Eelkky

Решила вымыть окна пока есть передышка между дождливыми часами. Окна выходят во двор на детскую площадку, качели-скамейки, все дела. Площадка пустая.  В какой-то момент замечаю, что на одну из скамеек приземлился парень с большим туристическим рюкзаком, кучей всяких ковриков и прочими туристическими приблудами. Раскладывает поляну, нарезает себе бутерброды, достает термос.

В этот момент подходит к нему наш охранник (дом в самом центре города, с ТСЖ, шлагбаумами и прочим) и что-то долго втирает. Парень спешно собирает вещи, сворачивает коврик, кидает все в рюкзак. И зачем, думаю, гнать парнишу, ведь он спиртное не распивал, никому, собственно, не мешал, сидел себе тихо. Вспоминаю случаи из детства, когда пытались с братишкой поиграть на площадке в частном секторе, а нас каждый раз выгоняли такие же вот злые охранники. Сочувственно смотрю в след удаляющемуся парню с бутербродом в зубах.

И тут охранник забирает из рук парнишки сумку, заводит того в свою будку, усаживает, ставит чайник. Как оказалось, охранник не просил его уходить, а предложил отдохнуть у него в каморке, чтобы тот не промок, если снова пойдет дождь. Я уже все окна вымыла, а они все сидели, беседовали. Затем пожали друг другу руки и разошлись.

А мне было стыдно от осознания того, что я по привычке мысленно обвинила человека, заранее ожидая от него плохого. Пора менять образ мышление, друзья, ведь, как говорится, назови человека свиньей - и он захрюкает.

Не знаю как, не помню почему, занесло меня однажды до черноморского побережья, самого подножья Большого Кавказа. Воспеваемый отечественной эстрадой город-курорт покоился невдалеке, отдыхая от недавнего наплыва громко щебечущих иностранцев, горе-патриотов в одинаковых майках, и бесчисленной чиновничьей свиты. Я же выбрал в качестве места проживания тихую Адлерскую улочку, показавшуюся мне сперва какой-то совсем чужестранной из-за обилия непривычных русскому глазу пальм, кустарников и разросшегося плющом киви.

Приютила меня приветливая хозяйка-татарочка, улыбчивая и явно охочая до светских бесед. Комнатушка моя располагалась под самой крышей, на третьем этаже летнего домика, сдававшегося на лето таким же как я бродячим отщепенцам и семьям среднего российского достатка. Впрочем, жаловаться не приходилась: апартаменты оказались мне в пору, а открытая веранда с видом на туманные очертания гор не оставляли сомнений в правильности выбора.

Тем же вечером я был приглашен на ужин за хозяйский стол, чему был были бесконечно рады я и мой прохудившийся дорожный кошелек. Не подумайте, я вовсе не собирался нагло пользоваться южным гостеприимством, но и отказывать радушным хозяевам счел неприличным.
Встретили меня словно какого-то дальнего родственника, приезжавшего возмутительно редко, но прибывшего-таки на радость всем. Впрочем, как оказалось, моя бабушка была некогда соседкой и по совместительству подружкой хозяйки дома, когда та еще не перебралась на юг (но факт этот мы выяснили уже во время долгой беседы). Румия-апа (так звали хозяйку) была невысокой, темноволосой женщиной лет 60-ти, выглядевшей ещё вполне моложаво, с короткими чёрными волосами и густо подведенными глазами, что на удивление шло её образу. Жила она с мужем и незамужней взрослой дочерью, появлявшейся дома нечасто из-за сменной работы. Мужа её все (в том числе и она сама) звали просто дядя Серёжа.

Дядя Серёжа был высоким мужчиной, ещё не совсем седым, в очках с тонкой металлической оправой и слегка прищуренным внимательным взглядом. Когда я вошел в комнату, он сидел на невысоком табурете, зажав в руке черную трость с позолоченной рукоятью в виде какого-то животного.
Откровенно говоря, до меня не сразу дошло, что с ним что-то не так. Пока Румия-апа суетливо выкладывала на и без того ломившийся стол всё новые блюда, дядя Серёжа молча и вдумчиво наблюдал за происходящим, изредка поправляя ту или иную посудину, оказавшуюся критически близко к краю стола. В центре застолья стояли графины с домашним вином и чачей, искусно приготовленной дядей Сережей ( и щедро расхваленной хозяйкой).
Во время ужина говорила, в основном, Румия-апа, чему я, со своей немногословностью, был несказанно рад. От дяди Сережи я по прежнему не услышал ни слова, вплоть до того момента, когда он попросил меня подать ему одну из тарелок, указывая на нее свободной рукой.

Я не сразу сообразил, что именно именно от меня хотят: дядя Сережа говорил с трудом, речь его была неразборчивой, а согнутая в локте рука слегка дрожала. «Болен чем-то?» думал я, подавая наконец требуемую тарелку. И, как это обычно бывает в подобных ситуациях, мне стало жутко неловко.

Румия-апа, казалось совершенно не замечала ничего странного (что не мудрено) и не испытывала никакой неловкости. Я же, напротив, уже не мог думать ни о чем другом, и изредка поглядывал на дядю Сережу. Мне всегда было странно находиться с людьми, обладающими некоторыми особенностями/болезнью. Это было не чувство жалости или, упаси боже, брезгливости, но странное подобие стыда. Так и сейчас. Почему-то мне было стыдно за себя, за то, что я не могу расслышать некоторых слов дяди Сережи, за то, что на его слова часто не обращают внимания, за его неуверенные реплики и так далее.
Неловкость оставалась со мной весь вечер. Хоть я и знал, что ни за что не смогу открыто спросить о возможной болезни, но в душе всё же надеялся, что мне доведется узнать побольше о его истории. И не зря.

Я иду своей дорогой.
Мой путь — дорога с одной колеей: моей.
Слева бесконечная стена отделяет мою дорогу от дороги человека, проходящего рядом, по другую сторону стены.
Иногда я нахожу в этой стене отверстие, окошко, щель… И могу видеть путь своего соседа или соседки.
Иногда во время пути мне кажется, что я вижу по ту сторону фигуру, которая идет в том же темпе и в том же направлении.
Я приглядываюсь: это женщина. Она прекрасна.
Она тоже меня видит. Она смотрит на меня.
Я снова смотрю на нее.
Я улыбаюсь ей… Она улыбается мне.
Спустя мгновение она продолжает свой путь, и я ускоряю шаг, потому что не хочу потерять ее из виду. Я страстно жажду хотя бы еще одной встречи.

У следующего отверстия в стене я на минутку останавливаюсь.
Когда она подходит, мы вновь смотрим друг на друга. Я знаками показываю ей, что она мне очень нравится.
Она мне отвечает тоже знаками. Я не знаю, означают ли они то же самое, что и мои, но мне кажется, она понимает, что я хочу сказать.
Я готов остановиться надолго, только чтобы смотреть на нее, ловить ее взгляд, смотрящий на меня, но я знаю… нужно продолжать идти своей дорогой.
Я говорю себе, что, может быть, дальше на пути я найду дверь. И смогу открыть ее и встретиться с незнакомкой.

Ничто не придает столько сил и уверенности,
как желание, и я спешу найти воображаемую дверь.

Я принимаюсь бежать, не отрывая взгляда от стены.
Через некоторое время я действительно вижу дверь.
Она там, по ту сторону — моя желанная и любимая. Ждет… Она ждет меня…
Я подаю знак. Она отвечает воздушным поцелуем.
Ее жесты манят и зовут. Это все, что мне нужно. Я подхожу к двери, чтобы встретиться с ней.
Дверь очень узкая. Проходит рука, проходит плечо, я немного втягиваю живот, слегка разворачиваюсь, мне почти удается просунуть голову… Но мое правое ухо застревает.
Я отталкиваюсь и снова делаю попытку пролезть сквозь игольное ушко…
Не выходит. Мешает ухо.
Я не могу пригнуть его рукой, даже палец туда не помещается…
Места слишком мало, и я принимаю решение…
Там же, по ту сторону, меня ждет любимая… она там, а я здесь.
(И это та женщина, о которой я мечтал, и она зовет меня…)

Я вынимаю из кармана нож и нахожу в себе силы, чтобы одним ударом отрезать ухо, и тогда все получится, думаю я.
И мне это удается: моя голова, наконец, проходит.
Но затем я вижу, что у меня застряло плечо.
Дверь оказалась странной формы.
Я стараюсь, но ничего не выходит. Одна рука и часть корпуса прошли, вторая же никак не проходит…
Но меня уже невозможно остановить… Она же ждет!
Я отступаю и, не думая о последствиях, разбегаюсь и с силой прорываюсь через дверь.
От такого удара связки моего плеча порвались и рука безжизненно обвисает. Но для меня это кажется счастьем — теперь я, кажется, смогу пройти через дверь…
Осталась самая малость.

Почти преодолев преграду, я понимаю, что моя правая нога зацепилась и оказалась по другую сторону.
Сколько бы я ни прилагал усилий, все напрасно.
Не получается. Дверь слишком узкая, чтобы я смог просунуть в нее все свое тело…
Но… сомнения позади — впереди встреча с возлюбленной.
Я не могу отступить… Поэтому я беру топор и, сжав зубы, одним ударом избавляюсь от того, что мне кажется лишним, чтобы перейти Рубикон.
Весь в крови, опираясь на топор, как на костыль, с бездействующей рукой, без уха и ноги я предстаю перед своей любимой.
— Вот и я. Наконец-то я здесь. Вот и встретились. Ты посмотрела на меня, я посмотрел на тебя. Влюбился. Я отдал ради тебя все, что только мог. На войне и в любви все средства хороши. Жертвы не в счет. Они нужны были для того, чтобы встретиться с тобой, чтобы продолжить путь вместе… Вместе навсегда…

Она смотрит на меня, не скрывая гримасы. На ее лице написано отвращение.
— Ну уж н-е-е-е-т, я так не хочу… Прежний ты мне нравился больше. Когда был цел и невредим.

Хорхе Букай, «Истории для размышлений»