деревьев выглядели печальными маяками.

- Хочу найти место, где обнаружили якобы Наташу, - сказал Олег. - Слушайте сюда... Сейчас скажу неприятные вещи. В конце апреля днём здесь был хороший такой плюс, я проверял. Да, по ночам подмораживало. Но тело начинает разлагаться через час-два после остановки кровообращения. Первым лопается кишечник, и его содержимое вытекает. На месте, где неделю лежал труп, трава долго не вырастет из-за едких продуктов распада. Возможно, остались один-два волоска... Добьюсь, чтобы материалы отправили в Москву. Тогда я точно буду знать, кого подняли криминалисты...

- Так этот тест, поди, стоит бешеных денег! - не удержался Дима.

Олег молча снял кожаную куртку, надел жилет, переложил в карманы деньги и все документы. Мара поймала косой взгляд Димы. Он показался очень недовольным тем, что Олег забрал их с собой, а не оставил в запертой машине. Потом друг надел ветровку, накинул ружьё, стал собирать в сумку тёплые вещи, немного продуктов, туристическое снаряжение.

- Мара, сними свитер, он пахнет духами. Да ещё с нотой ванили. Здесь полно медведей, которых этот запах особо привлекает. Смотрела передачу, как в Канаде человек натравил на друга зверей, опрыскав его одежду настоем ванили? Оденься теплее. Ну а ты, десантура, возьми в багажнике коробку с армейскими петардами. Ты служил, знаешь, как они действуют. Мишек гонять будем, если что.

Дима подошёл к багажнику, порылся, открыл одну-две коробки и спросил:

- Да где они?

Лицо Олега на секунду окаменело, но голос прозвучал добродушно:

- Красно-жёлтая коробка, прошитая шпагатом. Надпись на английском.

- Точно, вот она! - радостно откликнулся Дима и затолкал в свой рюкзак петарды. - Тут спальники... Их тоже брать?

- Не нужно, - откликнулся Олег.

Когда все были готовы, он задушевно обратился к спутнику:

- Дима, я так благодарен тебе за то, что помогаешь. Ты ж человек бывалый, как думаешь, то есть, как подсказывает тебе интуиция: куда нам двигаться?

Дима изобразил бурную мозговую деятельность и сказал:

- Я бы на месте жертвы побежал туда, где проще спрятаться. Вон в те заросли.

- А почему не к дороге? В принципе, она не так далеко, движение интенсивное, - подыграла Олегу Мара, которая кое-что начала понимать после петард. - От выстрелов можно прятаться за деревьями.

- Ой, не надо мне про машины на дороге. Пока стреляли, а потом автобус горел, никто не остановился. Всегда каждый водила прежде думает о своей безопасности. Такие нынче времена. - И Дима презрительно посмотрел на глупую женщину.

Олег набрал воздуха в грудь, шумно выдохнул и сказал:

- Ну, тогда погнали! Веди, десантура!

Дима весело и энергично зашагал вперёд, присматриваясь к сломанным веткам. За жертвой охотились минимум двое людей. Через полчаса ведущий стал недоуменно озираться. А через час сказал, что надо бы ему вернуться и начать сначала. А спутники могут здесь пока отдохнуть. И ещё было заметно: он к чему-то прислушивается. Мара сначала подумала, что он боится зверя. С другой стороны, Дима мог ждать звука подъезжающей машины...

И вдруг он резко остановился. На него налетела Мара и едва не упала. Прямо у ног, в ложбинке, темнело пятно, взрытое посередине. Возле него - увядшая трава, испятнанная багрецом опавшей листвы какого-то кустарника. " Словно кровью..." - подумала Мара..

Путники побледнели и переглянулись. Олег молча отстранил их, встал на колени и принялся перебирать травинку за травинкой вокруг пятна. Мара и не заметила, когда он успел натянуть медицинские перчатки. Она оглянулась - где бы присесть. А Дима раздражённо спросил:

- Покурить-то можно? Мишки не обидятся?

- Кури на здоровье, - ответил Олег.

Дима присел у дерева и чертыхнулся:

- В говно где-то вступил. Хорошо, что сухое. Но воняет здорово.

Он стянул башмак и стал веточкой чистить подошву.

- Это тебе привет от мишек, - тихо вымолвил Олег. - Они падаль за километр чуют. Без срока давности.

Мара усмехнулась, потому что слова друга прозвучали двусмысленно. В том, что их спутник и есть "падаль", она уже не сомневалась, только пыталась догадаться, на что Дима сдался Олегу. Может, друг надеялся получить какое-то сведения? А может, и наказать возможного участника разбоя прямо на месте преступления. Она оперлась спиной на толстый ствол сосны. Потом присела на корточки, снова встала. А Олег всё продолжал изыскания.

- Долго ещё? - спросил Дима. - Я бы вернулся. А ты ползай в своё удовольствие, сколько хочешь.

- Нет, десантура, мы вернёмся все вместе. Иначе я подумаю, что ты хочешь бросить нас здесь, - спокойно ответил Олег, но в нотках его голоса зазвучала угроза.

Дима прекратил задавать вопросы и нахохлился, сгорбился и втянул голову в плечи. Через миг Олег радостно вскрикнул: "Есть!" Мара было бросилась к нему, но он велел ей оставаться на месте. Сам подошёл и показал белый волосок.

Мара всмотрелась, схватилась за сердце и вскрикнула:

- Олег, это не Наташин волос. Он не русый блонд, как у неё. Он седой!

- Эх, Мара-Мара... А ты на мою голову глянь. При такой судьбе, как у Таши, и поседеть можно, - укорил её друг.

Дима уже было подскочил, чтобы идти назад, но Олег сказал:

- Ещё не всё.

Он достал из кармана кисточку и стал ею подметать пятно. Потом скомандовал:

- Помогайте! Поднимайте траву, ищите на земле бисер.

- Давно бы сказал! - рассердилась Мара, но не на друга, а на себя: сама могла бы догадаться.

В юности у Таши была одна-единственная драгоценность - маленькие золотые серёжки, которые подарили ей на восемнадцатилетие. В них вложились не только Мара и Олег, но и ребята со двора. Вместо праздничного стола они сидели вокруг углей и пекли картошку, хлеб, сосиски. У Наташиной матери в то время случилось обострение. Но счастливая Таша так звонко заливалась смехом, лезла ко всем обниматься, плясала под магнитофон, что каждый ощущал себя щедрым богачом и таким же счастливцем.

А ещё она плела чудесные вещички из бисера, всегда щеголяла в самодельных украшениях и одаривала ими друзей.

Дима неожиданно выматерился с отчаянием и досадой. Его спутники украдкой переглянулись: похоже, что планы "десантуры" здорово перекосило, и он сейчас не знает, что ему делать. Но Дима оказался не из тех, кто спорит с неизбежным, и тоже стал разглядывать землю.

Внезапно Олег сказал дрогнувшим голосом:

- Ребята, а мы здесь не одни.

На пригорке, с которого они спустились в ложбинку, стоял огромный медведь и принюхивался. Его уши были прижаты, глаза злобно посверкивали.

- Дима, петарды... - напомнил спутнику Олег.

Но "десантура" Димка завизжал и бросился стрелой прочь.

- Вернись, урод! - рявкнул Олег, не поворачивая головы, а потом сказал Маре: - Подай мне ружьё. Потихоньку, плавными движениями. Смотри, чтобы не оказаться к зверю спиной.

Однако в одну секунду медведь исчез, будто растворился в воздухе. Вокруг места, где он стоял, поплыли едва заметные радужные круги.

Снова раздался Димкин визг, но на этот раз он приближался к спутникам. Олег и Мара увидели, что "десантура" с выпученными глазами, белым, как мел, лицом, несётся назад. Олег изловчился и саданул его прикладом в плечо. Дима упал и забился в припадке, размахивая руками-ногами. Олег пнул его в бок, стянул рюкзак и достал коробку с петардами. Но вопящего труса никто не преследовал - зверь пропал бесследно. Когда Димка затих, Олег обругал его и предупредил, чтобы больше так не делал, иначе потопает домой на своих двоих.

- Ужас... такой ужас... Я бежал и чувствовал вонючее дыхание за спиной... - пробормотал Дима в оправдание.

Его действительно трясло, как припадочного.

- Ладно, давайте вернёмся к машине, - сказал Олег. - По крайней мере, мы узнали, что на тебя рассчитывать нельзя. Ты точно трусливый ублюдок, а не десантура. Ведь зверь мог кинуться на нас.

Они поднялись на пригорок, обойдя непримятый бурьян, где стоял медведь, и настороженно оглядываясь. И поняли, что угодили в другую беду.

Местность изменилась. Лес стал гуще. Их следы на траве исчезли. Повернулись к ложбинке - на её месте оказался настоящий бурелом. Более того, ясный день бабьего лета сменился сумерками. Олег достал компас, но его стрелка завертелась, как бешеная. Часы встали у всех, и электронные, и механические.

- Кощей! Это территория Кощея! - вдруг вспомнила Мара.

- Ещё и ты, подруга, головой тронулась? - озабоченно спросил Олег. - И что мне с вами двумя делать?

- Нет, Олег, нет! - вскричала Мара. - Пётр мне рассказал о здешних чудесах.

И, торопясь и сбиваясь, передала байку о могучем колдуне.

- Так, давай сделаем привал, перекусим, - сказал Олег. - Попытаемся во всём разобраться. А начнём вот с него...

И Олег указал на Диму, который, съёжившись, уселся неподалёку. Он выглядел чокнутым из-за встречи с воображаемым зверем. Затем друг вытащил из рюкзака булки в упаковке, нарезку колбасы и две бутылочки воды. Передал одну Маре и слепил бутерброды. Диму он проигнорировал, но тот пустил слезы и сопли, жалобно тряся протянутой рукой.

- Получишь еду, когда расскажешь всё честно, - сурово предупредил Олег. - Станешь врать, пристрелю, как бешеную лису. Ты ведь был тогда с грабителями? Признавайся.

Дима отчаянно замотал головой так, что вылезшая из ноздри сопля налипла на щёку.

- А кто был? Твой кореш-десантник Славка? - продолжил допрос Олег.

Дима кивнул и срывающимся голосом выговорил:

- Он... он был и всё рассказал... Всё организовал главный в турагентстве. Водитель и охранник помогали, но их тоже мочканули. А Славка в казино просадил бабки... твой джип захотел... Заказчика нашёл... Мол, от богатенького не убудет. Вы ж там, в области, на всём наживаетесь: на взятках, на приватизации... на откатах.

Мара подскочила:

- Ты, мразь, нас убить собирался?!

- Нет! Нет! Машину угнать... и всё... - снова затрясся "десантура".

- А ничего, что Славик, может, твою же сестру пристрелил? - рявкнул Олег, которого тоже заколотила нервная лихорадка.

- Она жадная сука была! - взвыл Дима. - Сколько раз у неё хотя бы в долг просил денег, ни разу не дала!

Олег горько сказал:

- Да всё ясно с этой тварью. Он позавчера хотел нас сюда направить. А когда не вышло, везде шум поднимал, надеялся, что до дружка слухи дойдут, мол, возвращаются лохи в Бурай. Только об одном не знал: я верных ребят, из тех, что мне должны, сюда командировал, и они наверняка приняли кореша возле автобуса в назначенное время. Прессанут как следует, он и расколется, как миленький. И всех сдаст. Извини, Мара, тебе нельзя было рассказать... И остановить, не взять с собой не мог: понимал, какие муки твою душу раздирают. Я же должен был убедиться, что Наташа спит в чужой земле, в чужом краю. Или жива...

И Олег спрятал лицо в ладони.

Мара подсела к другу и обняла его, стала гладить по плечам со словами:

- Олежек... Мы теперь точно знаем, что Наташа выжила. Бежать могли и двое. Или бандитская шмара её догоняла и не справилась. Не Таша умерла там, где мы нашли волос. Спросишь, почему не даёт знать о себе? А ты вспомни, чем больны её тётка и мать... Нам нужно в Бурай... Возможно, кто-то дал ей приют. А если её там нет, так может, она у этого Кощея? Пётр обмолвился, что только он всё знать может. Поешь, и пойдём к машине.

- Дойдём ли? - горько спросил Олег. - И с этим - друг глянул на Диму -... непонятно, что делать. Тащить за собой нельзя. Разве что пристрелить...

Он не стал есть, неожиданно швырнул бутерброд и воду Диме-предателю. Тот жадно зачавкал. Мара тоже попыталась пожевать, потому что понимала: ей нужны силы.

Меж тем подступила ночь в паре со зверским холодом. От дыхания повалил пар.

- Костёр, думаю, бесполезен, - сказал Олег. - Нодью из двух брёвен нужно делать. И зверя отпугнёт, и согреет, и выспаться даст. Слышь, Иуда? Пошли брёвна готовить. А ты, Мара, может, сухие деревца для подложки найдёшь?

- Боюсь я... - заныл Дима. - Правда, не могу с места подняться...

Мара подскочила к нему и заорала:

- А ты с бандитом в сговор вступить не побоялся? Думал, он тебя не грохнет, если поможешь джип угнать? Как тех водителя с охранником?

Олег сказал только одно слово - "пристрелю" - и этим поднял Диму с места.

Рубить ствол тридцать сантиметров в диаметре туристическим топориком - ещё та проблема. Пока было готово первое бревно, Мара успела пройти до бурелома, выбрать подходящие остовы тонких берёз и вытянуть их вместе с комлем. Она исцарапалась, искололась и не раз ушиблась. Крикнула Олега, и он обрубил корни. Затем она обломала сухие ветки, сортируя их - одни на розжиг, другие, потолще, на угольки. Побродила неподалёку и набрала сушняка для временного костерка. Было ли ей страшно? Конечно. Но когда нужно выжить, страх лишь подстёгивает. А ещё она вспомнила знакомую со студенчества фразу кого-то из великих: "Работа отгоняет от нас три великих зла: скуку, порок и нужду". Здесь и сейчас труд гнал прочь холод, страх и безнадёгу. А ещё и вражду: мужчины действовали вполне согласно. Мара боялась, что Дима украдкой из своего травмата выстрелит в Олега. Но, видно, человеческую подлость исцелила "медвежья терапия".

Когда наконец на берёзовые жерди уложили одно на другим зачищенные брёвна и нодья задымила, глухая осенняя ночь накрыла их, точно колпаком. Путники поели, оставив по глотку воды на утро.

- Расскажи-ка мне ещё про Кощея, - попросил Олег.

Выслушал Мару и сказал:

- Нет никакой Кощеевой территории. Рассуждай: мы подъехали к автобусу где-то в половине первого. Потом долго шли за нашим Иудушкой-Сусаниным. Я ещё дольше искал волоски и бисер, по теням замечал, как время движется, но отвлечься не мог. Потом этот медведь... Вот его появление и исчезновение я объяснить не могу. Понимаешь, Мара, я был членом туристического клуба. Где мы только не побывали! И поверь, с разных ракурсов и горы, и лес выглядят по-другому. Заметь: мы, дурачьё, обогнули место, где видели медведя. Потом чуть повернули, надеясь, что окажемся на той тропе, по которой пришли. А такое случается очень редко... Короче, мы двинулись по кругу, как ходит всякий заблудившийся в лесу. Ну и ночь в нём наступает быстрее.

- А часы и компас? - спросила Мара.

- Просто это место какой-нибудь геомагнитной аномалии. Поверь уж мне... - успокоил Олег. - Отсюда и байки о том, что Кощей от своего логова глаза отводит.

Олег несколько раз поправлял тягу, потом убирал чурочки между брёвен. Нодья гнала стойкий жар, и Дима, дрыхший возле брёвен, во сне несколько раз уползал от костра. Олег растолкал его, заставил снять куртку, скинул свою ветровку и постелил на землю для Мары.

- А ты-то как? - спросила она, чувствуя, как с каждой секундой теряет силы.

- Нодья - такая штука, что и на голой земле не замёрзнешь, - успокоил её Олег.

Мара улеглась, но сон не шёл. Она уставилась в бездну над головой. Таких крупных звёзд она никогда не видела в городе. Казалось, они бесстрастно глядят вниз, переполняют душу смирением с судьбой и обещают покой. Незаметно для себя она заснула.

Утром они быстро нашли автобус. Даже удивились, как они могли плутать в редколесье. Ведь не дремучая же тайга, а заблудились. Джип был в полном порядке, и путники рванули в Бурай.

Чумазая, всклокоченная Мара, завидев первую же женщину, попросила Олега остановиться и бросилась к прохожей:

- Кто-нибудь из села находил молодую женщину? Возможно, она была ранена, без памяти...

Прохожая сердито сказала:

- Впервой, здравствуй. Во второй, заманали нас, разыскивая потеряшку. То менты, то гражданские... Не было никого здесь. И в третий, поезжайте вы в свой Иркутск и мозги нам не колупайте.

- Откуда вы знаете, что мы из Иркутска? - удивилась Мара.

Услышав такой поворот разговора, Олег вышел из машины, встал рядом с подругой.

- Откуда-откуда... От верблюда!.. То есть от председателя Закурды. Он к свояку почти по ночи приезжал, утром уехал.

- Помогите нам! - взмолилась Мара и бухнулась перед женщиной на колени.

- С ума сошла... - попятилась та и всё же продолжила: - В Бурае потеряшки нету, это точно. Мы всё обо всех знаем. Ступайте к Кощею бессмертному, он поможет, если заплатите. Да не вздумайте его Кощеем в лицо назвать, напустит порчу. Это мы его так промеж себя величаем, потому что он тётку Лену пережил, а она на девяносто восьмом году померла. А Кощей всё ещё как новенький. Так что к нему идите... Если дойдёте. Коли он не пожелает вас видеть - мухой из Бурая вылетите. Вон видите ферму? За ней просека. Туда двигайте, да пешочком, пешочком.

И женщина обошла усевшуюся на дорогу Мару, торопливо юркнула в калитку. Лязгнул запор.

- Ну и народ здесь... - подал голос Дима, высунув в окно опухшую, с синяками рожу.

- Народ везде одинаков, - бросил ему в ответ Олег.

Они доехали до фермы, оказавшейся просто развалинами без крыши. Увидели "просеку" - местами вырубленный лес. Двинулись вперёд.

Дима вдруг попросил:

- Вы лучше на меня в ментовку заявите. Авось посадят или в сизо перекантуюсь. А то прикончат за Славика, если его из-за меня повязали.

- Это твои проблемы, - сухо обронил Олег.

Дима впал в истерику, стал орать, какой он бедный-несчастный, как не может найти работу, как его бросили две жены, да ещё подали, сучки, на алименты. Олег не выдержал и принялся костерить Иуду. Они подняли крик на весь лес.

А Мара шла и думала о Таше, о её судьбе. Вот уж кто при всех несчастьях не предъявлял никому претензий, боролся с бедами и справлялся с ними сам.

Они не заметили, как перед ними выросла фигура человека, словно бы он появился из воздуха.

- Ко мне направились... Знаю зачем... - раздался негромкий голос, каким-то образом перекрывший ссору мужчин, которые не сразу прекратили ругаться.

Перед путниками стоял мужчина в чёрной болоньевой куртке, чёрных же трениках и сапогах. Белой с желтизной кожей лица он действительно напоминал "смертушку". Тёмные запавшие глаза с ненавистью сверлили чужаков.

- Мы... - кашлянул и начал было объяснять Олег.

- Близкого человека разыскиваете... А не нужно было отдаляться. Рядом нужно было быть... - перебил его Кощей.

- Она жива? - выкрикнула Мара, делая шаг к "смертушке".

- Знаете же, что нет вашей подруги ни среди мёртвых, ни среди живых. Заплатите хорошо, так я её вытяну из ниоткуда. Нет - поворачивайте назад, да не оглядывайтесь, - процедил сквозь зубы Кощей.

Мара сунула руку в сумочку, которая висела у неё через плечо, со страхом думая, не потеряла ли она бумажник в лесу. Но он оказался на месте, и она протянула Кощею все купюры, что у неё были:

- Вот, возьмите... Всё, что есть... мало - ещё вышлю или привезу. Я не обману.

Кощей костлявой рукой забрал деньги и сказал:

- Хватит. Эти бумажки вдвое дороже, потому что от сердца. Приезжайте сюда через год, встретите свою Ташу. А сейчас - вон с моей территории! Каждый из вас Иуда, каждый бандюган! Сколько народу обманули, извели ради денег. Ишь, заявились, лощёные, как фантики от конфет. С машиной, на деньги за которую весь Бурай может три года прожить, если не больше. Правду им подавай. Таша вдруг понадобилась. А о ней раньше надо было думать.

Мара всхлипнула. Как объяснить "смертушке", что жизнь диктует свои условия, ломает всех, заставляет быть не такими, какими могли бы стать?.. И откуда Кошей знает их мысли, разговоры? Может, это он, а не лес прислушивался к ним во время блужданий, принюхивался в облике медведя, а звёзды смотрели ночью его глазами?

Олег коротко простонал, Дима захныкал. Каждый из путников ощутил, что тела больше не подчинялись им. Пришлось повиноваться чужой воле: ноги сами зашагали в обратную сторону, закаменевшие шеи не дали обернуться. Сердца то заходились в бешеном ритме, то замирали и были готовы вообще остановиться. У машины все пришли в себя.

- Уфф... - фыркнул Олег. - Никогда бы не поверил, что такое может быть. Прикинь, Мара: хотел ответить Кощею, не шагать прочь по его воле, расспросить о Таше. Но чувствовал, что, если буду противиться ему, тут же упаду и умру.

На выезде из Бурая он спросил Мару:

- Полегчало тебе, подруга?

- Да!.. За такую лёгкость никаких денег не жалко! - воскликнула Мара, а потом спросила: - Олег, а ты через год сюда поедешь?

- Нет, конечно, - ответил он. - Я в розыск Ташу подам, договорюсь, чтобы прошерстили психушки двух областей. Ведь посыл этого Кощея ясен: Наташа жива, но мертва для других людей. Её сознание разрушено. Наследственность к тому же... А небольшой гипноз этого старикана мне оказался полезен. Тоже полегчало.

В области они переночевали в хорошем мотеле, принадлежавшем другу Олега. Утром в окно Мара увидела, как из мастерской вышли Дима, Олег и хозяин. Бывшие враги пожали друг другу руки, и Дима вернулся в мастерскую. Понятно, Олег нашёл в себе силы для великодушного поступка - простить того, кто намеревался ограбить или вовсе убить его. Он пристроил Диму туда, где его будет проблемно найти. А дальше дело за самим дурачком, который к тридцати двум годам не только не научился отвечать за свои поступки, но и вообще не понял, что нужно от него жизни, всё время чего-то требуя от неё.

"Ишь ты, - усмехнулась Мара, - а Олежек-то действует по принципу дона Корлеоне: хочешь получить верного слугу - загони человека в угол смертельной опасностью, а потом спаси. Но я бы не рассчитывала на такого типа, как этот Дима".

Летели дни, месяцы, менялись времена года. Мара работала, как каторжанка, отказывала себе во всём, собирала то на подарки Наташиным детям, то на какие-то будущие значительные перемены. Она созванивалась с Олегом, который её успокаивал: Ташиных деток не отдадут на усыновление, пока она числится в розыске. Да, ещё не нашли даже её следа, но он не теряет надежды. Нет, он не поедет к лесному придурковатому гипнотизёру.

А когда Мара уже собралась в поездку, вдруг позвонил и сказал, что будет встречать её на вокзале. Мара ничуть не удивилась: иначе и быть не могло!

***

У поворота на Бурай к дороге вышла высокая тощая девушка со светлыми распущенными волосами. Олег остановил машину, и друзья бросились к Таше. На её лице зияли розоватым нутром три глубоких шрама. Олег, плача, обнимал подругу, целовал борозды то ли от ножа, то ли от острых камней или хлёстких веток кустарника, которые тоже могли рассечь кожу до мяса.

Таша сначала вырывалась из его рук, но потом узнала друзей и слабо вскрикнула. Они наперебой спрашивали её, что с ней произошло, а подруга плакала: "Где я? Где мои дети? А автобус где? Я поехала за товаром в Маньчжурию". На обратном пути, уверившись, что ребятишки к ней вернутся, как только Олег поможет восстановить документы, Таша рассказала всё, что помнила.

Оказалось, в Иркутске к междугороднему автобусу подошли трое вполне приличных парней. Водитель и охранник сообщили челночницам, что это новые пассажиры. Опытные и ушлые торговки потребовали, чтобы это подтвердил директор агентства. Он не побоялся подъехать на новенькой машине к автобусу - ведь знал же, что из рейса никто не вернётся. Сопровождающая всё равно была в тревоге и старалась незаметно предупредить, чтобы спрятали документы и доллары.

А у Бурая из леса выскочил человек, замахал руками. Шофёр вопреки негласному правилу остановился на шоссе. Незнакомец заходился в плаче: он рубил дерево, которое обрушилось на его жену. Похоже, у неё сломан позвоночник. Жена ещё дышит, но очень слабо. Нужно её срочно отвезти в Бурай, где они живут и где есть фельдшерский пункт.

Кто-то из челночниц заорал, что сейчас каких только артистов на дороге не встретишь, но новые пассажиры, водитель и охранник стали возмущаться. Таша первая поддержала их. Добротой и доверчивостью она и ещё три челночницы приблизили не только свою беду, но и смерти других людей. Водитель повернул на гравийку, и тут новенькие и муж придавленной женщины застрелили двоих мужчин. Челночниц стали избивать. Даже самые бойкие испугались и только попытались закрыться от ударов.

В лесу налётчики выгнали всех из автобуса, построили в ряд и велели отдать деньги и документы, тогда, мол, оставят в живых. Тех, кто отказался, снова принялись жестоко бить, потрошили их вещи, срывали одежду и полосовали её ножами, разыскивая зашитые деньги. А потом раздались и выстрелы.

На крошечной полянке действительно оказалась окровавленная тётка, похожая на "заплечную" проститутку, которая одобрительными воплями подзадоривала грабителей. Но один налётчик схватил её за руку и втолкнул в ряд предназначенных на убой. Она сразу всё поняла, улучила момент и побежала, прячась за деревьями. Наташа бросилась за ней, потом обогнала. Несколько челночниц тоже попытались скрыться, Таша услышала их крики. Пули достали её дважды: в плечо и лёгкое. Она упала и очнулась только сейчас, возле дороги.

Олег и Мара переглянулись: подругу нашёл Кощей, больше некому. Спрятал у себя в логове и лечил целый год. Скорее, не от ран, которые зажили бы гораздо быстрее. Он реально вытянул её из безумия.

Таша никак не могла принять то, что исчезла для всех почти на полтора года. Твердила: "Не может быть! Этого просто не может быть!" Олег попытался ей всё объяснить:

- Наташенька, ты твои раны были очень серьёзными. Тебя скрывал у себя и лечил лесной знахарь. Наверное, очень сильными травами, которые вызывали постоянный сон.

Мара попыталась добавить:

- Мы видели его, говорили с ним прошлой осенью. Он на самом деле очень силён. Может отвести человеку глаза, увидеть то, чего нет на самом деле. Он сказал, что вытянет тебя из...

Тут Олег локтем толкнул её в бок, Мара спохватилась и замолчала. При Таше нельзя произносить слово "безумие".

Счастливое воссоединение святой троицы подпортила жизнь: Наташа вся извелась и от вины перед ребятишками, брошенными на год; и оттого, что сглупила, невольно способствуя целям налётчиков. Ребятишки из-за бумажной волокиты ещё долго пробыли в детдоме. Мара и Олег злились, но ничего не могли поделать. Они засвидетельствовали её личность, но не смогли доказать, что Таша почти полтора года лечилась у лесного колдуна. Чиновники потребовали предъявить его!

Олег как-то сказал Маре:

- Слушай, я просто мечтаю, чтобы однажды кто-то из чинуш встретился с Кощеем! Посмотрел бы я на это зрелище... Но ведь он не поедет в город. Боюсь, мы и следа его не найдём.

В изменившейся внешне и внутренне Наташе дети не признали мать. А она не смогла стать прежней. Малыши бросались навстречу Маре с криками "Мама!" Ташино здоровье снова пошатнулось. Она всё чаще сидела не шевелясь, с застывшим взглядом, перестала есть и спать. Облегчение принесло лишь посещение церкви и крещение. А потом она и вовсе ушла в монастырь замаливать свой невольный грех перед убитыми.

Ташиных кровиночек усыновила Мара. Олег снова вернулся на завод. Он сделал Маре предложение, чтобы вместе поднимать ребятишек. Но она спросила его: "Ты сможешь забыть Ташу?.. То-то же..."

Всё в этой жизни не имеет срока давности.

Вот только Таша...

Почему она обделила их доверием и откровенностью, даже не сообщила о том, что бывший муж оказался за решёткой на семь лет по двести двадцать восьмой? Смолчала, что осталась из-за долгов без денег и бизнеса - маленькой химчистки, которая худо-бедно помогла бы вырастить детей. Неужели ей было стыдно за неудачи, которые время щедро отсыпало почти всем?

Она же и ушла навсегда первой, разбив их "святую троицу", как называла классуха закадычных друзей. Об этом Мара узнала от Олега только пять месяцев спустя.

Он позвонил ей в Новосибирск и сообщил:

- Тамара, я сейчас в Китойске. Наташи больше нет...

В ответ на её вопли-вопросы: как, когда, почему? - ответил, что узнал только что и собирается ехать по знакомым, чтобы всё выяснить. Пообещал позвонить завтра.

Мара налила себе красного вина и присела в печальных раздумьях. Фактически они не виделись с Ташей пять лет, только созванивались да обменивались поздравлениями. Наташа была такой же, как всегда: весёлой, смешливой, очень деликатной... И ни слова не говорила о себе. И после ни во снах, ни в мыслях не давала знать все пять месяцев, что её уже нет на земле.

Олег сказал, что тело не стали забирать в родной город - некому было, похоронили в Забайкальске. Ребятишек старая больная тётка Таши сдала в детдом. Тогда Мара предложила поехать туда, где был расстрелян автобус с челночниками, собравшимися в Маньчжурию за китайским ширпотребом. Туда,где была могила Таши. Олег ответил, что обдумал эту идею и уже приготовился к поездке.

Тогда и Мара навела шороху в своём бутике, объявив о срочном отъезде. Родителей, которых она, только-только встав на ноги в бизнесе, перевезла в Новосибирск, ужаснуло известие об отъезде: чего хочет добиться дочь? Её подругу это не вернёт, правды сейчас не доищешься, девяносто восьмой год на дворе - у кого сила, тот и прав. А вот ребятишкам помочь - богоугодное дело. Кончатся сезонные распродажи, может, ситуация в стране устаканится, все притерпятся к последствиям дефолта, тогда и они с удовольствием с ней съездят в Китойск. И главное, опасна эта поездка. Если уж люди целым автобусом погибли, то что ожидает двух человек в забытой Богом глуши? Мать истерила, отец ругался, но Маре было на всё наплевать.

За тридцать часов езды в поезде она попыталась переворошить всё, скопившееся в душе, и самой себе ответить на вопрос: что же её гонит к месту гибели Таши? Может, чувство невольной вины? Ведь оставили же её не только без помощи, но и без внимания.

А над семьёй подруги точно застыла коса смерти. Таша потеряла отца и брата. Мать и тётка страдали психическими заболеваниями: тётка ещё смогла жить самостоятельно, а мать после смерти сына съехала с катушек, и её поместили в областной психоневрологический интернат. Таша поэтому ушла на заочное отделение, ей пришлось работать как проклятой. Но тогда Мара и Олег могли ей помочь. А потом она выскочила замуж... Друзья тоже обзавелись семьями.

А может, Мара просто хочет догнать ушедшее навсегда детство с его дружбой, равенством и справедливостью? Или отчаянно трусит, что судьба, разбившая святую троицу, приготовила что-то плохое и для неё как месть за местечко под солнцем? Начинала-то она, инженер-энергетик, с торговли у лотка. А потом, шаг за шагом, поднималась всё выше. Кидали и обдирали до нитки её - она поступала так же. Наезжали - она отвечала тем же. И капиталец от дефолта спасла... Поднялся и Олег от главного юриста завода до руководителя департамента.

Как бы то ни было, правда о Таше - их долг и щит перед судьбой.

А ночью Маре стало особенно тошно. Она вышла из купе, чтобы освежиться водой, и увидела не покачивающийся коридор вагона, а лапы елей, ещё безлистные ветки берёз и осин. Они хлестали её по щекам. Корни, незаметные под слоем лесного перегноя, норовили сбить с ног. За спиной громовым раскатом раздавались выстрелы. В плечо и бок вонзились особенно кровожадные ветки, разорвали тело неимоверной болью. Мара упала лицом на слой жёлтой прошлогодней травы, попыталась ползти, чтобы спрятаться за комлем поваленного дерева.

- Женщина, вам плохо? - раздался голос проводницы.

Мара открыла замутившиеся глаза и поняла, что это не её боль.

"Наверное, так умирала Таша..." - подумала она.

Поднялась, извинилась и добралась до туалета. Вздрогнула, когда увидела себя в зеркало: её лицо исполосовали кровавые царапины. Но они исчезли за пару секунд.

Больше Мара даже не пыталась заснуть.

Олег встретил её на вокзале с мужчиной, лицо которого показалось смутно знакомым. Оказалось, он учился в их школе двумя классами старше и был в курсе всего. Вызвался поехать с ними вместе, потому что оказался в вынужденном отпуске из-за смены хозяев предприятия. По выражению глаз Олега, по его подчёркнуто дружескому общению, Мара поняла: он этому Диме вообще не доверяет, действует по принципу - держи товарищей подальше, врага поближе.

За столом Дима несколько раз подкидывал идейку: челночников всю недолгую дорогу вели "свои", кто-то из знакомых самих торговцев. Они же и грохнули их. Милиции, как всегда, дело оказалось не под силу. Мысль, конечно, здравая. Такое вполне могло быть. А вдруг Дима специально уводит их с верного пути? А ещё слишком настойчиво навязывает в спутники своего друга Славу.

- Зачем нам этот мутный Дима? - спросила украдкой Мара. - Вдруг он из этих "своих"? И алконавт, похоже...

- У него сестра из Усолья вместе со всеми погибла. Ментам не верит ни на грош. Тоже правды ищет. Да и заняться ему больше нечем, - ответил Олег и добавил: - Не боись, Тамара. Прорвёмся. Я по своим областным каналам почву подготовил. Нас встретят. Содействия, понятно, не окажут, но и взашей не прогонят. По крайней мере, поклонимся Наташиной могиле.

И тут неожиданно друг зажмурился. Из-под век выступили слёзы, которые он стыдливо вытер.

Мара всегда знала о его чувствах к Таше. Но быть вместе им помешала как раз святая дружба. И неизвестно, как бы всё сложилось, если бы Олег не уехал учиться в Москву...

Он предложил следующий план:

- Сначала едем в Забайкальск. Максимум за шестнадцать часов доберёмся. Из Иркутска звонили в их прокуратуру, нам обеспечат встречу со следаком. Потом...

Мара удивилась:

- Почему так далеко-то? Убийство с грабежом было бы сподручнее расследовать в нашей области. Ведь едва за её пределы выехали...

Дима вылез со своим мнением:

- Таков территориальный принцип нашей доблестной милиции. Ты не знала? Не доводилось с ментами сталкиваться?

Мара смерила его равнодушным взглядом от обуви до налысо обритой головы и ответила:

- Ещё как доводилось...

Дима подобрал под стул ноги в расхлябанных кроссовках и возразил:

- Я думал, мы с Бурая и ближних сёл начнём. Мы-то не менты, нам больше расскажут.

Его кожаная куртка показалась снятой с плеч кого-то другого - неношеная, дорогая. Уж Мара-то знала стоимость одежды.

Олег внимательно на него глянул и успокоил:

- Ни сёла, ни Бурай от нас не уйдут. Сначала узнаем мнение следствия.

Всю дорогу Дима трещал, запугивая спутников Забайкальском:

- Знакомый моего напарника говорил, что в этом городишке полный беспредел. Со своим ворьём справиться не могут. Прикиньте, улицу возле вокзала называют "миллионерской", потому что удобно с неё грабить вагоны из Китая. Поножовщина даже среди детей, которые отжимают друг у друга добычу. Братва решает все вопросы по-своему, без помощи милиции.

Олег возразил без всякого ехидства, даже добродушно:

- Это не знакомый товарища, а Станислав Говорухин рассказывал на Первом канале. К тому же вооружённая охрана МПС уже навела относительный порядок. Года два-три назад.

Дима не утихомирился:

- Ну-ну... увидите этот порядок-то. У меня травмат, у тебя ружьишко. Предлагал же позвать Славку, он спец по таким делам. Вместе служили, а десантура - это сила!

Олег съехал на обочину, остановился и сказал тихо и задушевно:

- Слышь, десантура, тебе ещё не поздно выйти. Отсюда недалеко до остановки... в Клюшино, к примеру.

Дима, отодвинулся от мешковины, в которую был завёрнут гигантский металлический венок, и миролюбиво вымолвил:

- Всё, молчу, поехали.

Они правильно рассчитали время и подъехали к свежеотремонтированному зданию районной прокуратуры Забайкальска ближе к обеду. Олег велел им оставаться в машине, а сам вошёл в дверь с последующим входом-вертушкой. Появился минут через пятнадцать и сказал:

- К нам выйдет следователь, беседа будет частной.

Следак, невысокий и худой, представился Антоном Колышкиным и предложил пойти в ближнюю кафешку, где он заодно перекусит и выпьет кофе.

Колышкин рассказал то, что уже было известно. Поездки челночников организовывало частное иркутское агентство, предоставляло автобус, охранника, водителя и сопровождающую. В группе были жители разных городов области, в основном женщины. Из Китойска - одна Шумакова Наталья Александровна. Из мужчин только водитель, охранник и двое мужей челночниц. Все данные взяты из документов агентства, автобус сожжён, паспорта потерпевших украдены или уничтожены.

Автобус внезапно в районе лесного массива съехал с трассы, свернул на гравийку, ведущую в Бурай. Причины неизвестны. В случае поломки рациональнее было бы добраться до посёлка, где была автомастерская.

В лесу на автобус напала вооружённая группа, перестреляла всех челночников. Люди из агентства и водитель тоже были убиты. Кто-то из жертв пытался спастись, места расправы обнаружены в пределах двухсот метров. Погибших сожгли в автобусе. Только одна светловолосая женщина убежала довольно далеко, но и её настигли. Тело изуродовано. Тащить к горящему автобусу его не захотели, бросили там, где убили.

Мара пришла в раздражение, потому что знала всё это из рассказов спутников, но смолчала. Зато подал голос Дима:

- Может, автобус сломался и остановился, а кто-то из мужиков потопал к посёлку за помощью? И тут налётчики...

- Следов остановки на насыпи не обнаружено, - бросил Колышкин и стал вгрызаться в огромный бургер.

Олег вытащил из бумажника фотографию Таши и положил перед следователем:

- Тело этой женщины не было сожжено?

Мара посмотрела и прикрыла глаза рукой, скрывая слёзы. Необыкновенно красивая Таша глянула на подругу из студенческой юности: светлые пышные волосы, бирюзовые глаза, правильные черты белокожего лица с румянцем. Их классуха как-то сказала, что светлые волосы и тёмные брови с ресницами в Европе считались признаком родовитого дворянства. После этого Таше кто-то попытался приклеить прозвище "дворняга". Но Олег быстро решил эту проблему.

Следак слизнул вытекший из бургера соус, причмокнул и ответил:

- Тело опознанию не подлежало. Лицо размозжено камнем, всё, что ниже, порезано чуть ли не на лоскуты. Да и нашли его спустя неделю местные. Одного трупа не досчитались и решили, что это Шумакова.

- А одежда? - спокойно спросил Олег и закашлялся, отвернувшись.

До Мары наконец дошло то, отчего он бросил всё и помчался в эту тмутаракань. Друг просто не поверил в смерть Таши...

- Одежду сняли и, видимо, отнесли к автобусу, - следак наконец проглотил свой перекус и продолжил: - После вскрытия стало ясно, что убитой лет сорок, она неоднократно рожала, занималась тяжёлым физическим трудом, причём травматичным; была изнасилована или имела многочисленные половые акты садистского характера. В крови - алкоголь, в луковицах волос - тяжёлый наркотик.

- Это не Таша! - закричала Мара. - Это не наша Таша! Ей всего тридцать лет! У неё двое малышей, какие могут быть алкоголь и наркотики?

То же самое подумал и Олег. Его глаза заблестели, он спросил дрогнувшим голосом:

- А вы делали экспертизу ДНК? Вот... - И он положил перед следователем гребень с несколькими волосками в полиэтиленовом пакетике.

Мара узнала его: она сама подарила подруге "черепаховый" гребень, который привезла из Испании. Им Таша наутро после свадьбы разрушала свой модный начёс, потому что любила просто распущенные волосы. А Олег, дурачок, сохранил на память вещицу навсегда утраченной любимой.

- Издеваетесь, уважаемый? - довольно агрессивно ответил следак. - Мы не проводим таких экспертиз.

- Но ведь семь лет назад исследовали останки царской семьи. Семь лет назад! - возмутился Олег.

Колышкин вытер рот салфеткой и раздражённо отшвырнул её, потом взял себя в руки и ответил:

- Ну и что? Сейчас тест на ДНК - прерогатива ФСБ и Российского федерального центра судебно-медицинской экспертизы. У нас просто не примут материалы. Нет, вы представляете, что будет, если они туда посыплются со всей страны? Вы имеете понятие, сколько сейчас неопознанных трупов? Если у вас очень длинные руки и толстый кошелёк - пожалуйста, добивайтесь. По запросу из центра мы всё вышлем.

Олег спрятал в карман пакетик и почти шёпотом спросил:

- Где захоронено тело?

- А это уже вопрос не ко мне, - повеселел Колышкин. - Обращайтесь в администрацию кладбища.

И тут со своей идеей-фикс вылез Дима:

- Мы хотим проехаться по ближним населённым пунктам. Поговорить с народом, так сказать, собрать сведения.

Колышкин сначала закатил глаза, потом на секунду прикрыл их, вздохнул, собираясь с силами, и вежливо ответил:

- Вы можете делать всё, что захотите. Дело ещё не закрыто, буду благодарен за любые сведения. Сейчас, простите, мне нужно работать.

Олег спросил дорогу на кладбище у прохожих. Оно оказалось просто гигантским. В маленьком обшарпанном здании администрации им заявили, что среди захороненных нет Шумаковой Натальи Александровны. Мара было воспрянула духом: может, Таша на самом деле жива. Олег дозвонился до Колышкина и узнал дату, когда тело было предано земле, - месяц спустя. А в этот день на выделенном под государственные захоронения месте было погребено только одно тело неопознанной женщины. Там, у штырька с табличкой, указывающей дату и пол трупа, они установили привезённый венок без траурной ленты. От недосыпания, разговора со следаком и тупой провинциальной неразберихи не осталось сил на слёзы и прощальные речи. Олег было вытащил Ташин портрет, но снова спрятал в багажник. Не только он, но и Мара ещё надеялись на чудо.

***

Езда по сёлам ничего не дала. Все отвечали примерно одинаково: "Чё-то слышал, а чё там было на самом деле, не знаю". Олег мрачнел с каждым километром. Дима решил порулить в общении с неразговорчивыми и неприветливыми людьми, щедро угощал водкой мужичков, кучковавшихся возле магазинов, кривлялся перед ребятнёй и выдавал им горсти конфет из карманов. Маре казалось, что он старается произвести как можно больше шума. Олег же всякий раз говорил: "Молчат люди, боятся слово лишнее сказать. Кто их защитит в этой глуши?"

Бесполезные расспросы отняли время, и они решили заночевать в маленьком селе Закурда, откуда было рукой подать до Бурая. Дима почему-то настаивал выспаться в машине возле трассы:

- Чем меньше село, тем больше народ похож на бандитов. Напросимся на ночлег, а нас мочканут - джип-то дорогой. Его угонят, а нас - в какую-нибудь силосную яму. Дорога же ни днём, ни ночью не пустует, фуры постоянно туда-сюда едут.

Мара подумала, что их могут мочкануть и возле дороги, но снова смолчала, надеясь на решение Олега.

Друг не прислушался к спутнику, и они стали обращаться к людям с предложением хорошо заплатить за ночёвку. Но в добротных дворах с просторными домами их не приняли. Олег объяснил: "На джипе мы похожи на братву. Гляньте на нас глазами местных: в кожаных куртках, наверняка с оружием. Нужно было на "Волге" ехать". Он нашёл председателя и попросил разрешения позвонить из сельсовета в Иркутск.

- Нет у нас связи с другой областью. Только между собой, - буркнул он.

Но подсказал мужичка, который не откажет в ночлеге. Тот назвался Петром Ивантеевым и предупредил:

- Кому-то придётся спать на полу. Я и на сеновале заночую, мать больная на печке, свободны только кровать и диван.

Он открыл ворота, державшиеся на честном слове, расшвырял что-то во дворе, а потом крикнул:

- Заезжайте.

Как ни устали путники, но их поначалу замутило от нищеты, грязи, почти чёрных бревен избы и закопчённой печки. А потом от радушия и простоты хозяина потеплело на сердце. Он сказал, что работает единственным в селе механиком; жену прогнал, потому что за больной мамкой ходить отказалась и вообще пьянчужка. Пётр быстро поставил на электрическую плитку чайник, накрыл стол пожелтевшими газетами, выставил всё, что производилось в его "хозяйстве": яйца, молоко, сметану, масло и сало. "Только хлеб покупной, - похвалился он. - Капусту ещё не рубил, а другую овощь не сажаю". Гости не остались в долгу, выложили свои запасы.

Пётр расплылся в улыбке, увидев такое изобилие и крикнул:

- Мамка, пир у нас! Давай к столу!

На кровати зашевелилась гора тряпья, из которого вынырнула сморщенная старческая голова без волос. Бабка уселась и повязала платок. Сын взял её на руки и посадил на табуретку у стола. Старуха вместо приветствия застонала.

- Кости у неё болят, спасу нет. Иногда всю ночь кричит, - пояснил Пётр.

Мара достала из сумочки сильное обезболивающее, которым спасалась от кластерных головных болей:

- Вот, пусть примет. Думаю, полегчает. А какой диагноз-то? Как лечите?

Пётр, ловко всунув в беззубые дёсны старухи две таблетки, тут же влил ей в рот воды, а потом сказал:

- От старости да тяжёлой жизни не вылечишься. Да и лечиться здесь негде, ехать никуда не хочет. Раньше выпаивал ей Кощееву настойку. Да уж очень дорого берёт он за неё. Нет у меня таких денег. И вообще их нет - зарплаты полгода не видели. Выдадут в счёт неё зерна для скота, тем и довольны.

- Какую-какую настойку? - удивилась Мара.

- Да Кощей бессмертный у нас близ Бурая живёт, - пояснил Пётр, с жадным блеском в глазах наблюдая за тем, как Дима и Олег открывают баночки с паштетами и режут сырокопчёную колбасу. - Колдун сильный. Его настойкой что хочешь можно вылечить.

Мара улыбнулась:

- Он, наверное, очень старый, раз Кощеем зовут.

Пётр поправил:

- Не старый, а бессмертный. Люди говорят, ему под сто лет. Вот мне тридцать пять, а Кощей выглядит моложе.

Мара не удержалась и округлила глаза: бедолаге Петру можно было дать все пятьдесят. Да уж, поживи-ка в такой глуши...

Старуха неожиданно прошамкала, указывая артритным пальцем на паштет:

- Это чё? Курий помёт?

Пётр хлопнул по столу:

- Глядите-ка! Заговорила! А то полгода от неё ничего, кроме криков, не слыхал!

Мара ласково сказала:

- Нет, бабушка. Это паштет из гусиной печени. Очень полезный.

Пётр быстро сунул ложку паштета бабке в рот, и она зачмокала, рассасывая. После третьей порции сказала:

- Скусно. Наелась.

Сын сгрёб её тряпьё с кровати, закинул на печку, поднял мать и уложил там же.

Мужчины выпили рисовой китайской водки, купленной дёшево в Забайкальске. Хозяин совсем поплыл от обходительности гостей и сам начал важный разговор:

- Вчера, ещё до вас, слышал от людей, что приезжие разыскивают кого-то из сгоревшего автобуса. Так вот, никого не найдёте.

Олег спросил:

- Почему же?

- А потому, что у нас как в девяносто третьем началось, так и продолжается. Фуры грабят, машины с трассы угоняют, а водителей - в расход. Ни разу не слышал, чтобы какую-то банду поймали. А ментовской беспредел? У нас сына самого председателя сельсовета повязали, мол, совхозное сено сжёг. Не заплатил кому-то председатель, что ли. Или не тому заплатил... К слову, он недавно мимо на своём "Днепре" протарахтел. На ночь-то глядя... - сказал быстро захмелевший Пётр.

Дима ввязался в разговор:

- Да не, мы не бандюков, мы женщину ищем. Так выходит, что её вроде ни среди мёртвых, ни среди живых нет.

- Женщину тоже не найдёте. Я тут тридцать пять лет прожил, всё время бабы пропадали. Вот свою Машку выгнал, исчезла она, как ни бывало. Потом-то одумался, стал искать... Получилось, что она как из избы вышла, так и пропала. Плохое у нас место для баб, - понёс какую-то околесицу Пётр.

Олег, прищурившись, шепнул Диме:

- Трасса-то рядом... Села в чью-то машину - и ищи ветра в поле.

В конечном счёте все сведения Петра свелись к уже слышанному: "чё-то говорили, а я ничего не знаю". Хозяин сам стал убирать со стола, а Мара принялась расспрашивать его о Кощее.

- Он ведь не только лечить может, - сообщил Пётр. - Зверем любым повелевает. Глаза отводит.

- Как это "глаза отводит"? - не поняла Мара.

Хозяин пояснил:

- А вот так: он рядом, а ты его не видишь. Люди говорили, что бандюганы его несколько раз приходили потрясти. А может, не бандюганы, а свои же бурайцы. А что? Деньги у него по-всякому есть, пусть делится. Походили кругами вокруг его логова и не нашли. Убрались прочь. Он сам выходит к тому, кто в нём нуждается и готов заплатить. Я вот в девяностом, когда ещё не обнищал вконец, отправился к нему за настойкой для мамки. Заблудился. Глядь, а он передо мной стоит. Белый весь, как смертушка. Пошли мы к нему. Купил у него чекушку настойки. А вывел он меня за ворота - и двор с избой пропали.

Мара засмеялась:

- Чудеса какие-то... На сказку похоже.

- Сказка или нет, но только Кощей может что-то знать, - заявил Пётр и поплёлся на свой сеновал.

— Скажи, чтобы уезжала оттуда! Не место там для беременных!

Слово за слово, Люба вытянула у дежурной тревожные сведения. Живут на окраине только те, кто родился в Ушаковке. Пришлые бегут из-за несчастий. А всё оттого, что там когда-то был громадный овраг, полный трупов. Красные расстреливали белых, белые — красных. Там же казнили заключённых из областной тюрьмы. В двадцатые, когда власть часто менялась, возле оврага даже часовых не ставили. Пропитанный кровью песок засыпал глаза многим: и монашкам из разрушенного монастыря, и разбойному люду, и без вины виноватым, просто подвернувшимся патрулям на улицах. Говорили, что кому-то удавалось выбраться из-под груды тел, слегка присыпанных грунтом. Так родилась легенда о проклятии, павшем на головы карателей. Вроде нашёлся кто-то, раз за разом выбиравшийся из оврага. В него стреляли, но умертвить так и не смогли. А убийцы погибали страшной смертью.

Любу мать воспитала так, что никаким легендам она не верила. Да и народ в Ушаковке хороший, всегда готовый помочь соседям. Но настроение дежурная ей испортила.

Верка ходила на занятия, гордо выпятив живот, весёлая, ухоженная. Надя стала её тенью. Так продолжалось до февраля, пока Верка не перестала посещать лекции. «Она на сохранении», — объяснила всем Надя. Одногруппники два раза через неё отправили Верке передачи.

И только Любе почему-то стало тревожно. Ей снилась взбалмошная гулёна в рубашке, обтянувшей живот. Она протягивала ладони, как будто ждала и не могла дождаться, что кто-то по-дружески подаст ей руку — «мы теперь нерушимый треугольник». А ещё не забывались слова дежурной про Ушаковку.

Люба не могла не думать, почему Надя пригласила её к себе в самый сложный момент. Пожалела? Заскучала одна? Так о ней заботилась, пока… Пока Любка не сообщила ей о том, что случайной беременности не будет! И тут же стала безразличной. А потом Верка… Наде нужен ребёнок? Не для того же, чтобы растить его возле ящиков с кладбищенской землёй…

Однажды Любе стало плохо от неотвязных дум, и она позвонила Верке. «Вне доступа». Набрала Надю — то же самое. Верка-то на седьмом месяце… Наверное, что-то случилось. Люба вызвала такси до Ушаковки. Ключи неё имелись, она просто забыла их вернуть. Если девчонок не окажется дома, нужно будет обзванивать родильные дома и больницы. Люба подумала, что лучше бы сделать всё наоборот, но интуиция погнала её в Ушаковку.

Дом на отшибе в апрельских сумерках показался ей спящим из-за закрытых ставней. Или мёртвым…

Люба открыла дверь — тишина. Прошла в свою бывшую комнату. В кровати на боку, уткнувшись лбом в колени, лежала Верка. Она сжимала одеяло в алых пятнах.

— Верочка… — позвала Люба, не в силах подойти ближе.

Верка повернула голову, открыла глаза в чёрных кругах, разомкнула искусанные губы:

— Лю…ба…

— Что случилось? Ты родила?

Верка слабо кивнула головой.

— Где малыш?

Верка сказала медленно, почему-то пытаясь улыбнуться:

— Он… умер… Но Надя… она поможет…

Вот как? Надя всё же заполучила ребёнка. Умер ли он на самом деле? А если и умер, что она сделает с недоношенным плодом? «Надя поможет»… Люба не верила во всякий маразм вроде оживления мёртвых.

Верка счастливо пробормотала:

— Я… ма… ма…

Люба замерла от ужаса: такое несчастье и эта улыбка… улыбка сумасшедшей. Жаркой волной к сердцу подкатил гнев. Люба прикрикнула на Верку:

— Почему рожала не в больнице? Ты сейчас на мертвеца похожа. Я вызову скорую!

— Не надо… Надя… всё сделала… — с мутными глазами и счастливой исступлённой гримасой сказала Верка.

Она перекатилась на спину и дрожавшей, вымазанной в крови рукой откинула одеяло.

Люба отшатнулась и попятилась, пока не схватилась за косяк двери.

Веркино нутро было вспорото и забито землёй. Буро-чёрная субстанция ворочалась, поднималась и оседала.

— Мне… не больно… мне хо…рошо… — вымолвила Верка. — Он умер… но я буду хо… хо… ей… мм… ой…

— Идиотка! Твоего ребёнка забрала убийца, маньячка! Она обманула тебя! — заорала Люба и попыталась непослушными пальцами вытащить мобильник.

Он выскользнул и упал на пол и раскололся.

— Не… нне… ма… ма… — попыталась что-то сказать Верка, забеспокоилась и с усилием приподнялась.

Люба бросилась в кухню и вытащила из-за печки топор. Не заглядывая к Верке, стремительно прошла по коридору и распахнула дверь в комнату с ящиками.

Надя стояла к ней спиной и даже не шелохнулась, когда Люба закричала:

— Где ребёнок? Что ты с ним сделала?

Люба обвела глазами помещение. В свете маломощной лампочки она увидела копошение в одном из ящиков. Нечто, напоминающее младенца, всё облепленное комочками земли, вздёргивало тонкими кривыми ножками, закидывало головку, широко открывая розоватый зев. Из него плеснула розоватая струйка, и крохотная фигурка погрузилась в землю.

— Кровь ребёнка чистая и святая, как сама земля, — сказала Надя.

— Ты!.. Чудовище, безжалостная мразь! Маньячка! — закричала Люба. — Убью тебя!

Надя медленно повернулась к ней. Её глаза напоминали две чёрные дыры на иссиня-бледном лице.

— Меня тоже не жалели. Меня убивали. Смотри! — И она рванула блузку на груди.

Пуговицы, как горох, застучали по полу.

— Рубили. Жгли. Стреляли.

Надины ключицы белели продольными шрамами. Вместо грудей топорщились синевато-жёлтые желваки. Плечи, живот в нескольких местах пятнали сморщенные участки кожи — следы пуль.

Надя расстегнула юбку и сказала:

— И матку вырезали, когда мы с монашками-сёстрами не дались насильникам.

Люба отвела взгляд от изувеченного живота.

— Но я собрала землю, пропитанную кровью невинных жертв. И она воззвала к Создателю. И Он воздал виновным. Чтобы земля жила, ей всегда нужна невинная кровь.

— Идиотка… Уродина… Для чего тебе живая земля? — тихо, потому что голос застревал в глотке, спросила Люба, поднимая топор.

— Для мести… — чтоб мир стал чист и невинен, — ответила Надя, сделав шаг к Любе, которая почему-то не смогла двинуться с места.

Топор выпал из её онемевших рук.

Что-то толкнуло Любу под коленки. Она и так еле стояла от увиденного, а тут ещё неожиданный тычок. Люба упала на бок. Подняла голову, но даже звука не смогла издать от ужаса.

Это вползла Верка или то, что от неё осталось, изнутри полусъеденное землёй. Существо подобралось к Наде, уткнулось ей в ноги. «Мне не уцелеть, их двое», — подумала Люба. Но тварь, бывшая когда-то глупой гулящей Веркой, вдруг обхватила Надю и вместе с ней опрокинулась во второй ящик.

Земля в нём зачавкала, забурлила, обволокла мелькающие руки и ноги.

Люба не стала ждать, пока закончится схватка двух чудовищ. Она бросилась прочь. Но стены в коридоре затрещали и перекосились, а дощатый пол встал на дыбы. «Надька умирает. Наконец-то умирает. И больше не потянет смерть из прошлого…» — успела подумать Люба, прежде чем провалилась в дыру между разошедшихся досок.

Сверху что-то тяжко обрушилось, угрожая расплющить Любу, но спасли остатки коридорного настила. Зашевелились блоки фундамента, зацепили подол пальто и потащили к себе — перемолоть, подобно жерновам. Неимоверным усилием Люба расстегнула пуговицы одной рукой, второй прикрывая голову от груды щепы и обломков.

«Справа подпол», — вспомнила она и стала продираться к дощатой стене, надеясь, что она тоже не уцелела и внутри хранилища можно будет хотя бы вдохнуть воздуха, от недостатка которого уже нещадно жгло грудь.

Новый толчок помог ей ввалиться в тесное, заваленное картошкой пространство. Однако снизу из какой-то пропасти хлынула земля пополам с холодной водой. Чтобы не потонуть в грязи, Люба стала толкать крышку люка. Мощнейшая подземная силища воды накрыла с головой, завертела, вырвала люк, выбросила Любу в месиво воды, досок, штукатурки, печных кирпичей и куда-то потащила.

Дальнейшее она не увидела и не почувствовала. Очнулась только от того, что ей растирали щёки и руки, кутали в одеяло. Кто-то переговаривался:

— Трубы прорвало. Грунт-то здесь насыпной, им овраг заваливали. Вот и случился оползень… Дому-то почти сто лет было…

— Повезло девоньке…

— В доме-то кто-нибудь ещё был?..

Голоса ещё что-то пробубнили, затихли и потонули в безмолвной темноте. А вместе с ними и Люба.

Очнулась она в больничной палате.

Чья-то рука в перчатке легонько погладила её по щеке, а женский голос сказал:

— Начнёшь, обязательно начнёшь.

— Что?.. — пересохшими губами спросила Люба.

— Так ты всё твердила: распустить, смотать, начать заново. Вот я и говорю тебе: обязательно начнёшь заново.

Всё казалось просто замечательным до первой «взрослой» вечеринки. Группа собралась в Любиной шестиместной комнате, в которой пока что были заняты только две койки. Все выпили, потом добавили… Появились гости, а на столе — новые бутылки. Закончилось тем, что Любка продрала глаза на другой день почти в полдень, на кровати со сбитыми простынями и в одних носках.

Она сразу поняла, что случилось. Тихонько подвывая, отправилась в туалет и взвизгнула от режущей боли. Как назло, в душе оказалась только холодная вода. Люба, чувствуя себя выпотрошенной селёдкой, кое-как помылась. И всё-таки отправилась на последнюю пару.

Скользнула в аудиторию и прошла на своё место, рядом с соседкой по общаге Веркой. Но стул был занят большой сумкой с учебниками.

— Вера, я уберу твою сумку? — робко спросила Люба.

Соседка даже не посмотрела в её сторону и не ответила.

Люба, как паршивая овца, сунулась было ещё к двум свободным местам. И услышала: «Занято!»

Уселась рядом с Надей, тихоней, прозванной заучкой. Это слово было почти клеймом. Заучка — значит, не своя, променявшая студенческое братство на зубрёжку; существо одинокое, ограниченное и неуважаемое.

Люба вполуха слушала лекцию, почти ничего не понимая; механически водила ручкой в тетради. И чувствовала, как её лицо пылает от жгучего стыда. А потом подкатила обида: ну почему всё так получилось? По сути, её предали все, кто был на вечеринке. Напоили и позволили надругаться над ней. А сами-то каковы? Та же Верка, приехавшая из столицы в провинциальный вуз, то и дело хвалилась своими половыми подвигами. К тому же многие старшекурсники вовсю сожительствовали. Ругались, вновь сходились — и всё это на глазах всей общаги. Её-то вина в чём?

Люба достала платок и зажала рот, чтобы не разреветься в голос.

— Да ты не переживай, — послышался тихий шёпот Нади.

Эта кроха сочувствия заставила Любу взрыдать. На неё обернулись, покосились, хихикнули.

— Уеду домой! — гнусаво прошептала она в платок и утёрлась.

И от этого решения ей стало легче.

Она не пошла в буфет во время перерыва, встала у окна и упёрлась взглядом в нарядные золотые клёны. Такие же росли под окнами её дома… Тут же пришло сообщение от матери: ожидается похолодание, одевайся, доча, потеплее. Не прогуливай занятия, не трать деньги зря, они не с куста взяты, а заработаны тяжким трудом.

Возвращаться домой сразу расхотелось.

Рядом раздался тихий голос Нади:

— Люба, съезжай ты из общаги… У нас с бабулей свой дом в районе Ушаковки. И лишняя комната есть. Далеко, правда, от института. Зато спокойно.

Любка, выросшая в посёлке, сразу представила прелести «своего дома» на окраине города: нужник в огороде, вода в колонке… Ну и плата, само собой. Ей, как безотцовщине, полагались скидки за проживание в общаге. Нет уж, она обойдётся без съёмного жилья.

Надя будто услышала её мысли и сказала:

— Если надумаешь, мы с бабулей будем тебе рады.

Люба за два дня притерпелась к своему положению отверженной, даже стала ходить задрав нос, не замечая общего игнора. И с предательницей Веркой не перемолвилась словом до тех пор, пока она сама первой не обратилась к Любе.

Может, всё обойдётся? А если вдруг возникнут нежелательные последствия — медицина поможет.

Но не обошлось.

Люба вышла из общежитской читалки с учебниками в руках поздно, так как решила своё «падение» в глазах сокурсников перекрыть успехами в учёбе. И не почувствовала, как к ней кто-то подкрался со спины в тёмном узком коридоре. Мужская рука со спины больно ухватила за грудь, другая ущипнула за ягодицу.

— Куда направилась, прелестница? Нам с тобой вон ту-у-уда, в подсобку. Там все удобства, — послышался похабный голос.

Люба бешено крутанулась, вырвалась из облапивших её рук и врезала что есть силы стопкой учебников по чьему-то подбородку.

Перед ней стоял третьекурсник с исторического факультета, жирный, с лоснящейся прыщавой рожей и вечными мокрыми пятнами на рубашке под мышками.

— Ты чего, паскуда? — спросил он, потирая ушибленное место. — Всем можно, а мне нельзя?

— Нельзя!.. — крикнула Люба и задохнулась, не в силах произнести больше ни слова.

— А как же это? — спросил толстяк и достал фотографию из заднего кармана джинсов, над ремнём которых колыхалось студенистое брюхо.

Люба похолодела. В тусклом свете коридорной лампочки некачественная фотка выглядела яркой-яркой.

На кровати лицом в подушку лежала деваха, отклячив пышный зад. И сзади — заросший кучерявыми волосами торс парня. Полураспустившаяся коса — её, Любкина. А парня не узнать, лицо не поместилось в кадр.

— Ну? Отличная реклама? — со злобным ехидством сказал толстяк. — Так что предъявляй свой товар по-хорошему. А насчёт ментовки даже не думай. Ребята подтвердят, что ты дала всему этажу по обоюдному согласию. Все узнают, кто ещё не в курсе. И в твоём Мухосранске тоже.

Плиточный пол ушёл из-под Любиных ног. Она удержалась только из-за жгучей ненависти и ярости, от которой, казалось, задрожал полусумрак коридора.

— А статьи УК РФ? — спросила Люба.

— Тогда вперёд… звезда интернета, — заржал толстяк и обошёл Любу, зашагал себе дальше.

Она сползла по стенке и уселась на холодный пол. Кто-то выключил свет на этаже, и темнота зашевелилась, потянулась к Любе, вызывая в её голове мысли то о яде, подсыпанном в еду обидчикам; то о ноже, который вспарывает волосатый живот, то об огне, охватывающем общагу… или вовсе о верёвке для себя. Люба всё это отмела, понимая: случившегося уже не изменить.

Она поднялась и пошла, еле переставляя ноги.

За поворотом в небольшом холле сидела дежурная за столом с лампой. Похожая на седую мышку тётка вертела в руках спицы с начатым носком. Она сделала Любе замечание:

— Почему после двенадцати не в своей комнате? О приказе проректора не слыхала?

Люба повернула к ней залитое слезами лицо.

Дежурная сверкнула на неё маленькими глазками из-под очков и сказала:

— Сядь-ка сюда. Что-то покажу.

Люба послушно опустилась на стул рядом.

— Вот, видишь, плохая резинка получилась? — Дежурная повертела в руках вязание. — А теперь смотри, что я сделаю.

Она выдернула спицы и моментально распустила рукоделие, смотала нитки в клубок.

— Сейчас начну всё заново, чтобы вышло правильно и красиво. Вот так и ты… начни заново. Мало ли я видывала таких… Почти все ошибаются. А теперь ступай к себе.

Верки в комнате не было. Понятно, шляется по друзьям. И никто её не осудит. Только Любке достался позор и, похоже, новые домогательства. Но она не позволила себе снова разреветься. Стала глядеть в потолок и твердить: распустить, смотать, начать заново. Распустить, смотать, начать… И в конце концов заснула.

Перед первой парой она подошла к Наде и сказала:

— Я всё же съеду из общаги. Сколько возьмёт твоя бабка за комнату?

Надя успокоила: совсем немного. Можно будет питаться в складчину, так выгоднее. Овощи свои, трат будет самая малость. А ещё предложила перевести вещи прямо сейчас, когда соседка на лекции. Меньше будет разговоров.

Люба подняла на Надю недоверчивый взгляд: эта заучка ради неё пропустит лекции?

Надя улыбнулась: именно так! Только сейчас Люба заметила, что она выглядит немного старше, чем сокурсники. И морщинки у глаз, и горькие складки у рта. Не просто худенькая и плоская, а похожая на анорексичку.

В такси Люба осознала свою ошибку: нельзя было соглашаться на переезд, не осмотрев район. Какая же это окраина города? Настоящая деревня. Правда, дом здоровенный, с четырьмя фасадными окнами, одно из которых закрыто ставнями. В огромном дворе помещались сараи, ягодные кусты и несколько плодовых деревьев. Овощные грядки обещали безбедную зимовку.

Комната оказалась уютной, несмотря на низкий потолок. Печка Любу не смутила, даже порадовала: не придётся мёрзнуть осенью и весной, когда в городе отключат отопление.

Только вот с хозяйкой познакомиться не удалось. Надя объяснила, что бабуля очень больна, из своей комнаты не выходит. Люба вызвалась помочь с уходом, но Надя даже руками замахала: старушка посторонних не любит, даже врачей на порог не пускает. А вот подруге своей внучки будет рада. Она очень переживает, что Надя всё время одна.

Люба поначалу удивлялась, что больную не только не видно, но и не слышно, и Надя на ночь скрывалась в её комнате да стирала грязные простыни. А потом привыкла.

Мать приучила Любу к труду, и поэтому деревенское житьё-бытьё нисколько её не напрягло. Вместе с Надей они быстро убрали огород, засыпали в громадный подпол овощи. И времени на занятия оказалось достаточно. Даже проблема с проездом до института решилась: их вызвался подвозить мужчина с соседней улицы. Благодать, одним словом. Но, как ни странно, Любе чего-то не хватало. Может, из-за того, что вечерами на улице было тихо, как на кладбище.

В институте тоже вроде всё наладилось: Верка лезла с обнимашками, ребята общались с Любой так, будто ничего особенного не произошло. Никто её не домогался. Но у неё в душе кровоточила язва. И никакие ежевечерние «распустить, смотать, начать заново» не помогали.

А ещё вызывала беспокойство Надя. Она стала не подругой, а превратилась в Любину тень. Всё время рядом — тихая, незаметная и… неотвязная. Не лезла с разговорами, не мешала, но постоянно наблюдала за Любой. Было в этом что-то неправильное.

Через месяц после переезда Любка впорхнула на кухню, где Надя готовила их любимый завтрак — омлет с ягодами, лёгкая и счастливая: последствий изнасилования не будет! Надя только глянула на неё и опечалилась. Люба заметила, что она, отвернувшись, вытерла слезинку тыльной стороной ладони.

Зато вечером, когда они приготовили задание к семинару, Надя впервые коснулась Любки. Положила свою невесомую, шершавую от бесконечных стирок бабкиных простыней ладонь ей на руку и гневно спросила:

— Ты так и оставишь насильников безнаказанными?

— А что я могу сделать? Напилась до беспамятства. Никого не запомнила. Меня же ещё и осудят… — ответила Люба на вопрос, который разрушил её было восстановившееся равновесие.

Но если честно, она очень удивилась тому, как поменялось отношение Нади к её несчастью: от полного равнодушия к гневу.

— Ты сможешь всё, — твёрдо сказала Надя. — Всё, что захочешь.

— Да?! — взорвалась Любка. — Вот захочу — и четвертую их? Ты в своём уме? Не говори больше со мной об этом.

Надя вдруг стала ласковой и покладистой. Мол, мир и сердечность в отношениях главнее всего. Можно даже чуть-чуть выпить за окончание размолвки. Любу чуть не вывернуло только от упоминания о выпивке, но ей не захотелось обижать Надю. И они пригубили какой-то янтарного цвета настойки с пряным вкусом.

У Любки сразу же всё поплыло перед глазами. Качнулись стены, покривился потолок, а Надя словно раздвоилась.

— Из чего… настойка… — еле выговорила Люба, обратившись к одной Наде.

— Из крови.

— Ка… кой… крови?.. — беззвучно, одними губами, спросила Люба.

— Из крови земли, — ответила вторая Надя, подала ей руку, повела в комнату и уложила в постель.

Люба мотала головой по подушке оттого, что лёгкие шершавые пальцы шарили в её голове, вытягивали что-то, перебирали… А перед глазами представали разгорячённые лица троих её одногруппников с похотливо перекошенными слюнявыми губами.

Утром она проснулась совершенно разбитая, с болью во всём теле, дрожавшими руками. Надя напоила её отваром каких-то трав, и недомогание как рукой сняло.

В институте Любе на шею бросилась Верка — растрёпанная, возбуждённая, с шальными выпученными глазами:

— Ты слышала?! Вот ужас-то какой! Просто поверить не могу!

— Ты о чём, Вера? — Попыталась отстраниться от неё Люба.

— Так Костя же! И Мишка с Ильясом!

— И что с ними? — равнодушно спросила Люба, хотя у неё зашлось сердце от неприятных предчувствий.

— Попали под товарняк! Части тел на полкилометра пути по откосам разметало! — выкрикнула Верка и разразилась рыданиями.

Люба отвела её в туалет умыться, но Верка вцепилась в бывшую соседку намертво:

— Любонька… побудь со мной немного. Я тебе что-то скажу… Только пообещай, что простишь.

Люба предчувствовала, что ничего хорошего сейчас услышит, но ответила:

— Говори. Только быстро, не жуй сопли. Сейчас звонок будет.

— Пообещай простить!

Верка, похоже, была не просто в отчаянии. Её колотила настоящая истерика.

— Вера, я прощаю тебя. Только успокойся, — как механическая кукла, пообещала Люба.

Она чувствовала за спиной свою тень — Надю.

— Это им наказание за то, что сделали тогда с тобой, — проговорила Верка, приблизив распухшее лицо к Любкиному.

— А ты откуда знаешь?

— Я видела… как они по очереди из комнаты выходили… — прошептала Верка и хотела рухнуть перед бывшей соседкой на колени. — Прости, Любочка, прости!

Люба обернулась на Надю и удивилась: она ожидала от неё такого же гнева, как вчера. Но Надя с сочувствием смотрела на истерику Верки.

С этого момента столичная разбитная красотка словно прилипла к Любке и Наде, набивалась в задушевные подруги, ходила за ними хвостиком в институте и даже просилась пожить с ними на окраине города.

Приезжала с проверкой Любина мать, осталась вполне довольной чистеньким, налаженным бытом и на прощанье посоветовала:

— Вы бы почаще гуляли, ходили куда-нибудь, ну хоть на эти ваши танцульки. А то живёте, как монашки.

Люба ушам не поверила: обычно мать её никуда не пускала, только орала постоянно: «Учись, а то пропадёшь в жизни, как я!» И тут такой совет… Но родительница выглядела серьёзной и встревоженной.

После её отъезда что-то изменилось. Надя «отлипла» от Любки, словно подруга стала ей ненужной, лишней в доме. Иногда даже не здоровалась по утрам, могла за целый день не перемолвиться словом. А вечерами скрывалась в комнате бабки.

И тут с Надей случилось несчастье. Она сломала ногу: поскользнулась на первом ледке и упала голенью на поребрик.

Люба отвезла её в травмпункт, где сделали снимок и направили на госпитализацию. Наде требовалась срочная операция. Напрасно Люба уверяла её, что станет ухаживать за бабкой, что всё будет хорошо. Надя в полном отчаянии крепко сжала Любины пальцы и попросила о довольно странном: никогда, ни при каких условиях не заходить в бабкину комнату.

Люба была в шоке: а как же кормление, уборка за лежачей? Простыни… бесконечные простыни, которые Надя кипятила в сарае в огромном баке.

Надя, не отпуская Любкину руку, повторила:

— Не заходи!

— Почему, Наденька?

— Не беспокойся… Она не ест… уже давно не ест. Такая болезнь. А вот если зайдёшь к ней — умрёт. Пообещай мне!

Люба решила, что у Нади от боли помутился разум, но дала обещание. Кто их знает, эти старческие болезни…

Дом без Нади изменился. Сначала Люба не обратила внимание на потерявшие цвет обои, отслоившуюся краску, расшатанную мебель. А потом разруха стала проявляться всё сильнее с каждым часом. Однажды ночью в Надиной комнате раздался страшный грохот. Люба понеслась туда с мыслью: лезут воры!

Однако всего лишь вместе с частью стены обвалился громадный навесной шкаф. Люба поглядела на куски дранки и толкнула стену. Она пошатнулась. Дом явно рассыпался. Нужно срочно съезжать. Только вот куда? Да ещё и бабка, безмолвно лежавшая в запертой комнате, словно неживая…

Неживая?.. Люба слышала о таких случаях, когда люди годами жили в квартирах с мёртвыми родственниками. Одна китаянка даже спала в одной постели с покойным супругом.

И тут взгляд упал на раскрывшиеся дверцы шкафа. Люба присела и стала ворошить груды документов. Паспорта, трудовые книжки, зачётки… Со всех фотографий на неё глядела Надя. Такая же, как сейчас — лет двадцати-двадцати трёх, не более.

Люба тихонько вышла из комнаты, прикрыла дверь и оперлась на стену. Во рту пересохло, сердце зачастило так, что стало трудно дышать. Вернуться к себе, скоротать ночь, а потом бежать без оглядки? Можно и в полицию обратиться… А вдруг на неё что-то нашло, как в тот раз, когда они с Надей выпили настойки? Может, следует испытать свой рассудок на прочность и войти в комнату бабки? Найти ещё один весомый повод обратиться в полицию…

Люба двинулась по коридору к комнате, в которой никогда не бывала, из которой не доносилось ни звука. И где, скорее всего, находились останки Надиной бабки.

Толчки крови отдавались в ушах, руки-ноги дрожали, разум вопил: «Не смей! Вернись!» Но какая-то сила влекла Любу в запретную комнату.

Люба тихонько толкнула дверь… Она отворилась. Позабыв дышать, Люба заглянула…

Никого!.. Ни трупа, ни даже кровати. Просто два длинных ящика на полу, прикрытых простынями с бурыми пятнами. Значит, Надя ей врала. Всё время врала. Странная женщина без возраста, которая начала работать в госпиталях ещё в тридцать седьмом году прошлого века, потом — в домах малютки. А в нынешнем вдруг стала студенткой.

Зачем ей нужна была Люба? Почему Надя постоянно следила за ней?

Люба подошла к ящику, сдёрнула простыню. Просто земля — влажная, с жирным блеском, запахом пашни и дождя. Люба сунула в неё руку, сжала землю в комок, отряхнула пальцы. Её пронзило ощущение, будто залезла в муравейник и была покусана тысячами маленьких жвал. На руке остался бурый след.

На все вопросы могла ответить только Надя. Наверное, не стоит сейчас бежать отсюда, бросать человека, который помог ей в трудную минуту. Вот завтра Люба пойдёт к ней в больницу и потребует объяснений.

Она провалялась без сна остаток ночи. А утром пропустила лекции, поехала к Наде.

Подруга (подруга ли?) чувствовала себя хорошо и уже встала на костыли. Люба промолчала о ночных открытиях, потому что поняла: Надя уже всё знала. Она только попросила:

— Побудешь в доме до моего возвращения?

И Люба кивнула с ощущением какой-то своей вины.

Странное дело: чем скорее выздоравливала Надя, тем быстрее восстанавливался дом. Уже на следующий день, когда Люба вошла в её комнату, чтобы замести мусор и положить документы в шкаф, всё приобрело прежний облик. И обои стали новыми, и мебель не шаталась, и вездесущие трещины исчезли. Дом тоже выздоравливал. Это только утвердило решение как можно скорее отсюда съехать.

А тут ещё Верка навесила на Любину шею свои проблемы. Подурнела, растолстела, перестала ухаживать за собой. Зазвала в кафешку и стала плакаться:

— Меня сюда родители сослали… чтобы не позорила их. Оплатили учёбу и сказали: живи как хочешь, только подальше от них.

Люба молча слушала, думая о своём.

— Ты ж знаешь, я погулять люблю. Прямо не могу без этого, ну ты понимаешь… Меня первый раз в пятнадцать чистили. Потом ещё два раза. А у меня резус отрицательный, матка седловидная… ещё и осложнения от болезней. Короче, залетела я, Любочка, — призналась Верка.

— Иди на аборт. — Люба равнодушно пожала плечами.

— Так у меня ж потом детей не будет, — всплакнула Верка.

— А они тебе нужны?

— С ребёнком меня родители примут, — неожиданно заявила Верка. — Уеду отсюда в Москву.

— Ну так поезжай.

— Нет, сначала родить нужно. А то подумают, что обманываю… как всегда это делала. Можно я у вас поживу? В общаге шум, вонь, никакого покою. — Верка подняла на Любу просящий взгляд.

— У тебя денег полно. Сними квартиру, — ответила Люба.

— Я с вами хочу. Чтобы всё хорошо было. Вы ж ведьмы — ты и Надька.

Любка откинулась на спинку стула и сказала:

— Дурочка ты, Вера. Ну какие ж мы ведьмы?

— А насильников-то своих ты наказала! Про них никто не знал, кроме меня.

Люба пристально на неё посмотрела и сказала:

— Господи, Вера, я и не подозревала, что на свете есть такие глупышки. Ну рассуди: ребята пьянствовали, куролесили, насильничали… Они сами приближали свою участь — однажды попасть в переделку, из которой не выбраться. Совпадение это, просто совпадение. И ничего более. — Помолчала, а потом добавила: — Хочешь, так перебирайся на моё место в Надином доме. Я спрошу у неё.

Верка обрадовалась и полезла целоваться. Люба отстранилась из-за странного отвращения напополам с чувством вины перед дурочкой.

Надя готовилась к выписке и смотрела на Любу как на досадную помеху. Зато от души порадовалась, что у неё останется жить Верка. Может, у бывшей подруги такой характер — ценить только того, кому требуется помощь? И всё же Люба пошла на серьёзный разговор.

Они сидели в холле: Люба на диване, Надя — на высоком жёстком стуле. Вокруг сновали санитарки, ковыляли на костылях выздоравливающие, родственники возили на креслах с колёсиками больных.

— Надя, а почему у тебя столько документов? — спросила Люба.

— По той простой причине, что я храню их как память о прабабке, бабуле, маме, тётушках, — спокойно ответила Надя. — Традиция у нас такая — одно имя на всех. Ну и фамилия тоже. В моём роду не выходят замуж. И мы почему-то похожи. Порода такая…

— А земля в ящиках?

— Она с их могил, — вздохнула Надя. — Понимаю, это ненормально. Но мне так легче жить… Стыжусь, прячу свой секрет… Нуждаюсь в близком человеке, хочу быть, как все. Но справиться с собой не могу.

Люба пропустила предпоследний вопрос: почему земля оставляет бурые мажущиеся следы? Ей стало жалко Надю. Не зря же говорят, что нет полностью психически здоровых людей, есть только необследованные.

А вот последний задала:

— Что-то не так с домом. То всё ломается, то восстанавливается. Почему?

Надя пожала плечами:

— Не знаю, не замечала. Может, дело в тебе? Вспомни физиологию. Бывают сны, которые воспринимаются реальностью.

Люба перевезла Верку к Наде. Дурочка схватила их за руки и сказала:

— Девчонки, а ведь мы теперь нерушимый треугольник: Вера, Надежда, Любовь!

Ифе что-то прошептал на ухо невеже-жрецу, которого своеобразно почитал, ибо всю жизнь нуждался в поддержке старшего мужчины. Почитал, но следил за толстяком и по возможности исправлял его назначения. Жрец тоже стоял на краю земного света и подземного мира из-за невоздержанности в еде и тайного пристрастия к вину, поэтому доверял ученику и охотно обращался к нему сам.

Но сейчас он заупрямился: в желудке нарастало жжение, которое можно заглушить приёмом обильной жирной пищи, затылок ломило, перед глазами стоял туман.

- Пустяки, - сказал он, пробормотал ритуальные молитвы и засеменил за наместником к пруду, на берегу которого был раскинут шатёр.

Служанки уже несли туда блюда и кувшины.

Ифе обвёл взглядом женщин, которые ухаживали за совсем юной девушкой. Кому бы из них сказать правильное назначение? Мать больной, пожалуй, точь-в-точь его Нефтида, не годится. Подобострастная горбунья, то и дело что-то шептавшее ей на ухо, тоже не подходит - уж слишком зависима от госпожи.

А вот почти ровесница, служанка с добрым участливым взглядом, поможет больной. Только она поправила деревянный подголовник, чтобы Айтесеб было удобнее, и вытерла ей струйку зловонной слюны, совсем не брезгуя.

Ифе жестом отозвал её в сторону и сказал:

- Я вижу синеватую опухоль на шее. Не гуляла ли госпожа недавно в саду?

- Нет, целитель, мы всю неделю готовились к паломничеству к гробницам, хотели провести там целую декаду. Так захотелось господину наместнику, - ответила служанка.

- Странно. Опухоль напоминает укус паука, который водится на ветках плодовых деревьев. Я видел у нескольких человек такие, и все эти люди умерли, - сказал Ифе и испытующе глянул на служанку.

Хороша собой, чистоплотна, неплохо одета. И... уж не брюхата ли?

- Тётка госпожи прислала ей фрукты из своего сада, - ответила служанка и сжала руки, чтобы не дрожали.

- Вы их, конечно, обработали перед подачей на стол? - Ифе устремил пронзительный взгляд на служанку.

Она вспыхнула и ответила:

- Да, господин. Сложили в корзину и отнесли в покои госпоже. Она с детства хорошо засыпала при запахе фруктов. А цветы не переносила.

Ифе вспомнил кое-что из своего детства и нагнулся к служанке, чтобы желчно сказать:

- Паука можно было принести и посадить на обработанные фрукты, так ведь?

Из глаз девушки хлынули слёзы.

В голове Ифе сложилась картина случившегося.

Наместник, сущая развалина, всё же обрюхатил служанку - госпожа-то, точь-в-точь Нефтида, наверное, не пожелала видеть наложницу в доме. А может, отцом ребёнка был кто-то другой. В любом случае престарелый господин обрадовался наследнику. Но имелась старшая дочь. Смогла бы она разделить отцовскую любовь с ребёнком той, что ей прислуживала?

И вот все недоразумения решил маленький, но весьма ядовитый паучок, посаженный в корзину с фруктами... А старшая госпожа, поди, уже надоела так, что глаза бы её не видели. Уж её-то смерть точно не будут расследовать.

Тогда Ифе решил вырвать у служанки правду.

- А ты знаешь, что эти пауки чувствуют друг друга на расстоянии? - спросил он, лукавя от души - так хотелось уличить мерзавку и назначить девушке правильное лечение, уж с укусами пауков и насекомых Ифе разбирался лучше всех. - И если здесь побывал один, то скоро будут и другие? И каждый из вас окажется в опасности?

Служанка стала всхлипывать так громко, что на неё обернулись жена наместника и горбунья.

- Есть средства их отвадить, - вкрадчиво продолжил Ифе. - Говори правду, и я вам помогу. Но можно сообщить всё господину наместнику...

- Укусил паук... - вымолвила служанка. - Дом чист. Молю вас!.. Спасите мою госпожу...

И девушка зашлась в рыданьях.

Хозяйка дома быстро подошла к ним и, вскинув голову, сказала:

- Если эта мерзавка в чём-то виновна, если она недосмотрела за моей дорогой Айтесеб, то она получит своё. Что вы хотите узнать у неё?

- Госпожа, вашу дочь укусил паук, один из самых ядовитых. По её словам - Ифе кивнул на служанку - это произошло не в доме. Я не могу терять время на расспросы, нужно вызволять Айтесеб, которая уже села в лодку и приготовилась начать свой путь в царство мёртвых. Вы уж сами добейтесь правды.

Хозяйка сделала знак горбунье, которая тотчас выбежала за дверь и вернулась со слугой и двумя рабами. Они подхватили рыдавшую служанку и увели.

Ифе, не дожидаясь жреца, начал молиться. Он в пылу искреннего обращения к Сехмет уже видел, как очертания покоев больной заволакивает мгла, как перед ним вырастает величественный и ужасный силуэт богини, как она простирает длань над постелью...

Сердце Ифе зашлось в священном трепете, его голова закинулась, кулаки сжались, и он пал на колени в ожидании приговора.

- Моё! - в ушах раздался голос, подобный обвалу камней, из которых построен дом.

Ифе ещё трясся в экстазе. Но мысли понеслись, словно колесница, которую влечёт за собой необузданный жеребец:

- Как? Айтесеб не суждено жить? Почему? Она так молода... Это несправедливо!

Богиня ушла из сознания Ифе, но не оставила прежней решимости и ясности - что делать, какие порошки составить, чем поить больную. Он и сам знал, что выход один - постоянно вливать жидкость, которая хоть как-то смогла бы разбавить яд. А ещё лучше - сделать разрез на животе и посыпать солью, полученной из камней, которые можно найти среди донных отложений Нила. Такая соль у него была. Он купил её за большие деньги. Но разрез... Для этого у Ифе не было ни навыков, ни разрешения совета жрецов. Чтобы его получить, требовалось подать прошение, но не ученику, а самому жрецу Яхье. Пока он раскачается...

Выход один - сделать всё возможное, чтобы дыхание и ток крови поддерживались, и отправиться в царство Сехмет, чтобы самолично выпросить жизнь для девушки.

Это было неслыханно, рискованно и могло закончиться смертью не только Ифе. С богиней Сехмет шутки плохи. Наслать болезнь на целую провинцию, от которой люди будут сгорать от жара и трястись, как бесноватые, для неё ничего не стоит. Можно вспомнить, к примеру, нашествие на его родной Тавис хвори, заставляющей людей извергать из себя пищу и всю воду. Ифе до сих пор помнит тела людей, которые не успевали хоронить, - высохшие, с запавшими глазами. Жрецы всего Та-Кемет несколько декад молились Сехмет, чтобы она смягчилась и позволила целителям выполнить свою работу.

И почему он должен так радеть за эту Айтесеб?

Свистящий звук отвлёк Ифе от дум.

Это вздохнула больная.

Она широко открыла не видевшие света глаза. Айтесеб сейчас, возможно, созерцала дороги мёртвых. Очень скоро её путь закончится судилищем...

- Где ты?.. Где моя верная Нуфрет? - просипела она.

Девушка, наверное, звала служанку.

- Когда тебя укусил паук? - спросил Ифе. - Может, кто-то виноват в этом?

Айтесеб сморщилась от звуков его голоса, но ответила:

- Горбунья... она принесла... шкатулку... я открыла...

Ифе быстрым взглядом окинул покои. На одной из резных полок он увидел дивную шкатулку, величиной в ладонь, отделанную перламутром. Как раз такую, в какой девушке из знатного и богатого дома удобно хранить драгоценности.

- Паук? Где паук? - выкрикнул Ифе, позабыв, что только что сам придумал байку о пауках, которые разыскивают друг друга.

- Его Нуфрет убила... когда укусил... - откликнулась Айтесеб.

- Она говорит всякую чушь от болезни, - заявила её мать.

Ифе совсем забыл о ней, между тем женщина встала у него за спиной. Ифе почувствовал её дыхание, запах её притираний засвербел у него в носу, а ещё он поймал движение какого-то предмета, который хозяйка достала из своих одеяний.

"Она может резануть ножом по жиле на шее. Или ткнуть в бок. В спину не хватит сил, чтобы убить. С этим пауком дело серьёзное", - подумал Ифе.

- Да, это всё от болезни, - тихо, но стараясь, чтобы голос не задрожал, ответил Ифе. - Не разобрать ничего толком. Её служанка что-то должна знать. А нам никогда не доведётся... Скоро больная перестанет дышать от опухоли на шее. Её молодая жизнь прервётся.

Хозяйка дома отошла от Ифе, и его кожа засочилась потом. Правильно говорила старая рабыня в доме его матери: бояться нужно живых, а не теней. Но опасны и те, и другие, если человек открыт для них.

Он понимал, что горбунья только по приказу госпожи осмелилась бы на такое убийство. Да и шкатулка явно ей не по карману. Значит, девушка приходится жене наместника падчерицей. И снова вопрос в наследовании дома и земель.

Ифе оглянулся: он остался с больной наедине. Теперь можно расспросить её без помех. Если удастся, конечно. Но уж очень необычное место укуса - шея. Понятно, если бы тварь напала на руку...

- Их было много внутри... Я закричала... бросила шкатулку... Нуфрет их растоптала... Горбунья сказала: а что это на твоих... накладных волосах... И он укусил... - не дожидаясь вопроса, прошептала Айтесеб.

Ну это уж слишком! Самой рисковать быть укушенной, чтобы исполнить злую волю хозяйки! Ифе решил пойти и рассказать обо всём наместнику.

А пока он использовал все имевшиеся у него снадобья, чтобы помочь девушке. Эх, если бы их позвали вовремя... Скольких бы можно было спасти, если бы люди сделали такую малость - призвали целителей вовремя! Ифе отправился к наместнику и жрецу, которые всё же засиделись в беседке.

Точнее сказать - залежались. Два толстяка развалились на подушках и храпели так, что колыхались веточки цветистого растения и полотно навеса.

Это, конечно, был легчайший ветерок, но внутри Ифе всё содрогалось от возмущения. Уж кто-кто, а номарх целой провинции мог бы обеспечить порядок в своём доме.

Сначала пришлось ждать, пока обжоры изволят проснуться. Ифе еле дождался. Потом пришлось их будить. Потом ждать носилки для жреца. Потом последовал прощальный ритуал с поеданием куропаток с пореем и сельдереем. Наконец последние капли вина упали в кубки.

И только под вечер Ифе и жрец отправились домой. Во дворе Ифе увидел на земле два тела, прикрытых холстинами. Номарх прошёл мимо них, махнув рукой.

Остался один свидетель признаний девушки - сам Ифе. Ему стало ещё страшнее, будто кинжал госпожи уже коснулся незащищённой шеи.

Он знал, как болезнь будет забирать у девушки её тело: сначала откажут руки и ноги - на деле уже отказали; затем кровь станет тёмной и вязкой, на коже проступят безобразные чёрно-багровые пятна; затем опухоль раздуется до таких размеров, что воздух перестанет проходить в горло. И больная будет медленно задыхаться. Мучения её будут ужасны. Уже завтра, наверное, он не сможет влить ей в рот через тростинку ни капли воды. Ещё день - и её мачеха может торжествовать.

Впервые в жизни Ифе хотелось устроить мир по-своему, где молоденькие девушки не будут умирать по прихоти жадных, охочих до чужих состояний женщин, где они будут выходить замуж и рожать здоровых ребятишек на благо Та-Кемет. Но ведь тогда не должно быть наложниц, которых отдали развратникам их родичи и к которым не пригласили жреца во время родов. И мальчишки, убившего ребёнка из-за жажды другого убийства, быть не должно.

Получается, Ифе не должно быть в правильном мире?

А где его место?

И тут перед Ифе предстала резьба на саркофаге. Каким волкам он отдал свою душу?

Ведь это он столкнул рабыню с галереи.

Тогда он уединился там, потому что отец разорался не в меру. Он кричал, что Ифе отрезанный пенис осла, никому не нужное отродье шлюхи и мерзкого демона, раз не может запомнить всё сказанное учителем.

Ифе горько молчал, а потом возразил:

- Отец, у меня сильно болела голова. Мне кажется, это Бакари мстит за убийство.

- Я тебе не отец! - взвизгнул Нусепт. - Твой отец может только прятаться в гнилой матке Нефтиды!

В это-то время на галерее появилась чернокожая рабыня. Она робко спросила:

- Ифе, мальчик мой золотой, ты с кем это разговариваешь?

И поражённо отшатнулась, увидев, что он один.

Ифе навсегда запомнил её, освещённую светильниками из покоев дома.

Он не мог допустить, чтобы рабыня узнала, где сейчас на самом деле Нусепт. Нельзя. Запрещено живым. Если она обмолвится хоть словом, Нефтида пригласит жрецов и они изгонят его отца и с земли. Ведь это плохо, если человеку нет места ни на том, ни на этом свете? Кто-то должен его защитить? А кому это сделать, как не Ифе?

А потом началось непонятное.

Он сказал:

- Подойди сюда. Я что-то покажу тебе...

Ифе знал, что рабыня не поверила ему. Он знал, что она увидела только его на галерее и поняла, откуда доносятся ругательства. Но всё-таки из любви и верности подошла к ребёнку, которого опекала.

И Ифе вдруг руками, ставшими крепче железа, толкнул рабыню на перила. Хрупкие деревяшки хрустнули, и дородная рабыня свалилась вниз.

Ифе, у которого были очень сильны способности к предчувствиям, которые помогали ему в работе, знал: она всё ещё жива. И будет жить, если кто-то ей окажет помощь именно сейчас. Но не спустился и не подал голоса.

Промолчала и рабыня. Но всё-таки дождалась его. Предупредила. Пожалела, что не передала ему ничего. Но это не так. Передала то, что заставит его рискнуть собой и побороться за жизнь бедняжки Айтесеб.

Ифе принёс богатые жертвы Анубису, богу бальзамирования, чтобы он не оскорбился его замыслом. Потом излил своей крови на алтарь Акера, который охранял умерших, ведал сегодняшним и завтрашними днями. Не пожалел для этого алой, бьющей фонтаном жизненной силы.

И бог, которого и не особо почитали, принял подношение. Он дал Ифе, безжалостно коловшего себя кинжалом, возможность скользнуть за Айсетеб.

Она предстала ему почти такой же, как при жизни: очень красивой, бесконечно доброй и даже весёлой.

Айтесеб ужаснулась ранам Ифе, сбросила одеяние и накинула на окровавленные одежды. Он почувствовал, как горячие струи остановили свой бег.

- Так не бывает! - воскликнул Ифе.

- Бывает, просто ты никогда не видел! - рассмеялась Айтесеб.

Она ничуть не застыдилась своей наготы. Это тоже было странным. В путешествиях Ифе видел на больших иноземных кораблях статуи. Они были красивыми, как и Айтесеб. И её девственное лоно, гладкое, без единого волоска снизу, как и положено египтянке, очень походило на животы тех статуй. Только такое лоно способно выносить и произвести на свет чистого от грехов и чужих голосов человека.

- Айтесеб, вернись назад, в дом отца, - попросил Ифе.

- Не хочу, - откликнулась девушка. - Здесь мне вскоре вынут сердце, взвесят его и отправят на поля Иалу, где вечно живут все праведники. Там я встречусь с моей дорогой Нуфрет. У неё не будет синего следа от удавки на шее. И нас никто больше не разлучит.

- Айтесеб, на поля Иалу ты должна попасть позже. Там ты найдёшь только тех, кого знала при жизни на земле. Не будет возлюбленного. Не будет милых детей. Не будет страны Та-Кемет, которой ты очень нужна там, наверху, - отчего-то скороговоркой сказал Ифе, помощник жреца Яхья, сын Нусепта.

Девушка не успела ещё раз отказаться, как Ифе швырнул ей в лицо соли из целебного камня, которую он прятал в своих промокших от крови одеждах.

Айтесеб с улыбкой отстранилась - здесь не принято сердиться.

Но тут же силуэт её растаял.

- А я останусь вместо тебя, - сказал Ифе.

Но чёрное небо страны мёртвых упало на него, спеленало, скрутило и швырнуло так, что Ифе услышал, как хрупнуло плечо.

Очнулся он возле алтаря Акера.

Глянул на раны - они были покрыты багровой коркой и не кровили.

Видимо, у Айтесеб было лучше лекарство во всех мирах - её искреннее участие ко всем людям.

Что значит его возвращение на землю? Замысел не удался? Или... ему дозволено исправить ошибки, которые он совершил, поддавшись голосу звероликого?

И как был в засохшей крови, испачканный прахом дорог и святилищ, Ифе зашагал к дому номарха. Путь будет долгий. Но ведь он найдёт Айтесеб исцелённой? Не может не найти... Иначе нельзя.