Секретный человек⁠⁠

Уважаемые читатели Пикабу! Я надеюсь, что вы обратите внимание на мою повесть о герое с паранормальными способностями, прочтёте о его приключениях и разделите с ним душевные переживания. А ещё я верю, что ваши замечания, дополнения и предложения помогут сделать текст качественнее и интереснее! Прошу, жажду вашего внимания и неравнодушного отношения!

Часть первая

Часть вторая Секретный человек

Часть третья Секретный человек

Пашка Горошков сегодня заговорил. Сам не понял, как это вышло. Наверное, чепухи намолол, которую, бывало, несли раненые в бреду, когда им вовремя не давали лекарства. Из-за этого у отца могут быть неприятности. Как им тогда жить? Пашка - инвалид войны без пенсии, потому что её начисляли по годам довоенного труда. Но никто, даже он сам не знал, откуда родом, где работал, воевал, в каком бою получил осколок в голову. Ничего не помнил. Санитарка Тася забрала его после выписки, стала Пашке мамой. Её муж Григорий Иваныч теперь его отец. Сегодня он заработал пятьдесят копеек. А ржаной хлеб стоил три рубля. Отец долго ругал цены, а потом купил Пашке пирожок с луком, даже ещё шесть копеек достал из заначки, доплатил.

Что произошло дальше, он рассказал маме Тасе вечером, когда работники еле доволокли ноги до дома.

Мама увидела их лица и сразу сказала:

- Садитесь чай пить. Пустой, зато свежий. Из смородиновых почек.

Отец снял телогрейку, помыл руки в тазике, подтолкнул локтем: ну, чего стоишь-то? А Пашка и не собирался чай пить. Он чувствовал себя виноватым. Поэтому сел на табурет в кухне, опустил глаза и положил руки на колени.

- Что случилось-то? - испугалась мама Тася. - Поди, снова инвалида проверять-перепроверять будут?

Пашкина новая жизнь началась с тех пор, как очнулся в госпитале. А в сорок шестом чуть было не оборвалась. Тогда НКВД стало МВД, и за Пашку крепко взялись. Никакие справки из госпиталя не помогли. Сказали, что ими любой преступник прикрыться может. Мама Тася полгода добивалась свидания. А когда добилась, взглянула на сына и упала чуть ли не замертво. Все вступились за него: соседи по улице, бывший главврач госпиталя, участковый Головкин, его начальник. Когда вмешался Исполком союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца, Пашку выпустили. Сказали, что произошла ошибка.

- Поди, будут, - сказал отец и швыркнул из блюдца обжигающий чай. - Заклекотал наш орёл. Заговорил.

Мама Тася ахнула и села на табурет, прижала угол платка к губам.

Отец стал обстоятельно рассказывать:

- Исколесили сегодня всё предместье. Народ кричал: зачем каждую неделю ездишь сюда? Нет у нас столько продуктов, чтобы так быстро ножи тупились. Мы рискнули и подались в Прилучный. А там же Нехлюд, ты знаешь. Всего три двора обошли, нас и попёрли взашей. Хорошо, что инструмент не отобрали. Я купил на выручку пирожок Пашке. Но он ведь такой: уселся на лавку, пирог разломил и глаза в землю уставил. Ни за что один есть не захотел. А тут к лавке капитан подошёл, стал покуривать и поджидать кого-то. Пашка сказал: "Горелошная - полустанок. А Горелошно - село. Поэтому и не найти". Я его сразу обнял на радостях - сынок, заговорил наконец-то... А капитан как заорал, мол, что ты сказал и что тебе известно. Ну, Пашка снова застыл. Капитан куда-то отправился, глядь - назад с патрулём идет. Но нас не тронули, посмотрели, поговорили о чём-то и разошлись. Так что, мать, ждём проверки.

Мама Тася почему-то всплакнула:

- Да бредил Пашенька... Но и то хорошо, что в голос... До этого, как осколок в голове ворочаться начинал, он даже стонать не мог, зубами скрипел...

Отец смотрел на события глубже:

- Конечно, бредил. Только этот бред капитану показался со смыслом.

Мама Тася вскинулась на него:

- Я тебе таких смыслов могу рассказать! Наслушалась в госпитале. Снова в Исполком Красного Креста напишу.

Григорий Иваныч ей веско возразил:

- Один раз повезло, другого не жди. А я вот с сыном поговорить хочу.

Он отодвинул блюдце и обратился к Пашке:

- Сынок, а эта Горелошная очень далеко?

И у Пашки вновь прорезался голос! От волнения он сбился, а слова стали налезать друг на друга или вовсе обрываться:

- Не дале...о три... ня пе...

Отец кивнул, мол всё понятно. И задал очень трудный вопрос, на который Пашка при всём желании не смог бы ответить:

- А после трёх дней пешком-то, что было? Маленькое или большое село?

Пашка замолчал. Он всё понимал, каждое слово, ещё с госпиталя. И легко запоминал новые. А вот сказать ничего не мог.

Заботливая мозолистая рука поднесла ко рту чашку с пряным чаем. Пашка отхлебнул и сказал, глянув в заплаканные глаза:

- Спаси... бо... мама Та...ся.

И тут с улицы крикнули:

- Хозяева! Есть кто дома?

Григорий Иваныч подскочил с табурета, бросился в сени, но дверь открыл медленно и грозно спросил:

- Кто такие? Чего нужно?

У Пашки зашумело в ушах от волнения. И он не разобрал ни одного слова из разговора на крыльце, только отцовы сердитые "бу-бу-бу". Мама быстренько протёрла клеёнку, вынесла стопку документов, положила на стол и встала рядом с Пашкой, подбоченившись. Дескать, только троньте сына. Ему стало отчего-то стало стыдно, но мама не дала подняться и занять место рядом.

Вошёл отец, а с ним давешний капитан и щёголь в хорошем пальто и ботинках. И с портфелем, почти новым. Ага, у них обувь чистая, значит, приехали на машине. Только вот звука мотора не было слышно. Эх, отвлёкся на несколько минут... а нельзя было. И эти пришлые не одни. Ещё были двое. Стояли тихонько под окнами, сторожили.

Отец махнул маме рукой, она подчинилась, но не вышла, остановилась у печки. А гости рассмотрели убранство их дома, остатки чая в кружках и сняли фуражку да шляпу. То-то же, не в своей избе, к людям явились непрошеными. Пашка сосредоточился на тех, что на улице. Ох, и глупые они. Кто же умный станет стеречь улицу? Если бы он захотел, легко бы ушёл через чуланное окно и огороды. А ещё у них мысли плохие, очень плохие. Как у людей Нехлюда, которые прогнали отца-точильщика из Прилучного.

И Пашка переключился на капитана и штатского. Они рылись в его документах, а он исподлобья их рассматривал. Гости принесли с собой боль от большой беды. Не такой, как прошлая война, но похожей. И Пашка понял, что очень хочет им помочь. Однако нужные слова воде тех, которые он произнёс на лавке возле лоточницы с пирожками, на ум не пришли.

Капитан почесал нос, а штатский потёр шрам, который шёл от уха до уголка рта, отчего его лицо выглядело кривым, перекошенным, точно он нажевался кислицы. И оба чужака оглянулись на Пашку.

Кривой спросил:

- Григорий Иванович, можно Павлу фотографии показать?

- Дай сюды, - строго сказал отец и снова махнул маме рукой, чтобы к столу не подходила.

Он, хмуря брови, просмотрел фотографии и отобрал несколько, остальные вернул. Сказал Пашке:

- Сынок, посмотри. Может, места узнаешь.

Пашка посмотрел. Вокзал в каком-то городе, лес и гора, горелые дома... Он повертел головой из стороны в сторону, дескать, не знаю и раньше не видел.

Отец положил локти на стол и спросил с неприязнью:

- Теперь всё?

- Нет, Григорий Иванович, не всё. Я уже говорил, что Павел произнёс очень важные для следствия слова. И мы должны выяснить, откуда он их знает, - гнул своё настырный кривой.

Отец постучал пальцем по документам:

- Ещё непонятно?

В спор вступил капитан:

- Мы настаиваем, чтобы Павлом занялся знаменитый врач, Вергуш Антон Антонович.

Мама крикнула от печки:

- Резать не дам! Осколок подвижный! Достать не достанете, а сына угробите!

Она стянула платок, вытерла побагровевшее лицо и завыла:

- Господи! Дайте хоть на старости лет родителями побыть! Ведь нет у нас никого, кроме Пашеньки! И он никому не нужен... Хотели сгноить его в больнице при тюрьме... Еле добились, чтобы нам отдали...

У чужаков мелькнула в глазах слякоть. Но капитан продолжил напирать:

- Никто Павла оперировать не возьмётся, не бойтесь. Я о другом враче говорю. Он при помощи гипноза...

Мамы Тасино лицо стало свекольным, и она пошла вразнос:

- Ах, психиатору сына отдадите?! Не бывать тому! Эти психиаторы уже записали его в социально опасные. Из-за одного гипнотизёра... Им бы всем самим лечиться.

Пашка от стыда не знал, куда деться, и не увидел, что чужаки переглянулись со смешинкой в глазах. Григорий Иваныч это подметил: стало быть, знают, почему врачи не хотели сына на воле оставить, и тоже усмехнулся. А Пашка с тоской вспомнил, что молодой врач мучил его мигающей лампочкой. От её вспышек начинала болеть голова, накатывались приступы тошноты... Медсестра зашлась в крике, когда врач стал эту лампочку хрумкать, как леденец. Но и это ещё не всё. Он при всех, кто ворвался на помощь в зашторенную комнату, снял халат, брюки и побежал по коридору, "расстреливая" двери из сложенных пистолетиком пальцев. Врач объяснил своё поведение дурным влиянием пациента. Это, конечно, неправда. И пострадал от неё не врач, а Пашка. Его изолировали.

Кривой рассердился, потёр свой шрам и громко сказал:

- Антон Антонович Вергуш - врач с мировым именем! Он поможет Павлу стать нормальным человеком!

Вот это он зря сказал. Пашка с испугом перевёл взгляд на отца. Но тот не стал буйствовать, как случалось раньше, когда приёмного сына обижали соседи или врачи. Да что там, всем доставалось. Однажды Григорий Иваныч чуть под арест не попал из-за того, что набросился с кулаками на участкового милиционера.

Отец поднялся из-за стола и молча указал тяжёлой рукой мастерового человека на дверь: пошли вон, нормальные люди.

Тогда капитан выхватил из стопки снимков один и показал Пашке.

Кривой и мама Тася, которые продолжали ругаться между собой, сразу замолчали.

У Пашки от этой фотографии погас белый свет в глазах. Так случалось в Доме культуры, где он смотрел с родителями кино. И он сказал, тяжело ворочая языком:

- Пой... ду... к вра...ачу. Хочу... помочь.

Он знал, что родители ни слова не возразят, потому что он для них - любимый и нормальный сын "возраста примерно двадцати пяти - тридцати лет", как написано в больничных справках. Жалко их, но ничего не поделаешь, после этой фотографии нельзя просто заниматься домашней работой, ходить с отцом по дворам.

Григорий Иваныч с ненавистью глянул на капитана, но велел жене:

- Мать, запарь нам ещё чаю.

Мама Тася засуетилась. Её горе залегало резкими морщинами у рта, вытекало мутными старческими слезинками. Но она не проронила ни слова.

Капитан обрадовался, что разговор пошёл в нужную сторону, и заговорил с отцом, поглядывая на Пашку. А кривой так вообще с него глаз не спускал.

- Вы же знаете, Григорий Иванович, что ещё до войны пропали люди с полустанков на строящихся ветках железной дороги. Линейные подразделения милиции не справлялись с бандитизмом, было не до нескольких семей на отрезках путей. А вот когда все дела передали в Министерство госбезопасности на транспорте, то сразу обратили внимание на некоторые совпадения. Но началась война. Снова стало не до несчастных, - сказал капитан. - А теперь эти дела у нас.

Отец кивнул со словами:

- Помню. Сначала любого встречного-поперечного за бандюка-грабителя принимали, потом всех через одного подозревали в саботаже. На беглых зэков грешили, у нас же здесь лагерей чуть ли не больше, чем сёл. Дезертиров в каждом доме предместья искали. А кто сейчас из народа вам не угодил?

В разговор влез кривой:

- Вы бы поосторожнее со словами, Григорий Иванович. Складывается впечатление, что вы не на стороне законопорядка...

Отец огрызнулся:

- Я свои впечатления не валю в кучу и не строю из неё законопорядок. Говорю то, что вижу. Зачем вам мой Пашка понадобился? Научите его говорить и будете слушать, что инвалиду с осколком в голове на ум пришло? Докатились вы со своим законопорядком.

Капитан почесал нос, по виду ломанный несколько раз, и ответил:

- Скажу откровенно. Слова вашего сына совпали с одной ниточкой, за которую пока мы не можем ухватиться. А их много, ниточек-то этих. Мы ведь работаем, Григорий Иванович. Не зря государственный хлеб едим.

Отец вновь постучал пальцем в стопку документов, а капитан - в фотографии на столе.

Пашка встал, подошёл к своей телогрейке на гвозде, оделся.

Мама Тася всхлипнула. Отец уткнулся носом в плечо. Капитан и кривой вскочили с довольными лицами.

Пашка попрощался с родителями на крыльце. Он никогда не забудет, что в отцовских глазах через влагу блеснула гордость.