Ответ на пост «Как превратить свою ж0пу в картофельный дробовик»46
В общем это история о том, как я обосрался на ЕГЭ.
То был погожий летний денек далекого светлого прошлого, на дворе стоял июнь-месяц, а основной период экзаменов подходил к завершению. Оставалось последнее испытание, отделявшее меня от двух месяцев безудержной деградации и прокрастинации в объятиях любимой пекарни — экзамен по информатике, к которому я, честно говоря, усердно и со вкусом не готовился: школьный материал никогда не казался мне неподъемным и сложным, а потому шел я невеселе, предвосхищая легкую победу над слабым врагом.
Нужно заметить, что экзамен проходил в самой большой школе нашей Мухосрани, хотя русский и математика, которые я писал до этого, проводились не здесь. Но да ладно. Так уж сложилось, что дом мой и эта школа находятся на диаметрально противоположных концах городка, а туда-обратно — это ни много ни мало полчаса пешей прогулки. Маршрутки да автобусы я принципиально не признавал: во-первых, не хотелось тратить лишние деньги, а во-вторых, что важнее, ехать, пускай даже пару минут, в набитой вонючими потными тюленями консервной банке в адскую жару — дело не сказать, чтобы очень увлекательное. Да и резона спешить тоже не было. До экзамена оставалось еще целых три часа — не знаю зачем нас заставляли приходить много заранее — и я вполне мог а-ля маэстро Понасенков из того мема пройтись неспешно и, строя из себя ценителя-аристократа, насладиться видами богом забытого родного Зажопинска. Этот излишек времени и поразительная беспечность привели к катастрофе.
Путь до школы пролегал через вокзал. Маленький такой, убитый временем. И вот дернуло меня, увлекшегося неспешным променадом, остановиться на перроне и оглядется. Я, конечно, ходил по этому маршруту не слишком часто и очень уж знакомыми мне места не были, но почему-то сразу в глаза бросился крошечный ларек, выросший неподалеку. Раньше его здесь однозначно не было. В этом ларьке, как оказалось, какой-то чебурек продавал чебуреки, причем по ценам достаточно демократичным. И надо ж было мне, кретину, по приколу расфасовать накануне мелочь по карманам. Не соверши я тогда сей опрометчивый поступок, искушение отведать азиатской кухни не позволило бы совершить роковую ошибку — утром я ничего не ел по своему обыкновению, но в тот момент мне подумалось, что, мол, негоже на пустой желудок сидеть несколько часов, да и деньги как раз есть. И я купил чебурек. Вокзальный. Торгаш еще так надменно ухмыльнулся, будто предвидя нечто ужасное. Но я не обратил тогда на это сколь-либо серьезного внимания, а всосал в себя чебурек, который, между прочим, оказался ничего таким.
И вот, походя-поглазея на окружающий мир, подивившись лепотою природы, я таки дошёл до места назначения. У ворот школы собралась уже большая толпа, в которой я разглядел даже нескольких своих одноклассников. Простояв еще где-то полчаса, поболтав о том о сëм, мы наконец вошли в здание. После прохождения регистрации нам сказали взять с собой паспорт и ручку, а остальные вещи оставить в гардеробе. Ну, все как обычно.
Необычным была лишь уборщица, которая, натирая полы в гардеробе, постоянно ворчала и причитала. Я сразу запомнил эту жирную дурно пахнущую жабу. Другими словами назвать её увы я не могу. Далеко расставленные глаза, три подбородка, покрытое бородавками и какими-то мелкими наростами лицо, жирное туловище, в жировые складки которого западала засаленная рубаха — словом, зрелище не из приятных. Еще на голове и плечах у нее висела бессистемно старомодная разноцветная шаль с цветочками, что смотрелось забавно. И я бы не стал так категорично о ней тут говорить, если бы она сама своим неприемлемым неадекватным поведением не привлекала внимание: прошедших рядом школьников она крыла матом за то, что те будто бы испачкали свеже помытые половицы, кого-то называла шлюхами и наркоманами, а кто-то даже огрёб от нее, получив грязной тряпкой по башке. В общем, кто мог пытался обойти ее стороной, а кто не мог получал по тыкве. Меня минула злочастная участь, потому я лишь посмеялся и прошел дальше в коридор. Эта уборщица еще сыграет свою роль в истории....
Следующие час-полтора прошли довольно нудно и душновато. Почему же нельзя было прийти минут за двадцать до начала — все так же загадка за семью печатями.
Но вот наконец нас запустили в аудиторию, объяснили, как заполнять бланки, прочитали нотацию о том, что каждому под силу сдать ЕГЭ, пожелали удачи — словом, сделали все, что полагается по регламенту — и экзекуция нерадивых школьников началась. Мне, как я говорил ранее, задачи предсказуемо сложными не показались, и экзамен походил на легкую прогулку. До одного единственного момента. Когда от начала экзамена прошел примерно час, я почувствовал что-то неладное. Такое неприятное ощущение. Потом я понял. Голос Молотова в голове возвещал о том, что противник напал подло, вероломно, в самый неподходящий момент, без объявления войны. Несколько секунд я отказывался верить в происходящее. Потом осознание окатило меня как кипятком.
Коричневый код.
Говняная река, словно собрав все свои силы в безумном половодье, обрушила мощь адской волны на жопную дамбу, чуть ее не уничтожив. Чудом выстояв после внезапной атаки, организм в срочном порядке объявил чрезвычайное положение, мобилизацию всех ресурсов на борьбу с мерзким супостатом. Бравые жопные мышцы, уходя на фронт, плакали, не надеясь выжить в этой нелегкой схватке. Все тело перекрутило, и я был уверен, что обосрусь на месте. Но все обошлось. Поначалу мне даже казалось, что тревога безосновательна, что причин для паники и беспокойства нет. Но то было затишье перед бурей. Спустя несколько минут дьявольские каловые орды возобновили атаки, рванули вперед, намереваясь пробить брешь в обороне и покинуть бесконечные гнетущие коридоры кишечника. Сфинктеры держались как могли, но они ясно дали мне понять, что промедление и безынициативность смерти подобны, а потому нужно срочно решать, что делать.
Оглядев класс и поняв, что очереди в сортир вроде как нет, я решил отпроситься в толкан. Понимание того, что впервые придется посрать вне дома вызывало чувство хтонического и всепоглощающего ужаса и безнадежности. Преодолев колосальное нежелание и нерешительность, я таки поднял руку и озвучил спасительную просьбу. Сегодня удача еще не полностью отвернулась от меня — наблюдающие за ходом экзамена преподы не стали строить мне козни и разрешили покинуть аудиторию. Быстро выбежав в коридор, я направился по наитию — сориентироваться в достаточно крупной неизвестной планировке было слегка затруднительно — к толкану. В этот момент меня снова охватил вспроникающий страх и паника. И хотя до этого дня я не особо верил в богов и магию, я таки молился всем мыслимым и немыслимым сущностям, чтобы мои наихудшие прогнозы не сбылись. Но, как это часто бывает, реальность оказывается слишком суровой. Отворив ворота сральни я обомлел: толкан представлял из себя длинный пьедестал (возвышение), растянутый вдоль одной из стен, в котором были проделаны несколько дыр. Да, не привычные мраморные троны, а самые обычные дырки — очко, как их обычно зовут в народе. Плюс ко всему между ними не было никаких перегородок — любая точка простреливалась из любой другой точки. Без исключения, без слепых зон. Как предполагалось в эти дырки срать я знал на самом деле очень смутно. Но даже не это было верхом архитектурной мысли. Забыл сказать, что в школе было 3 этажа, а экзамен проходил на первом, соответственно, здешний толкан был первым претендентом принять дары природы. И вот какой-то гений додумался сделать в сортире панорамное окно чуть ли не на всю стену. На первом этаже. Окно, выходящее прямо на задний дворик школы, облюбованный всякими маргиналами и просто любящими подымить на большой перемене школьниками. Сейчас там было особенно людно, и я даже заметил, что один из челов уставился на меня — расстояние между мной и ним было дай бог метров десять, и я отвечаю, что с улицы можно было увидеть все, что происходило внутри. К тому же не забывайте про то, что дырки возвышались над полом сантиметров на шестьдесят, а окно крупное и сильно растянуто книзу. Испытывать судьбу и срать на глазах у публики мне, честно, не захотелось, а потому я резко развернулся и побежал на второй этаж.
В это же время пришла отвратительная реляция с фронта: наши терпят поражение, их теснят, бесчисленные говноорды уже на подступах к выходу, и наша оборона скоро будет окончательно сломлена. Ощущение невозможности, нереальности и сюрреалистичности происходящего, чувство животного страха и кошмара наростали, паника прокралась уже в каждую клеточку тела, изничтожала организм изнутри и разбирала его по кусочкам. Молясь великим богам говна, я, превозмогая копящиеся и наваливающиеся безостановочно раз за разом потрясения, зашел в сортир на втором этаже. Все тело парализовало, покрылось тяжелым потом, оцепенело — толчок был занят. Какие-то недоумки с телефонами, забившись в угол, что-то бурно обсуждали. Когда я открыл дверь, они резко убрали телефоны и вытаращились на меня, словно боясь, что их спалят. Но поняв, что беспокоится не о чем, быстро продолжили свои темные делишки. Не знаю, как они оправдывались бы, если бы вместо меня вошёл реальный препод — но не суть. В полу все так же красовались туалетные дырки. Существует ли хоть где-нибудь на этой бренной земле смельчак, что отважился бы посрать в них? Тот герой, что пошел бы дристать на большой перемене в оживленной день прямо перед толпой старшаков с телефонами? Мне до такой высочайшей степени мужества было далеко, а потому я снова выбежал в коридор. Надежда умирает последней, как известно, но в ту секунду, похоже, ей в голову совершили контрольный выстрел. На третьем этаже меня встретила еще одна безумная картина: туалет был заперт. Совсем отчаявшись получить спасение и будучи не в состоянии контролировать дела на фронте, я решил таки вернуться на первый этаж — наилучшее из зол.
Но то ли боги смилостивились надо мной, то ли из резерва удачи, копившегося на будущую жизнь, экстренно извлекли все содержимое, но на меня снизошло величайшее благословление — перебегая на первый этаж в пролетах лестницы я заметил снизу в стене приоткрытую дверцу небольшой подсобки. Спустившись к ней, я заглянул внутрь: да, действительно, это было маленькое помещение в крошечном закутке под лестницей, в котором хранился всякого рода инвентарь: тряпки, метлы, швабры, разные пакеты, перчатки и т.д. Здраво рассудив, я понял, что это подсобка той самой неадекватной жабы-уборщицы, о которой я говорил в самом начале. Но не это было самым важным. В центре неприметной комнатушки, обставленной стеллажами барахла, одиноко стояло пустое металлическое ведро с деревянной ручкой. В моем воспалением мозгу тут же возникла безумная идея, за исполнение которой я принялся сей же час. Подперев дверь одной из швабр, стоявших в углу, я снял штаны и встал в боевое положение над бедным ведром. Я слышал, как оно умоляло о пощаде, слëзно просило не делать этого, ссылаясь на то, что дома его ждут жена и маленькие дети. Но я был непреклонен. В суровом мире дикой природы выживает сильнейший: если не насрешь ты, то насрут в тебя. После нескольких секунд подготовки раздался мощный залп. Вонючее говнище брызнуло из жопы и окропило всю внутреннюю поверхность ведра. Задыхаясь в дерьмовой агонии, ведро принимало в себя все больше и больше мерзкого сранья, бросившегося на свободу, становясь с коричневым захватичком по сути одним целым. В нос ударил резкий удушающий запах, голова закружилась.
Ученым уже давно известно, что вселенной правят законы сохранения. И если откуда-то что-то ушло, то куда-то столько же и придет. И в тот день я эмпирически пришел в такому же выводу — стоило мне только найти спасение в ведерке, стоило только разрешить одну проблему, как тут же появилась другая. Во время жесткого надругательства над металлическии изделием я услышал, как дернулась ручка двери в подсобку. Я тут же прекратил срать и в испуге уставился на дверь. Спустя мгновение за ней послышался протяжный визг: "Что тут происходит?!". Я сразу понял, кто там стоял. Низкий мерзкий голосочек с причмокиванием как у Брежнева — я вспомнил ту самую жабу из гардероба, ту самую мерзопакостную старуху, с бесконечным недовольствием мывшую обшарпанные истертые полы. Хотя я видел и слышал ее буквально пару минут, я надолго запомнил ее неприятный гундеж. К тому же не составляло труда сложить дважды два. Подсобка — уборщица, я же сам об этом думал минуту назад. Поблагодарив себя за расчетливость и сметливость, порадовавшись, что я заблаговременно подпер дверь шваброй, я стал думать, что делать дальше. Жаба походу услышала какие-то сдавленные кряхтения и сопение за дверью, а потому закричала: "что там происходит?!?!?!" и начала с утроенной силой дергать за ручку и барабанить в дверь своими склизкими лапами. Дверь заходила ходуном, казалось, она сейчас слетит с петель. Швабра не смогла бы в одиночку противостоять натиску этого полоумного животного. Мне ничего не оставалось, кроме как приподняться и вцепиться в дверь обеими руками. Дерьмо будто всю свою недолгую жизнь ждало именно этого момента. Как только я приподнялся над ведром, говняный папа римский объявил своим дурно пахнущим поданным крестовый поход против здравого смысла, и колоссальная, титаническая, невообразимо огромная армия испражнений тут же ринулись наружу. Раздалась оглушительная канонада, симфония адских звуков; ошметки говна разлетелись как из картечи, наполнили собой все пространство, обляпали стены, пол, даже потолок, отравили воздух своим присутствием. Говно равномерно покрыло все возможные и невозможные поверхности, точно обозначив, что именно оно здесь хозяин положения.
"Что же такое творится?!??" — в голосе жабы смешались воедино отчаяние, ужас, любопытство, страх перед неизвестным и горькое сожаление за то, что ей довелось родиться в этом безумном мире. После этого стуки прекратились, и я к своему счастью услышал удаляющиеся шаги. Медлить было нельзя. Я схватил какую-то ткань, лежавшую на нижней полке, вытер ей срамное место и прильнул к двери. Тихо. Путь свободен. Открыв дверь, я выскользнул в коридор и бросился наутек. Благо, что путь до аудитории в самом деле оказался свободным. Кстати, когда я разворачивался, чтобы убежать, я краем глаза заприметил одну деталь. Кусок ткани, который пошел для благородного дела, был ни чем иным, как той самой старомодной шалью жабы, которой она оборачивала шею. Press f to pay respect.
Я открыл дверь и зашел а аудиторию. Один из преподов-наблюдателей — улыбчивый такой дед, который весь экзамен разглядывал какие-то бумажки и перешептывался о чем-то веселом со своими коллегами — подозрительно оглядел меня с ног до головы. И действительно: вышел я на достаточно долгое время, вид у меня был растерянный, да и вёл я себя очень неестественно. Но все-таки он мне ничего не сказал, а лишь проводил взглядом до парты, а затем снова уткнулся в бумаги.
Следующие пятнадцать минут прошли без эксцессов. Задачи крутятся, баллы мутятся, как говорится, все было чинно, благородно. Но тут тишину и спокойствие прорезал неожиданный стук в дверь. Не дождавшись реакции, дверь открылась и на пороге показалось обветшалая жабья морда. Да, это была уже знакомая нам уборщица. Она обвела аудиторию хищным взглядом, подобно тому, которым ястреб выискивет жертву, и подозвала улыбчивого деда-препода. Тот встал и подошел к старухе, которая, отведя его в угол кабинета, стала нашептывать ему что-то на ухо. Лицо препода, бывшее доселе жизнерадостным и светлым, в миг побледнело. Улыбка медленно сползла с его лица, которое обезобразила гримаса ужаса и непонимания. Глаза округлились и, казалось, сейчас выпадут из глазниц. Дед недоверчиво покосился на школьников, взгляд его бесхитростно забегал от одной парты до другой, остановившись на моей. Наши взгляды пересеклись, я тут же повернулся к монитору дряхлого компьютера — как ни как информатику пишем — и продолжил, как акушер, помогать рождаться на свет своему быдло-коду. Дед же лишь кивнул, что-то ответил старухе и вернулся за парту. Больше он на экзамене не перекидывался ни с кем смешками, а только угрюмо и беспокойно глядел в бумаги.
Не могу сказать наверняка знала ли жаба, кто преподнес ей "сюрприз" в стиле Пахомова, но её с дедом внимание почему-то было приковано именно ко мне, именно на мне они дольше всех задержали свой взгляд и именно я, как мне подумалось, стал объектом их обсуждения. В тот миг я побоялся, что в коридорах на этажах висели камеры и что о моей бравой вылазке уже стало известно, но мне не оставлось ничего иного, кроме как положиться на судьбу и попытаться придумать оправдание на случай, если меня прижмут.
Впрочем, не это заботило меня больше всего, на повестке дня стояла иная задача.
Знаете, когда-то давно у меня была книжка про историю военных действий. Автор увлекательно рассказывал о том, как тот или иной полководец победил, перехитрив противника, используя грамотную тактику. И очень часто в этих описаниях фигурировала фраза о засадном полке. Ну или о резерве, спрятанном где-нибудь в тылу и нападавшем, когда враг либо сильно расслабится, либо очень устанет, либо и то, и то одновременно. И я раньше не понимал, как это может сработать, зачем нужно весомую часть войска оставлять на потом и не пускать ее в расход сразу же. Теперь я понял. Те отряды, что прорывались недавно, оказались лишь авангардом. Настоящая армия злодея все это время находилась поодаль, выжидала удачного момента. И вот, он настал; появился шанс ударить, пока наши силы были расслаблены и уже отмечали великую победу. Я вдруг осознал, что хочу срать еще больше, чем ранее. От понимания этого факта мне снова поплохело: по телу пробежали мурашки, по всей коже выступили испарины. Тот первобытный ужас, что захлестывал меня совсем недавно, вернулся, причем в новом, еще более могущественным обличии. Сейчас здесь решалась судьба всего мира.
Действовать нужно было решительно.
Когда космонавт отправляется в глубокие недры космоса, он испытывает мощные перегрузки, отрываясь от своей родной планеты на быстро ускоряющейся ракете. Из-за этого он не в состоянии пошевелить конечностями, под тяжестью собственного веса он вдавливается в кресло, будучи не в силах противостоять воле фундаментальных законов мироздания. Перед отправкой в глубокие недры советских дырявых сортиров происходит то же самое: тело цепенеет, ржавеет и замыкает. Стоило большущих усилий банально поднять руку, чтобы отпроситься вновь. Был ли исчерпан лимит удачи? Внемлят ли древние боги говна моим молитвам? Получится ли отразить атаку элитных подразделений каловой рати, приведших к жопным стенам тяжелейшую артиллерию? Этого я не знал. Однако мне казалось единственно верным сейчас не сидеть сложа руки, ибо решительность должна быть вознаграждена. И это оказалось правдой.
Дед-препод, услышав мои мольбы выйти, побледнел еще раз. Лицо его дрогнуло, но, судя по всему, он забоялся перечить мне, ибо опасался, скорее всего, коричневого возмездия. Он не подозревал, что не является моей целью, но, скорее всего, благоразумно предпочел не попадать под горячую руку. Точнее, под горячую жопу. Коллеги его были с ним солидарны. То ли он давил их своим авторитетом, то ли, пока я не видел, рассказал им эту пугающую историю. Неважно. Главное, что никто из наблюдателей снова не стал мне мешать, и я пулей вылетел в коридор.
Что дальше? В суматохе и неразберихе я не придумал ничего лучше, чем все-таки сделать свои делишки в сортире на первом этаже. Я был уверен — лопухи с телефонами все еще оккупировали дристальню на втором этаже, а на третьем толчок вообще заперт, вы не забыали? Да и идти проверять второй этаж уже не было сил: каждый шаг приближал наши славные войска к попаданию в котел, окружению и, как следствие, к неминуемой гибели.
И когда я, как зомби, ненатуральной полуразвалившейся походкой брëл до идиотского туалетного пьедестала, я увидел ту самую подсобку. Дверь в неё оказалась открытой, а внутри на удивление никого не было. Злополучное ведро убрали, но каловые разводы на стене и полу еще не высохли и блестели на свету. На тумбочке, которую я раньше не замечал, стояла довольно большая сумка. Я открыл ее шире и аккуратно заглянул внутрь. В ней лежали кипы каких-то документов, фотографии, ключи, тюк одежды, скорее всего, сменной, и прочий хлам. Мои догадки подтвердились: сумка принадлежала жабе-уборщице, потому что я увидел ее на одной из фотографий. Плюс еще в груде вещей лежал пожелтевший бейджик с ее физиономией.
Я уже знал, что нужно делать. Будто повинуясь древним инстинктам, я снял штаны и, грозно склонясь над сумкой, предоставил минуту назад бывшим мне врагами дерьмовым войскам доступ в их новый дом. Вырываясь в землю обетованную, вонючая гадкая коричневая жижа обосранного дерьмища заливала каждую щелку, каждый карман, каждую пустоту несчастной сумки. Бумаги склеивались, слипались, соединялись воедино, будто давно разлученные влюбленные, наконец получившие возможность встретить друг друга. Выцветившие фотографии, хранящие далекие истории из уже канувшего в Лету прошлого, были погребены под завалами говна, уходили под них, словно подводные лодки, и больше никогда не всплывали. Старая одежда насвкозь пропитывать новыми ароматами. Прочий хлам — разбросанные беспорядочно тут и там вещички — подобно грешникам, унчитоженным в Содоме и Гоморре, взывали к небесам, но кара была беспощадна и свирепа. Никто не ушел без воздаяния за содеянное.
После того, как все было законечно, я вытер жопу квитанцией за коммуналку, которую я выудил заранее, и с гордо поднятой головой походкой победителя направился обратно в аудиторию. Перед тем как зайти я услышал, как открывается дверь подсобки...
*****************
И вот, экзамен закончился. Я для приличия досидел до конца, по десятому кругу проверил решения, хотя все задачи сделал намного раньше, и направился домой. Когда я проходил через гардероб то увидел, что жаба-уборщица забилась в угол и плачет, а какие-то дядьки (охранники видать) ее успокаивают. Когда я проходил мимо я взглянул на нее и злобно оскалил зубы, улыбнулся, давая понять, что в тот день жертва стала хищником. По ее взгляду было видно, что она все поняла, но ничего не предприняла, а лишь с трепетом проводила меня взглядом до самого выхода.
С тех пор я больше никогда не покупаю чебуреки во всяких мутных ларьках. И вам тоже не советую.
