Распустить, смотать, начать заново⁠⁠

Часть вторая

Надя засияла так, что исчезла её постоянная бледность, а Люба подумала, что Верка даст бывшей подруге больше, чем она смогла дать ей сама.

Мать почему-то одобрила возвращение дочери в общежитие, написала, что ждёт её на Новый год, пообещала сюрпризы. И перестала писать бесконечные сообщения.

В общаге появились новые «паршивые овцы», лохи и отверженные. Любина беда канула в омут весёлого разгильдяйства, кратковременных интрижек и тупого преследования «инаких». Но она не была уверена, что ей удалось «распустить, смотать, начать заново».

Однажды она вновь встретилась с седой мышкой-дежурной. Тётка её узнала, кивнула, мол, подойди и присядь. Расспросила, где была, как сейчас ей живётся. Дежурная обеспокоилась, узнав, что Люба ранее нашла временное пристанище в районе Ушаковки, и порадовалась её возвращению. Зато, когда услышала, что там живёт Верка, сердито хлопнула вязанием о стол так, что зазвенели спицы.

— Скажи, чтобы уезжала оттуда! Не место там для беременных!

Слово за слово, Люба вытянула у дежурной тревожные сведения. Живут на окраине только те, кто родился в Ушаковке. Пришлые бегут из-за несчастий. А всё оттого, что там когда-то был громадный овраг, полный трупов. Красные расстреливали белых, белые — красных. Там же казнили заключённых из областной тюрьмы. В двадцатые, когда власть часто менялась, возле оврага даже часовых не ставили. Пропитанный кровью песок засыпал глаза многим: и монашкам из разрушенного монастыря, и разбойному люду, и без вины виноватым, просто подвернувшимся патрулям на улицах. Говорили, что кому-то удавалось выбраться из-под груды тел, слегка присыпанных грунтом. Так родилась легенда о проклятии, павшем на головы карателей. Вроде нашёлся кто-то, раз за разом выбиравшийся из оврага. В него стреляли, но умертвить так и не смогли. А убийцы погибали страшной смертью.

Любу мать воспитала так, что никаким легендам она не верила. Да и народ в Ушаковке хороший, всегда готовый помочь соседям. Но настроение дежурная ей испортила.

Верка ходила на занятия, гордо выпятив живот, весёлая, ухоженная. Надя стала её тенью. Так продолжалось до февраля, пока Верка не перестала посещать лекции. «Она на сохранении», — объяснила всем Надя. Одногруппники два раза через неё отправили Верке передачи.

И только Любе почему-то стало тревожно. Ей снилась взбалмошная гулёна в рубашке, обтянувшей живот. Она протягивала ладони, как будто ждала и не могла дождаться, что кто-то по-дружески подаст ей руку — «мы теперь нерушимый треугольник». А ещё не забывались слова дежурной про Ушаковку.

Люба не могла не думать, почему Надя пригласила её к себе в самый сложный момент. Пожалела? Заскучала одна? Так о ней заботилась, пока… Пока Любка не сообщила ей о том, что случайной беременности не будет! И тут же стала безразличной. А потом Верка… Наде нужен ребёнок? Не для того же, чтобы растить его возле ящиков с кладбищенской землёй…

Однажды Любе стало плохо от неотвязных дум, и она позвонила Верке. «Вне доступа». Набрала Надю — то же самое. Верка-то на седьмом месяце… Наверное, что-то случилось. Люба вызвала такси до Ушаковки. Ключи неё имелись, она просто забыла их вернуть. Если девчонок не окажется дома, нужно будет обзванивать родильные дома и больницы. Люба подумала, что лучше бы сделать всё наоборот, но интуиция погнала её в Ушаковку.

Дом на отшибе в апрельских сумерках показался ей спящим из-за закрытых ставней. Или мёртвым…

Люба открыла дверь — тишина. Прошла в свою бывшую комнату. В кровати на боку, уткнувшись лбом в колени, лежала Верка. Она сжимала одеяло в алых пятнах.

— Верочка… — позвала Люба, не в силах подойти ближе.

Верка повернула голову, открыла глаза в чёрных кругах, разомкнула искусанные губы:

— Лю…ба…

— Что случилось? Ты родила?

Верка слабо кивнула головой.

— Где малыш?

Верка сказала медленно, почему-то пытаясь улыбнуться:

— Он… умер… Но Надя… она поможет…

Вот как? Надя всё же заполучила ребёнка. Умер ли он на самом деле? А если и умер, что она сделает с недоношенным плодом? «Надя поможет»… Люба не верила во всякий маразм вроде оживления мёртвых.

Верка счастливо пробормотала:

— Я… ма… ма…

Люба замерла от ужаса: такое несчастье и эта улыбка… улыбка сумасшедшей. Жаркой волной к сердцу подкатил гнев. Люба прикрикнула на Верку:

— Почему рожала не в больнице? Ты сейчас на мертвеца похожа. Я вызову скорую!

— Не надо… Надя… всё сделала… — с мутными глазами и счастливой исступлённой гримасой сказала Верка.

Она перекатилась на спину и дрожавшей, вымазанной в крови рукой откинула одеяло.

Люба отшатнулась и попятилась, пока не схватилась за косяк двери.

Веркино нутро было вспорото и забито землёй. Буро-чёрная субстанция ворочалась, поднималась и оседала.

— Мне… не больно… мне хо…рошо… — вымолвила Верка. — Он умер… но я буду хо… хо… ей… мм… ой…

— Идиотка! Твоего ребёнка забрала убийца, маньячка! Она обманула тебя! — заорала Люба и попыталась непослушными пальцами вытащить мобильник.

Он выскользнул и упал на пол и раскололся.

— Не… нне… ма… ма… — попыталась что-то сказать Верка, забеспокоилась и с усилием приподнялась.

Люба бросилась в кухню и вытащила из-за печки топор. Не заглядывая к Верке, стремительно прошла по коридору и распахнула дверь в комнату с ящиками.

Надя стояла к ней спиной и даже не шелохнулась, когда Люба закричала:

— Где ребёнок? Что ты с ним сделала?

Люба обвела глазами помещение. В свете маломощной лампочки она увидела копошение в одном из ящиков. Нечто, напоминающее младенца, всё облепленное комочками земли, вздёргивало тонкими кривыми ножками, закидывало головку, широко открывая розоватый зев. Из него плеснула розоватая струйка, и крохотная фигурка погрузилась в землю.

— Кровь ребёнка чистая и святая, как сама земля, — сказала Надя.

— Ты!.. Чудовище, безжалостная мразь! Маньячка! — закричала Люба. — Убью тебя!

Надя медленно повернулась к ней. Её глаза напоминали две чёрные дыры на иссиня-бледном лице.

— Меня тоже не жалели. Меня убивали. Смотри! — И она рванула блузку на груди.

Пуговицы, как горох, застучали по полу.

— Рубили. Жгли. Стреляли.

Надины ключицы белели продольными шрамами. Вместо грудей топорщились синевато-жёлтые желваки. Плечи, живот в нескольких местах пятнали сморщенные участки кожи — следы пуль.

Надя расстегнула юбку и сказала:

— И матку вырезали, когда мы с монашками-сёстрами не дались насильникам.

Люба отвела взгляд от изувеченного живота.

— Но я собрала землю, пропитанную кровью невинных жертв. И она воззвала к Создателю. И Он воздал виновным. Чтобы земля жила, ей всегда нужна невинная кровь.

— Идиотка… Уродина… Для чего тебе живая земля? — тихо, потому что голос застревал в глотке, спросила Люба, поднимая топор.

— Для мести… — чтоб мир стал чист и невинен, — ответила Надя, сделав шаг к Любе, которая почему-то не смогла двинуться с места.

Топор выпал из её онемевших рук.

Что-то толкнуло Любу под коленки. Она и так еле стояла от увиденного, а тут ещё неожиданный тычок. Люба упала на бок. Подняла голову, но даже звука не смогла издать от ужаса.

Это вползла Верка или то, что от неё осталось, изнутри полусъеденное землёй. Существо подобралось к Наде, уткнулось ей в ноги. «Мне не уцелеть, их двое», — подумала Люба. Но тварь, бывшая когда-то глупой гулящей Веркой, вдруг обхватила Надю и вместе с ней опрокинулась во второй ящик.

Земля в нём зачавкала, забурлила, обволокла мелькающие руки и ноги.

Люба не стала ждать, пока закончится схватка двух чудовищ. Она бросилась прочь. Но стены в коридоре затрещали и перекосились, а дощатый пол встал на дыбы. «Надька умирает. Наконец-то умирает. И больше не потянет смерть из прошлого…» — успела подумать Люба, прежде чем провалилась в дыру между разошедшихся досок.

Сверху что-то тяжко обрушилось, угрожая расплющить Любу, но спасли остатки коридорного настила. Зашевелились блоки фундамента, зацепили подол пальто и потащили к себе — перемолоть, подобно жерновам. Неимоверным усилием Люба расстегнула пуговицы одной рукой, второй прикрывая голову от груды щепы и обломков.

«Справа подпол», — вспомнила она и стала продираться к дощатой стене, надеясь, что она тоже не уцелела и внутри хранилища можно будет хотя бы вдохнуть воздуха, от недостатка которого уже нещадно жгло грудь.

Новый толчок помог ей ввалиться в тесное, заваленное картошкой пространство. Однако снизу из какой-то пропасти хлынула земля пополам с холодной водой. Чтобы не потонуть в грязи, Люба стала толкать крышку люка. Мощнейшая подземная силища воды накрыла с головой, завертела, вырвала люк, выбросила Любу в месиво воды, досок, штукатурки, печных кирпичей и куда-то потащила.

Дальнейшее она не увидела и не почувствовала. Очнулась только от того, что ей растирали щёки и руки, кутали в одеяло. Кто-то переговаривался:

— Трубы прорвало. Грунт-то здесь насыпной, им овраг заваливали. Вот и случился оползень… Дому-то почти сто лет было…

— Повезло девоньке…

— В доме-то кто-нибудь ещё был?..

Голоса ещё что-то пробубнили, затихли и потонули в безмолвной темноте. А вместе с ними и Люба.

Очнулась она в больничной палате.

Чья-то рука в перчатке легонько погладила её по щеке, а женский голос сказал:

— Начнёшь, обязательно начнёшь.

— Что?.. — пересохшими губами спросила Люба.

— Так ты всё твердила: распустить, смотать, начать заново. Вот я и говорю тебе: обязательно начнёшь заново.