Нелепое, громоздкое существо медленно сложило перья, которые секунду назад вскрывали кольчугу, словно нож — вологодское масло. У этой Хтони не было чётких очертаний. Не из-за сумеречного тумана, а потому что она отродясь не имела привычки укладываться в удобные для человеческого взора рамки. Окажись здесь свидетель, он описал бы нападавшего как огромного змея, или птицу, а может, как ходячий холм, поросший ивняком. Но никто из смертных не видел, как чудище склонило голову набок, разглядывая огромными немигающими глазами тело того, кто секунду назад считался непобедимым.
— Ну и цёво ты орал? — проскрипел Болотный Дух, сплёвывая на окровавленный шлем. Голос его звучал как треск старого дерева. — Никудышный ты боец оказался... Скукотишша.
Птицезмей лениво зевнул, вытер испачканный хвост о валун и побрёл досыпать под корягу, становясь всё меньше. Он не знал ни добра, ни зла — он охранял «дыхало земли». Тот самый разлом, через который вдохами и выдохами обменивались сопредельные миры.
Тело богатыря нашли только к утру монастырские крестьяне — те, что по весне выходили править гати на Архангельском тракте. Шли с топорами да баграми, а наткнулись на такое, чего и в житиях святых не вычитаешь.
— Глянь-ко, Митрич... — прошептал один из мужиков, истово крестясь заскорузлыми пальцами. — Никак сам Аника? Тот, что города в труху расшибал да храмы не чтил?
— Он самый, — хмуро ответил старший, пытаясь поддеть багром обмякшее плечо. — Да только не поднять его. Прирос. Будто земля сама его заглатывает, как жаба муху. Навалились всем миром, но богатырь словно стал частью почвы. Тонны литой мышцы и железа намертво сцепились с корнями старых ив.
— Ладно, — выдохнул Митрич. — Раз земля его не отдаёт, пущай в ней и остаётся. Засыплем этого мудня грешного прямо тут, чтоб глаза не мозолил.
Натаскали земли, соорудили невысокий холмик прямо на обочине. А сверху, по старой привычке задабривать болотное лихо, каждый бросил по сухой ветке. Так и родилась традиция: каждый путник кидал на холм хворост. Не в честь героя, а из чистого суеверного страха перед тем, кто уложил «непобедимого» в эту жижу. Раз в год кучу поджигали, освещая урочище яростным пламенем.
А Болотник, свернувшись калачиком в корнях неподалеку, слушал, как гора хвороста растёт, превращаясь в гигантский погребальный костёр. Он спал здесь с сотворения мира, притянутый энергией перекрёстка. Бессменный страж, стерегущий разлом между двумя реальностями.
Открываю глаза. Левое веко прилипло к холодному стеклу ПАЗика. За окном — серый кисель, в котором тонут верхушки елей. Храп басов с соседних кресел входит в резонанс с разболтанным двигателем. Ужасный звук. Грязная «си» контроктавы.
— Коллеги, выгружаемся! Северодвинск! — директор хора стоит в проходе, энергично хлопая в ладоши.
Этот сухой звук бьет мне прямо по вискам.
Ботинки вязнут в жиже. Репетиция. Зал ДК пахнет пылью и застарелым лаком. Горло сухое, внутри — наждак.
— Ми-мэ-ма-мо-му... — голос звучит сонно и чуждо.
Что там было на афише у входа — «Сыктывкар»? Или это было вчера? А, нет, в Сыктывкаре был неотапливаемый зал. Или я путаю его с Кировом? В этой дорожной чехарде города слипаются в одно бесконечное «вчера».
Концерт. Свет софитов безжалостно режет воспаленные глаза. Капилляры лопнули еще три города назад, и теперь мир для меня подернут розоватой дымкой, словно сквозь фильтр. Дирижёр вскидывает палочку. И опять этот хрен взвинчивает темп. Он машет так, будто за ним черти гонятся. Впереди — серия квартовых скачков на форте. В таком темпе это не пение, это акробатика. Как я должен пропеть эти интервалы, не сорвавшись на крик?
Я беру эти ноты на чистом упрямстве. Вбиваю их в холодный воздух зала, чувствуя, как гортань превращается в раскаленный металл. Фальшь недопустима — это единственный закон, который еще держит меня в вертикальном положении. После финала зал взрывается. Бурные, грохочущие аплодисменты заполняют пространство, как лавина. Кажется, что зал обдало жаром прощального костра в пионерском лагере. Женщина в первом ряду тянется с букетом гвоздик и вручает их дирижеру. Тот сияет, кланяется.
«Поклони хор, пожалуйста», — мысленно молю я. Рядом слышу, как соседи по партии шепчут ту же молитву: «Поклони, поклони...»
Наконец, дирижер дает отмашку. Поклон. Мы красиво кланяемся, спина наконец-то получает движение и мы профессионально плывем со сцены. Но едва скрывшись за кулисами, корчимся в муках, разминая затекшие ноги, спины и шеи.
Снова автобус. Вокзал. Короткая передышка — до Архангельска едем поездом, можно поспать лежа. Гостиница. Прекрасно, есть шанс помыться до репетиции.
Новый концерт. Идет уже десятое произведение, а первые тенора всё не слазят с «фа», «соль» и «ля». Что за аранжировки? Почему нельзя написать для теноров что-то человеческое, пониже? Девяносто девять процентов программы мы просто «фасольляшим». Переворачиваю страницу партитуры и цепенею. Боже! Через пять тактов начнутся бесконечные «ля», «си», «до». Это уже за гранью. Аранжировщик, видимо, писал это для дельфинов. На их фоне прежние «фасольляхи» кажутся райским отдыхом.
Снова автобус. Снова темнота. В памяти всплывает вчерашнее. Или это было неделю назад? Лицо той поклонницы в фойе.
— Какой у вас диапазон? — спрашивала она с восторгом, заглядывая в глаза.
— Вас интересует мой рабочий амбитус или полный физиологический диапазон?
Она растерялась. Видимо, я ляпнул что-то не то. Ну, хотя бы не признался, что прямо сейчас мой рабочий диапазон сузился до трех жалких нот: фа, соль, ля.
Она ушла, а я привычно поправил воротник, нащупывая пустоту там, где десять минут назад давила тугая бабочка. Фантомная удавка.
Открываю глаза. Стык между стеклами ПАЗика протекает, ледяная капля падает за шиворот, обжигая холодом. За окном всё тот же бесконечный ивняк в кювете. Скоро Вологда.
Закрываю глаза. Мне снится, что я открываю рот, и вместо чистого академического звука из меня выходит треск ломающихся деревьев и гул самой земли. Мощный, первобытный. И это — самая честная нота, которую я когда-либо брал в своей жизни.
Вода в реке Вологде в районе Прилук на вкус напоминала сложный химический коктейль с нотками мазута и окисленного железа. Маленькая пернатая змейка уверенно гребла к массивному железнодорожному мосту. Здесь, в тени конструкций, пахло ржавчиной. Малявка скользнула в камыши на противоположном от Прилуцкого монастыря берегу.
«Вы посмотрите, какая баскота! Ну, цисто топцик! — пронеслось в мыслях болотного создания. — Знали жо древние монахи, где место силы, где им луцшее селитьсе: тутоцьки оно, дыхало-то земное. Река, та огибает ровнёхонько его. Эх, угасает дыхало, вайб уже не тот. Болота мои осушили людишки заради жёлезной этой дороги, кринжа навалили».
Едва коснувшись сухой земли, существо стало расти. Чешуя потускнела. Хвост раздвоился, вытягиваясь в худые, жилистые ноги, скрытые теперь под мешковатыми брюками клёш. А перья обернулись поношенным сизым пиджаком неопределенного фасона.
Мгновение — и на берег поднялось некое подобие человека с неестественно прямой, гордой осанкой. На чëтких скулах поблёскивала едва видная перламутровая чешуя, а тёмные волосы, прилипшие к вискам, больше походили на мокрые перья.
— Ну, штё... — проскрипело чудище, разминая длинную затеëкшую шею. — Опять железяки по полозьям летят. Шумно. Рили трэш. А когда-то тут ямщики коней своих гнали, люто флексили...
Над головой, заставляя мост содрогаться, с тяжелым металлическим лязгом понëсся состав. Древнее существо посмотрело вверх, провожая взглядом вагоны. Оно вспомнило, как сто лет назад люди только ещë построили эту дорогу, и усмехнулось.
В те времена у него ещё хватало сил кошмарить дерзких строителей. Существо выползало из трясины по ночам и голыми руками закручивало стальные рельсы в морские узлы. Тяжеленные паровозы ухали в болотную жижу прямо со свежих насыпей и булькали там, пуская масляные пузыри. Рабочие в ужасе не раз бросали лопаты да топоры и бежали со стройки с криками, матюгами и молитвами. Сам Савва Мамонтов, основатель стройки, рыдал в три ручья над чертежами, подсчитывая колоссальные убытки.
— Еслиб вы только видели как я тогда пути эти в топи свои утащило. Вровень на открытие дороги. Затроллило знатно! И што вы думаете людишки сново стали ветки трескучие мне подносить, да костры жаркие жечь? Внимание оказывать, да актив поднимать? Да? А хрена с два! Они заново дорогу отгрохали, а потом и шире, и больше, и крепше, и с электрицеством. А я теперь в игноре, до меня ужо и дела не стало.
Создание взмахнуло рукавами пиджака, обернулось чёрным вороном и взметнулось ввысь.
Ворон сделал широкий круг над рекой, ловя крыльями восходящие потоки тяжёлого, влажного воздуха. Внизу проплыла улица Слободская. Оно помнило её ещё Ямской слободой — тогда здесь пахло навозом, дёгтем и потной конской шкурой, а воздух дрожал от перезвона поддужных колокольчиков. Теперь здесь пахло горелым бензином и густо тянуло гулом электричества. Для Болотника это место было особенным. Здесь, в старом деревянном доме, который ещё держался за почву почерневшими от времени венцами, жил его любимчик — человечишко Санька, Олёксандр (как по-старинке звало его древнее существо). Музыкант. Он был из тех редких людей, что способны улавливать вибрации, недоступные остальным. Болотник приметил его давно. Олёксандр не был богатырём, не стремился биться с чудовищами, но в его груди жило что-то такое, что отзывалось в самом нутре древней Хтони. От него обдавало жаром Аникиевского костра — жаром обрядовых веток, оставленных предками в знак почитания. Шибко любило чудище, как Санька из Слободки горло дерёт да на гармони играет.
«Нету его сейцяс дома, — ворон прищурил жёлтый глаз, разглядывая пустые окна. — Опять путешествует».
В этой мысли промелькнула едва уловимая зависть. Оно знало, как Саньке осточертело выводить чужие мелодии, чеканить безупречные академические интервалы. Тот грезил о другом — сочинять своё, дремучее, дикое и ни на что не похожее.
Болотник думал: открыть бы Олёксе доступ к иному миру, пусть услышит те самые звуки, от которых вдохновение бьёт ключом и голос взмывает выше елей. А взамен... взамен ему нужно было, чтобы Санька взял его с собой в эти бесконечные странствия, куда угодно, подальше от угасающего дыхала.
— Ну ницёво, — проскрипела чёрная птица. — Приедет скоро, побредёт через Горбачёвское кладбище домой. Там я его и пострекаю. Хватит ужо мне тут, как псу цепному, сидеть.
Глава 3: Горбачëвское урочище (Финал)
Улица Бурмагиных тонула в тумане — плотном, ватном, пахнущем речной сыростью и прелой листвой. Александр шёл, едва переставляя ноги. Кофр с концертным костюмом и кипой партитур внутри тянул плечо музыканта словно чугунный якорь. В левой руке он сжимал початую бутылку коньяка — остатки банкета в честь окончания поездки.
— Ну и темень... — пробормотал Александр, глотая прямо из горла. Он достал смартфон и включил фонарик. Узкий луч света беспомощно завяз в серой мути, выхватывая лишь клочья испарений. Впереди замаячили вечнооткрытые старинные ворота Горбачевского кладбища. Привычный маршрут, короткий путь к родному дому. Старые кресты и надгробья стояли в тумане, словно застывшие тени церковных певчих. Александр шёл уверенно — мертвецов он не боялся, он боялся завтрашней бессмысленной и беспощадной репетиции. Тяжёлый хлопок крыльев над самой головой заставил его пригнуть шею. Огромный ворон опустился на перекладину безымянного креста прямо перед ним.
— Здорово живёшь, Олёксандр! — проскрипела птица.
Александр замер. Луч фонарика выхватил жёлтый, немигающий глаз ворона. Птица начала стремительно расти, превращаясь в человеческую фигуру. Через секунду перед ним стоял субъект в нелепом сизом пиджаке и брюках-клёш.
— Это чё за хрень! — прошептал музыкант, опуская тяжёлый кофр на землю.
— Вот так меня часто называют. А ещё и похлеще бывало, — ответило существо, разминая длинную шею. Оно на мгновение задумалось и принялось негромко перебирать вслух: — Чудищем... Болотником... Василиском... Хтонью...
Существо подошло вплотную. От него пахло торфом, мазутом и чем-то бесконечно древним. Александр медленно поднёс бутылку коньяка к губам и сделал долгий, спокойный глоток. Страха не было. Наоборот, он почувствовал себя удивительно хорошо — так спокойно ему не было ещё никогда. Гул в голове затих, сменившись мягким теплом.
— Значит, Хтонь. Хорошо. Вот это меня вштырило... Ты гот, что ли? Чего тут делаешь?
— Не, я тут вроде секьюрити. Охраняю дыхало земное... Ну, портал — путь в другой мир. Не веришь? Ща покажу.
На глазах у музыканта человеческая фигура сжалась и перетекла в иную форму. Секунда — и на плечо Александру ловко запрыгнул маленький зверëк похожий на пернатого мини динозаврика, микрораптора или типа того. Он был невероятно ярким, флуоресцентным: чешуя переливалась от изумрудного к электрическому синему, а перья на затылке мягко светились розовым огнём. Существо уютно примостилось там, где недавно тянула злосчастная лямка кофра.
— Глянь-ко вокруг... — прострекотал яркий ящер прямо Александру в ухо.
Музыкант поднял взгляд, и мир взорвался красками. Тусклое кладбище исчезло, уступив место невероятному сиянию. Туман превратился в переливающееся марево пурпура и лимонного золота. Гнилые ивы и покосившиеся кресты вдруг вытянулись, обращаясь в высоченные, исполинские грибы. Их шляпки, вибрирующие от внутреннего света, уходили в стратосферу, заменяя собой звёзды.
Земля под ногами больше не была простой почвой. Всё пространство пронизывал бесконечный, живой мицелий. Тонкие фосфоресцирующие нити окутывали вселенную, пульсируя в такт дыханию Александра. Это была гигантская нейронная сеть, где каждая нить звучала как чистая нота. Мысли, слова и звуки вплелись в общую мелодию грибницы. Александру казалось, что он наконец-то на своём месте, в самом центре бесконечной партитуры бытия.
— Ну, каково тебе? Цисто топцик, да? — промурчал динозаврик, щекоча шею светящимися перьями.
— Это прекрасно! Это очень вдохновляет... — выдохнул Александр, боясь спугнуть видение. — Что произошло? Где мы?
— Это, паря, и есть дыхало земное. Путь в другой мир, — ящер поудобнее устроился на плече. — Рили иной свет. Ты тут можешь зависать в любое время. Безлимитная проходка. Только возьми меня с собой на свои гастроли. Без тебя мне свой пост не кинуть. А мне движ нужен, хайп!
— Конечно возьму, погнали вместе путешествовать! — Александр восторженно оглядывал грибные джунгли. — Но почему именно я?
— Потому как ты мощëй обладаешь. Скилы прокачаны. Так что сдюжишь силу иного мира на изи. — Болотник прищурил светящийся глаз — и при этом с ума не сойдëшь.
В этот момент Александр увидел весёлые искры, которые взмывали из-под ног ввысь. Искры отрывались от пульсирующего мицелия и радостно пели, а он в ответ стонал и плакал, словно расставался с чем-то самым дорогим.
— Что это? — прошептал Александр.
— Это души расстаются с землёй. Ослабла для них тяга земная, нет у неё прежней хватки, не может с ними сладить... А они веселятся, косатики чилловые... Хэппи-энд у них.
Александр поднял взгляд. Искры улетали всё выше и выше, превращаясь в бесконечную, ослепительную дорогу к звёздам.
Яркость выключилась мгновенно, будто кто-то перерезал провод. Александр вздрогнул и открыл глаза: вместо бесконечной дороги к звёздам над ним висела тусклая лампа в проволочной сетке. Тело слушалось плохо, во рту пересохло. Он обнаружил себя лежащим в пижаме на узкой койке, а вокруг, в полумраке, тянулись ряды таких же больничных кроватей со спящими. В голове пульсировала песня: «Тяга земная ослабла...»
Александр с трудом поднялся, дошёл до двери и толкнул её. В коридоре, за приставленным к стене столом, сидела заспанная санитарка в помятом халате.
— Где я? — хрипло спросил он.
Женщина медленно подняла голову и спокойно, почти ласково посмотрела на него.
— В Кувшиново вы, Александр Сергеевич, где же ещё... Опять вам плохо спится? — Она привычным движением пододвинула к нему таблетку на салфетке и мерный стаканчик с водой. — Нате вот, выпейте успокоительного, сразу полегчает.
— Капец, я в психушке! — прохрипел музыкант.
— Эй, Саня! — прошипел на плече маленький динозаврик. — Это всего лишь небольшой побочный эффект. Так что сдюжим, не ссы.
Список достопримечательностей:
Прилуцкий монастырь
Река Вологда
Могила Аники-воина (ныне утрачена)
Кирилловский тракт
Архангельская железная дорога и Прилуцкий железнодорожный мост
Улица Слободская (Ямская Слобода)
Улица Бурмагиных
Горбачëвское кладбище (Урочище)
Кувшиново (Психиатрическая больница)
Бесово (ныне Парк Мира) - историческая северная часть города Вологды. Хотя на прямую это название не встречается в рассказе, но всё действие происходит именно в этом месте и его округе.
Так же для полного представления о персонажах можно погуглить кто такие монастырские крестьяне, ямщики, Аника-воин, Савва Мамонтов, Василиск, Микрораптор и его родственники🦖🐣 Это увлекательно.
Спасибо за то, что прочитали мой рассказ. Люблю вас! Ваш Турбо Хтонь🥰🥰🥰
