Дядя Сережа⁠⁠

Не знаю как, не помню почему, занесло меня однажды до черноморского побережья, самого подножья Большого Кавказа. Воспеваемый отечественной эстрадой город-курорт покоился невдалеке, отдыхая от недавнего наплыва громко щебечущих иностранцев, горе-патриотов в одинаковых майках, и бесчисленной чиновничьей свиты. Я же выбрал в качестве места проживания тихую Адлерскую улочку, показавшуюся мне сперва какой-то совсем чужестранной из-за обилия непривычных русскому глазу пальм, кустарников и разросшегося плющом киви.

Приютила меня приветливая хозяйка-татарочка, улыбчивая и явно охочая до светских бесед. Комнатушка моя располагалась под самой крышей, на третьем этаже летнего домика, сдававшегося на лето таким же как я бродячим отщепенцам и семьям среднего российского достатка. Впрочем, жаловаться не приходилась: апартаменты оказались мне в пору, а открытая веранда с видом на туманные очертания гор не оставляли сомнений в правильности выбора.

Тем же вечером я был приглашен на ужин за хозяйский стол, чему был были бесконечно рады я и мой прохудившийся дорожный кошелек. Не подумайте, я вовсе не собирался нагло пользоваться южным гостеприимством, но и отказывать радушным хозяевам счел неприличным.
Встретили меня словно какого-то дальнего родственника, приезжавшего возмутительно редко, но прибывшего-таки на радость всем. Впрочем, как оказалось, моя бабушка была некогда соседкой и по совместительству подружкой хозяйки дома, когда та еще не перебралась на юг (но факт этот мы выяснили уже во время долгой беседы). Румия-апа (так звали хозяйку) была невысокой, темноволосой женщиной лет 60-ти, выглядевшей ещё вполне моложаво, с короткими чёрными волосами и густо подведенными глазами, что на удивление шло её образу. Жила она с мужем и незамужней взрослой дочерью, появлявшейся дома нечасто из-за сменной работы. Мужа её все (в том числе и она сама) звали просто дядя Серёжа.

Дядя Серёжа был высоким мужчиной, ещё не совсем седым, в очках с тонкой металлической оправой и слегка прищуренным внимательным взглядом. Когда я вошел в комнату, он сидел на невысоком табурете, зажав в руке черную трость с позолоченной рукоятью в виде какого-то животного.
Откровенно говоря, до меня не сразу дошло, что с ним что-то не так. Пока Румия-апа суетливо выкладывала на и без того ломившийся стол всё новые блюда, дядя Серёжа молча и вдумчиво наблюдал за происходящим, изредка поправляя ту или иную посудину, оказавшуюся критически близко к краю стола. В центре застолья стояли графины с домашним вином и чачей, искусно приготовленной дядей Сережей ( и щедро расхваленной хозяйкой).
Во время ужина говорила, в основном, Румия-апа, чему я, со своей немногословностью, был несказанно рад. От дяди Сережи я по прежнему не услышал ни слова, вплоть до того момента, когда он попросил меня подать ему одну из тарелок, указывая на нее свободной рукой.

Я не сразу сообразил, что именно именно от меня хотят: дядя Сережа говорил с трудом, речь его была неразборчивой, а согнутая в локте рука слегка дрожала. «Болен чем-то?» думал я, подавая наконец требуемую тарелку. И, как это обычно бывает в подобных ситуациях, мне стало жутко неловко.

Румия-апа, казалось совершенно не замечала ничего странного (что не мудрено) и не испытывала никакой неловкости. Я же, напротив, уже не мог думать ни о чем другом, и изредка поглядывал на дядю Сережу. Мне всегда было странно находиться с людьми, обладающими некоторыми особенностями/болезнью. Это было не чувство жалости или, упаси боже, брезгливости, но странное подобие стыда. Так и сейчас. Почему-то мне было стыдно за себя, за то, что я не могу расслышать некоторых слов дяди Сережи, за то, что на его слова часто не обращают внимания, за его неуверенные реплики и так далее.
Неловкость оставалась со мной весь вечер. Хоть я и знал, что ни за что не смогу открыто спросить о возможной болезни, но в душе всё же надеялся, что мне доведется узнать побольше о его истории. И не зря.