DamonPet

Марго почувствовала, что её сейчас стошнит от тупости.
– Да почему мы вообще должны это делать? — Не дождавшись от напарника ни участия, ни солидарности, она в сердцах окликнула его: – Мишка! Мишка перестал лопатить зерно и бараном уставился на Марго. Раз она спросила, надо отвечать, и он проблеял:
– Так ведь шефы приедут…
– И что?
Мишка задумался, но с непривычки быстро устал и поэтому сказал, что всегда говорят тем, кому больше всех надо:

– А чего ты задаёшься? Растолковать балбесу свою позицию Марго не успела. Помешала скрипнувшая дверь – в зал заглянул вожатый. Заскочил для формальности, чтобы тут же убежать, но Марго не упустила его.
– Почему мы обязаны это делать?! – крикнула она, указав на горы зерна. Вожатый ещё держал ногу за дверью, надеясь слинять, но Марго со злостью швырнула в него метлой и добилась своего. Теперь он не мог не остаться – нахальную восьмиклассницу надлежало проучить.
– А кто будет делать? Пушкин?
– Хоть бы и Пушкин! А мы сюда приехали отдыхать!
– Сказано же, сегодня будут шефы. Вдруг сюда пойдут? Дома ведь ты прибираешься перед гостями?
– А я дома зерно на полу не храню!
– Ты самая умная, что ли? Пойди и скажи об этом Пудряшову, чего ты мне-то выговариваешь? Давай, он уже скоро приедет!
– А это ещё кто такой?
– Ты чего! Он герой труда! – вдруг проснулся Мишка.
– Балда! – Вожатый посмотрел на Марго как на отсталую. – Это же наш председатель! Лагерь-то колхозный.
– И скажу! – горячилась Марго, – Скажу, что нам ни разу кино не показали, потому что в кинотеатре на полу зерно! А ещё обещали купание каждый день, арбузы, а ничего нет!
– Хха! Проснулась! Арбузы твои директор на рынке продал! Макароны жуй. Марго опешила от такой новости. Ей захотелось, как она, несомненно, поступила бы лет пять назад, решить дело кулаками. Снова помешала дверь.
– Что тут такое? – на пороге появилась старшая вожатая Потехина – вот у кого чуйка на вольнодумство.
– Работать не хотят. Жалуются, – пояснил вожатый. Потехина поворотилась к Мишке:
– И чего ты жалуешься? Ты что, не мальчик? Мишку заклинило. Он всегда зависал, когда ему задавали больше одного вопроса. Выручила Марго:
– Это я жалуюсь.
– Вот как? – старшая переключилась на Марго. – В такой день?
Потехину эта девочка раздражала сама по себе, но не мешало бы найти вдобавок ещё какой-нибудь штрих. Например, чересчур буржуазную причёску. Как назло, внешне Марго была идеологически безупречна. Но это ничего, старшая умела найти изъян на ровном месте.
– Ничего не умеешь, на уме развлечения, презираешь труд… А что потом? На панель пойдёшь?
– Чего это я на панель пойду?
Вожатая загадочно покачала головой.
– Вот что я тебе скажу, Ритуля…
– Я Марго!
– А какая разница?
– Ну, я же вас не называю бабой Леной!
Рот бабы Лены открылся до щелчка, но, прежде чем она успела вдохнуть, чтоб разораться, икая, загоготал вожатый.
– А ты чего не помогаешь? – накинулась на него Потехина, – Ну-ка бери метлу!
– А кто будет за пионерами следить? Вдруг разбегутся, а мне отвечать?
Старшая прикусила язык. Собачиться в меньшинстве она не собиралась.
– Быстро всё закончить, и чтоб больше я ничего не слышала, – процедила она.
– Нет! – Рявкнула Марго, – Я не буду! А ещё… я напишу в «Пионерскую правду», что вы эксплуатируете детей!
– Что-о-о?! Я тебе сейчас покажу правду! И вожатая потащила упирающуюся пионерку к директору – высшая инстанция мигом выбьет из нахалки мятежный дух. Там Потехина планировала расписаться в педагогическом бессилии и свалить всё на ребёнка. По пути Марго успела стать мерзавкой, тунеядкой и вертихвосткой. На площадке перед администрацией выстроились младшие отряды. Встречать начальство издревле доверяли малышам – они лучше смотрятся. Наступил торжественный момент. По тенистой дорожке приближался бежевый «козлик». Руки малышей взметнулись в салюте. Горнист направил медь к небесам. Вожатая с упирающейся пионеркой в руках смотрелась в этом блеске, как сосиска на торте. Потехина притормозила и немного присела, вдруг осознав свою неуместность. И тут Марго увидела его. Он вышел из машины под горн и барабаны. На его груди сияла золотая звезда, как на картинках учебников.
«Сам», – догадалась Марго. Четырнадцатилетние иногда обладают наивной смелостью, покуда не узнают жизнь поближе. Это свойство позволяет им решаться на поступки, недоступные взрослым.
– Товарищ Герой труда! – Не зная имени-отчества закричала Марго. Прежде чем Потехина успела крякнуть, Марго вырвалась из её клешни и кинулась к Пудряшову. Она намертво вцепилась в руку, которую он тянул директору лагеря.
– Сорвала линейку! – заорала Потехина, пытаясь оторвать пионерку от героя. Торжественность сдулась, как оркестр, у которого вдруг умер дирижёр. Вожатые, что посообразительней, поворотили свои отряды по корпусам.
– Ну тише! Оставьте! – басил Пудряшов разбушевавшейся Потехиной. Марго повезло угадать момент. Герой соцтруда, председатель передового колхоза не сможет сказать: «Заберите психическую». Он всегда выслушает трудящегося и учащегося. По крайней мере на людях. И Марго всё рассказала: и про эксплуатацию, и про кино, и про арбузы. Председатель слушал всхлипывающую пионерку, неумело гладил её по плечам и глазами командовал разойтись всем лагерным, что шарились вокруг, как шакалы. Когда девочка замолкла, Пудряшов ласково отцепил её от своего рукава, взглядом выхватил с площадки директора и велел тому следовать за собой.
– Что тут у тебя творится? Почему эта сопля мне докладывает, что ты арбузы продаёшь на рынке?! Пудряшов чихвостил лагерного начальника, суля высшую меру и конфискацию. От баса дрожали стёкла, это был суперконцентрат самого гнева, но… в некоторых местах Пудряшов переходил на шёпот:
– Ты зерно должен был толкнуть ещё до первой смены! Ты как догадался его в зале свалить, осёл? Левое зерно! И детей туда поставить! Ты бы ещё ОБХСС туда привёл!
– Я её сегодня же выгоню, – мямлил директор, – я её…
– Ты идиот, что ли? Она ж долбанутая, она до Брежнева дойдёт! Займи её какой-нибудь хернёй, пусть стенгазеты рисует, раз такая Анджела Дэвис. Марго сидела на скамейке у крыльца почти под самыми директорскими окнами. До высочайшего решения судьба её оставалась под вопросом. От скуки она выдумывала эффектные ответы для прошедшего уже спора с Потехиной:
– Подметайте сами, раз вам надо! Ах, вы презираете труд? Тогда идите на панель! Туда вам и дорога с вашей жирной… Пудряшов, надеясь не встретить безумную девицу, высунул нос на крыльцо. Его трепет был заметен, но Марго ещё не умела по-взрослому распознавать язык телодвижений. И хотела верить в доброго героя. Она поднялась ему навстречу. Ладошкой председатель предупредил её желание подойти, дескать, я уже всё решил. С показушной сердитостью он погрозил пальчиком директорским окнам. Марго улыбнулась. Пудряшов как бы в задумчивости вышел на плац, встал, покачался с пяток на носки, затем вдруг резко свернул и в три шага оказался у «козлика». Вскочив в автомобиль, герой сделал с водителем что-то такое, от чего машина мгновенно завелась и ринулась прочь.Марго не поняла, что Пудряшов бросил её. Она это почувствовала, оставшись наедине с развевающимися флагами. «Дети – хозяева лагеря!» – гласил плакат над директорскими окнами. Врут кумачовые лозунги, врут вожатые, врут герои. Наверное, и «Пионерская правда» тоже врёт.
– Всему лагерю напакостила? – раздался над ухом голос Потехиной. – Из-за тебя теперь все будут наказаны, – и вожатая снова куда-то её потащила. Марго было безразлично, куда. По пути Потехина выдумывала новые наказания, обидные и несправедливые: – Никаких вам арбузов. Из-за тебя! Никакого купания. И кино. И танцев. И костра. Вот чего ты добилась своими выходками! Марго снова оказалась в зерно-театре. Потехина наконец-то сгинула, лишь остался в ушах её гундёж: «Повзрослеешь, поумнеешь, поймёшь…» Что верно, то верно. Марго и сама заметила, что повзрослела и поумнела за сегодняшний день. Но думать об этом не хотелось. На это у неё будет целая жизнь, а пока… Марго навзничь упала в кучу пшеницы. Улеглась на душистые волны, запустила пальцы в текучее зерно. Пожалуй, неплохой вариант, раз купания всё равно не будет.

Командир набубнил типовых фраз: спасибо за выбор, приятного полёта, ля-ля-ля… время в пути до Альбатросинска составит шесть с половиной часов, – и, никому не интересный, отключился. Лишь Евген Однобоков внимал каждому слову. Слушал, предвкушая и гадая, какой он, этот Альбатросинск. Как встретит? Как примет?

Сосед через проход – единственный попутчик Однобокова в бизнес-классе – не без помощи стюардессы сменил туфли на тапочки, хлебнул коньяку и, водя скучающим расфокусированным взором по салону, в конце концов упёрся им в светящегося Однобокова. Тот радостно кивнул, мол, здрасьте. На лице соседа мелькнула тень неприпоминания, и Однобоков поспешил объясниться:
– Вот, лечу к вам по линии Минкульта. Работать над книжицей об Альбатросинске, – он почему-то постеснялся сказать «книгой», – историческая память…
– Знаем! – всколыхнулся сосед и наставил на Однобокова палец. – Сказка…
– …простенькая, конечно… – подхватил Однобоков, опять зачем-то прибедняясь.
– Но приятная и с юмором, – возразил сосед. – А наши люди любят посмеяться.
Сказка Евгена Однобокова «Синяя рыба», которую он писал, подгоняя старый черновик к одному местечковому конкурсу, неожиданно прославила его в приполярных широтах, угадала северную душу и превратила автора в некоторую фигуру литературного света.
– У меня и приглашение есть…– разулыбился Однобоков. – С вашей подписью.
– Вас у нас полюбят, – покровительственно пообещал сосед, унимая тревогу Однобокова. – Вы свой, родной. Смешной.
– Почему смешной?
– Сказки про пьяную рыбу пишете!
Сосед засмеялся, и Однобоков тоже засмеялся, хотя его рыба вовсе не была пьяной.
– Но я же москвич, – вдруг напомнил он, будто бы торгуясь.
– И что? А я питерский!
На этот раз сосед смеялся один, а Однобоков мялся, мялся и всё ж таки не удержался от вопроса:
– И вас любят?
Но тут соседу кто-то позвонил, а потом явилась стюардесса со своим сервисом, а потом уж погасили свет…
«Не забыть похвалить его на встрече с читателями, – думал Однобоков, взлетая. – Он толковый, вдумчивый. Такая редкость. Им повезло. Да, так и надо будет сказать: "Вам с вашим мэром повезло!"» Прилетев, Однобоков тотчас отправился гулять по утреннему Альбатросинску и нашёл его весьма приятным городком. «Но чего же я время-то теряю?!» – он слишком долго отсиживался в начинающих писателях, чтобы пустить долгожданный виток своей карьеры на самотёк.
– Сегодня в пятнадцать-ноль-ноль, – интригуя, объявил Однобоков в камеру смартфона, – в библиотеке имени Бабонегова… – и пригласил на встречу с собой своих любимых северных читателей, закончив призыв многообещающим: – Будет весело!
Однако и запас времени, и настрой писателя располагали к творческим экспериментам. «Юмор любят?» – припомнил Однобоков и азартно огляделся.
«Чудеса нашей северной земли! – написал он в своём канале через минуту. – Таких репейников японцы сроду не видали, англичанин же решит, что эти мощные, огромные растения – результат долгой и упорной селекции...» – и для наглядности сфотографировался с чудо-репейником в полный рост.
Оказавшись в квартале ветхих деревяшек, Однобоков выдал экспромт: «А это – заповедная часть города. Её, не жалея сил и средств, берегут в первозданном виде с екатерининских времён». Не забыл он и про деревянные тротуары, назвав их эко-мостовыми.
Увидев гостиницу «Альбатрос» на Альбатросовой улице, Однобоков разразился пространной речью о необходимости развития фантазии, а закончил советом искать в Альбатросинске гнездо Бэтмена, ведь название города явно происходит от испанского «al batro» – летучая мышь.
Однобоков снимал и выкладывал, снимал и выкладывал, не глядя смахивая оповещения о реакциях, покуда батарея не замигала красным, покуда телефон совсем не сел.
«Потом выложу!» – пообещал себе Однобоков, но не рассчитал. Когда он вернулся в гостиницу, его там поджидал гид, какие-то дела, а потом обед, а там уж настала пора и выдвигаться на встречу с читателями. Зарядку Однобокову обеспечили лишь в библиотеке. Впрочем, этому обстоятельству он даже порадовался: хорошая тема для юмористической зарисовки. – Ну, здравствуйте. – Перед Однобоковым возник незнакомец и пафосно, как будто в насмешку, протянул руку. – Ваниил Пыжов. Блогер.
Неприятный, без остановки ёрничающий Пыжов оказался ведущим мероприятия.
– Ну, выкладывайте, с чем пожаловали, – так он предложил гостю знакомиться с публикой.
– Я буду работать над исторической книгой об Альбатросинске, – отчеканил Однобоков, смело глядя в глаза нахалу. – На базе вашей научной библиотеки, – он сделал реверанс стенам. – Я писатель.
– Искупаем же в жидких аплодисментах, – осклабился Пыжов, – этого писателя (прозвучала пара хлопков) и, пожалуй, откроем на базе нашей библиотеки курсы для московских гостей, которые так нелицеприятно…
Тут хам Пыжов, видно, подавился своей желчью, споткнулся, а Однобоков, не желая быть захолустному блогеру мальчиком для битья, воспользовался заминкой:
– Я надеюсь, вы знаете истинное значение слова «нелицеприятно».
– Самый умный?! – тут же прилетело ему из зала, и Однобоков вздрогнул.
«Какой отвратительный блогер, – подумал он. – Всех тут настроил против меня. Пожалуюсь на него мэру».
– В мире есть тысячи других городов, – тем временем заметил Пыжов. – И двести с лишним стран. Почему вы выбрали именно Альбатросинск объектом своих отвратительных опусов?
Это было неслыханно. Одно дело – упражняться в остроумии – ради хайпа ли, минутки славы, но совсем другое – сыпать лживыми обвинениями, врать в глаза. Они тут со всеми так? Но я же угадал их душу… Или… Однобокова вдруг пронзило внезапной догадкой.
– Может быть, вы меня с кем-то путаете? – с надеждой спросил он.
– Каков наглец… – на вдохе произнёс Пыжов.
– Скотина! – донеслось из зала. – Катись в свою Москву! Экомостовые ему тут… Однобоков понял, что его не полюбили.
– Чёрт! – с досадой подумал он уже на улице. – Забыл сказать, что им с мэром повезло.
Он включил телефон. «Ваш пост набрал сто тысяч просмотров», – прилетело в первом же сообщении. Комментариев было меньше, но они многое проясняли. Особенно самый залайканный, с аккаунта мэрии: «Официальная позиция администрации г. Альбатросинска не совпадает с мнением данного автора».
«Поальбатросили и бросили», – эту шутку Однобоков сочинил ещё утром, но не придумал, как подать. Сейчас каламбур подходил идеально, однако писатель не решился опубликовать его в новом посте. Не понимают местные люди юмора.

Ой, да этой схеме уже сто лет, я вас умоляю! Сначала сливают всякую дрянь: тарелки, свечки, тапки – это простому народу, пускай порадуются. И только потом начинается сладкое: путёвки в Турцию, снегоходы и «А-а-аффтамабиль!» – всё, что спонсору угодно.

Догадайтесь сами, кому это сладкое достаётся, но самое главное – как.

Мы с Пашкой Ромашкиным мастера по части таких деликатных дел. «Как» – это наша забота в данном конкретном случае. Мы понимаем заказчика на уровне невысказанных фантазий. Лишнего не спросим, нужный шарик в барабан подбросим, только покажи заранее на того самого человечка.

Всё гениально и просто. К финалу лотереи из толпы на сцену ставится ребёночек поменьше (чтобы читать не умел), и лучше всего девочка. Она крутит барабан, тянет своей неиспорченной ручкой шарик, и всё! Обстряпано, а вы даже ничего и не поняли. Пашка объявляет счастливого обладателя суперприза, а публика как по свистку расходится – ну а чего ей остаётся? И заметьте! Ни разу в жизни никто не спросил, почему это у победителя и у директора фамилии одинаковые. Потому что и так всё понятно.

Не будьте дураками. Разве станет приличная торговая сеть дарить за просто так левому человеку, например, машину? Когда у самих родни полно. Вот и то-то же.

Итак, мы с Пашкой Ромашкиным на этом рынке работаем давно и честно, нас ценят, знают, зовут. Вот новый заказ. Непростые люди разыгрывают обычное барахло: шило-мыло-подстаканники – но на главный приз вдруг… однокомнатная квартира. И мы с Пашкой такие киваем, мол, да-да, очень заманчивый куш, и ждём дополнительных инструкций. А в ответ – тишина. И тогда Пашка осторожно намекает:

– И кто же будет… ?

А они:

– Что будет?

А мы:

– …

А они:

– ???

Мы:

– Ну как же… хм… хи-хи… ха-ха…

– А-а-а! Понимаем! – догадываются они. –Ха-ха. Это такой юмор, да?

Ладно, мы соглашаемся, будто это такой юмор, а самим-то, конечно, не до смеха. Нормальные люди машины, снегоходы, даже велосипеды всегда себе любимым оставляют, а тут целая квартира – и ничья! И вот нам в головы приходит одна и та же мысль…

Видно, мы где-то что-то хорошее сделали, раз нам такой бумеранг прилетел. Согласны? Эх, если выгорит – схожу в церковь, проставлюсь, это я вам клянусь.

Однако загвоздка: Пашку-то полгорода в лицо знает, это худо. Зато меня – нет, я же всегда на звуке сижу. Так само собой и решилось, кому из нас быть победителем. А дальше рутина. На розыгрыше я как бы затеряюсь в толпе. Пашка вытащит на сцену ребёнка. Тот – шарик из барабана. Пашка достанет из шарика номер телефона и позвонит мне. Вы заметили, где произошла ловкость рук? И никто не заметит.

Но тут мы столкнулись с непредвиденностью. Ведь должно быть как взаправду, будто я реально баклан с улицы. Репетируем. Я давлю из себя как бы радость победы, а Пашка считает мои слёзы и прикидывает, наплакал ли я на квартиру.

– Слабо, – говорит, – до беспомощности. Куксишься, как мэр перед старухами.

– Какой мэр? Наш?

– Да любой мэр, Саш! Ты почитал бы, что ли… – тут он назвал какую-то фамилию, –заучил бы хоть какую-то эмоцию. Одну – но до автоматизма.

Если меня спросить, кто на свете величайший актёр, то я скажу, что это мой батя, когда он моей мамке клянётся, что не пил. А если актриса – так это моя мамка, когда она батину заначку стащит, и типа не при делах. Сам я, как видите, династию не продолжил, но толк в талантах знаю.

Пребывая в такого рода раздумьях, я не помню, как оказался возле родного ПТУ. Я ведь на наши с Пашкой обряды-свадьбы-похороны аппаратуру отсюда таскаю, пока никто не видит. И тут меня вдруг пронзает молнией. Возле центральной лужи стоит и курит Маринка Заляжкина – вот она, моя надежда и спасение.

Как вам её описать? Она вся такая… Кайфовая, короче. Как постер Наташи Королёвой в гараже у моего бати. Я на неё давно облизывался, и не я один, да только не по Сенькам шапка. Маринка девка статусная. Королева общаги, кому попало себя не даст. А если сложить все зубы, которые за неё были выбиты на нашей дискотеке, то ими можно замостить целый танцпол, и ещё немного на радиорубку останется. Я точно знаю – я там на звуке сижу.

А один раз я видел, как её менты принимали за то, что она с общажного балкона по простыням лезла за синей водой. Как она потом блажила! Мол, сирота, мол, пустите дяденьки, меня плохие старшие девочки заставили, невиноватая я. И ведь отпустили же её, поверили. За неё старухи вступились – те самые, которые ментов вызывали. Ураган-девка, вся по мне. И талантливая.

Итак, я привёл её к Пашке. Наврал, что он продюсер. Она такая стоит перед нами, жвачкой щёлкает:

– Чё надо?

– Если мы вам, Марина, позвоним и скажем, что вы как будто бы выиграли квартиру, вы сможете нам саккомпанировать, типа ах, какая неожиданность?

– Говно-вопрос.

И тогда я её набрал (она дала мне свой номер!!!) и попросил отойти подальше для достоверности.

– Алло?

Как чётко она вступила… Робко, хрупко, с придыхом. Я поплыл. Хорошо, меня Пашка выручил, мол, здравствуйте, Марина, так и так, вы выиграли квартиру.

– Я???

Как у неё голосок задрожал! Я весь не могу, носом шмыгаю, Пашка один работает:

– Поздравляем вас, Марина! Именно вы стали обладательницей…

– Что-о-о? Пра-а-авда???

Блин, до мурашек. Мы для верности ей ещё раз десять позвонили на все лады, и каждый раз она так искренно, так нежно, как ребёнок на новую конфету:

– Ах, никогда бы не подумала, что мне так повезёт!..

А потом она спросила:

– А вам это всё зачем?

Дураки мы, конечно, что заранее не подготовились. Пашка ляпнул, что это типа такая игра, а я – что это типа секретная миссия. Короче, нам пришлось взять её в долю. И не на пять процентов, как Пашка предложил, а на треть – иначе она отказывалась. Пашка, конечно, побесился, а я, честно говоря, был не очень против. Маринка ничего такая, ну и я теперь ей тоже не фраер левый, а типа партнёр. И будет у нас с ней на пару две трети квартиры. На пару… Пару! Понимаете?

Мы ещё с ней потом отдельно репетировали. Я такой звонил по вечерам, доводил девушку до автоматизма:

– Здравствуйте, Марина! Вы выиграли квартиру, представьте себе.

А она:

– Ой, как неожиданно…

– Да уж, примите поздравления. И как же мы это с вами будем отмечать?

– Уж как вы скажете, так и отметим…

(Она ни разу не сказала нет!!!)

– Тогда уж вы, будьте любезны, ничего не планируйте! Без меня.

– Ну что вы! Без вас ни за что ничего не буду.

Настал урочный день. Я сижу на звуке, гляжу, как в зал уходят носки, матрасы, кофеварки. Народ на всё это смотрит наплевательски, и правильно: все ждут большого приза. Маринки пока не видно. Молодец. Мы ей сказали не отсвечивать – слушается. Вот проходит время, кончаются мелкие подарки. Толпа топчется. Пашка потеет. Вызывает из зала ребёночка, тянет его на сцену. Всё затыкается, слышно, как мухи чешутся, и вот из барабана появляется шарик.

– Ита-а-ак… – Пашка работает: – Я вбиваю номер… я звоню…

Я вывожу звук на колонки. Идут гудки: один, два, три… Ну, Маринка, ну актриса, паузу тянет, МХАТ! Я сейчас закричу. Ты ж моя, ты ж моя… А у самого дома уже шампусик морозится, нас дожидается…

– Да, зай, алё… – это вдруг Маринкин голос раздаётся надо всем.

Что? И тут я с каждым ударом сердца – а оно у меня забилось дятлом – понимаю: Иуды. Из кариоты. Сговорились, сладились. С каких это пор он ей «зая»?! На каком это, скажите мне, автоматизме? И квартиру-то, поди, поделили уже на двоих, а я как бы и ни при чём?

Народ ухмыляется. Павлик сначала хлопочет лицом, но потом вроде находится:

– Какая весёлая у нас победительница! – говорит. – Ха-ха. И где же вы прячетесь?

А она:

– Да еду я, чё кипишуешь? Ты же говорил, в четыре… Или в четырнадцать?

Щекотливая ситуация. Зал гудит, а я как бы и ни при чём, а Пашка чёт весь окряк и совсем уж безнадёжно так:

– Я звоню вам, Марина, чтобы сказать…

– Что??? – проснулась, птичка моя! – Я выиграла??? Я не верю своему счастью!!!

Знаете, на репетициях у неё выходило получше. Уж вот так-то немощно я бы и сам бы сыграл.

Тут Пашку, конечно, отодвинули подальше от публики, отобрали микрофон и всё переиграли. Наша квартира досталась какой-то бабе в пуховике. Уж она-то дала эмоцию – взяла и хлопнулась в обморок прямо со сцены. Вот это я понимаю погружение в роль.

– Серый!

– Чего надо?

– Танцуй! Студентка приехала!

– Какая ещё студентка?

– Серьёзно??? «Какая»???

И правда, что за глупый вопрос. Какая разница! Последний раз живую женщину сюда заносило дай бог в прошлом году, и то, знаете ли, несвежую – глупая дачница заблудилась, а тут – настоящая студентка…

Губы Серёги растянулись дурацкой улыбкой, да так и застыли, пока он бежал в бытовку, яростно тёр под рукомойником голову, будто чем-то виноватую, хозяйственным мылом, им же чистил зубы, скоблил щёки…

– Нарядился-то! – донеслось до его вымытых ушей, когда он вошёл в столовую.

Эту шпильку Серёга проигнорировал. Жадный взгляд сканировал зал. Вижу! – и он пошёл на длинные волосы. Но постойте… ещё не обойдя свою добычу, Серёга вдруг заметил на её подбородке подозрительный пух. Это что же… это, что ли… парень?

– Садитесь, пожалуйста, – предложил парень застывшему над ним Серёге.

И в этот же миг бригада взорвалась неудержимым хохотом. Разыграли сволочи. Волосатый парень, ха-ха, смешно. Ну, ничего. Самое глупое сейчас – показать обиду. Всю жизнь припоминать будут. Не дождутся.

– Студент? – спросил Серёга, опускаясь на стул.

– Да.

– Какой курс?

– Третий.

До собравшихся на шоу стало доходить, что веселей уже не будет. Вот и правильно, и пусть проваливают.

– Сергей.

– Дима.

– Практика?

– Да.

– На начальника учишься? Командовать нами?

Парень засмущался.

– Это вряд ли. Я так, для диплома.

Серёга огляделся. Ну, в принципе, зеваки разбрелись. И прекрасно. Ещё чутка для вида покалякать с этим волосатым и пойти пожрать.

– А потом куда? В курьеры?

– В стендап, – и студент залился краской.

– О!

Ну и кто теперь в дураках? Вот, Серёга завёл полезное знакомство, пока все Ваньку валяли. В борьбе со здешней скукой хорошо поржать – это как в жару холодного пивка, и кто-кто, а уж Серёга по этим делам значительный знаток. Может даже больший, чем по части баб.

– Ну-ка, скажи шутку! – потребовал он, на что парень, взмахнув оленьими ресницами, пролепетал:

– А вы знаете, как называется повар на корабле?

– Как?

– Не «как», а «кок».

За соседними столами загоготали, а Серёга вмиг почувствовал себя хозяином лавки с учёной обезьянкой.

– Ты по адресу приехал! – обрадовался он. – У нас тут тебе этого будет много! Материалу…

Вокруг их стола немедленно потемнело, оттого что все присутствующие собрались в кучку.

– Короче… – Серёга в нетерпении хлопнул по столу. – Записываешь?

И повёл рассказ:

– Приехал к нам один студент. Я ему даю лопату: копай отсюда и до обеда. А он такой: «А экскаватор?» А я ему (а я экскаваторщик): «Искры нет». И ребята все такие: «Как нет? Вчера же было! Едрить твою мать, весь день копать…» И студент тогда: «Если надо принести, то я сбегаю!» Я ему: «Беги! Во-он в ту сторону к соседней бригаде», – и ведро даю пустое… А там его встретили как родного. Наложили камней, накрыли тряпкой: «Смотри, не расплещи!»

Тут мужики наконец не выдержали, и столовая наполнилась здоровым смехом. Смеялся и Серёга, возбуждённый собственным рассказом, только на лице студента не промелькнуло и тени улыбки.

– А дальше? – спросил он.

– Дальше… – Серёга даже растерялся. – Ну, нёс он это ведро. Пять километров… Зато теперь знает… Не смешно, что ли?

Студент не ответил.

– Ладно, – Серёга без паузы начал новую историю. –

Прислали к нам девчонку-геодезистку. Тут ей выписали сапоги размера сорок восемь, носи на здоровье, в тайге тротуаров нету. Ну и застряла она, грязь по колено, в первый же день! Дёргается, чавкает – ни туда, ни сюда. Я ей говорю: потерпи, скоро ребята дёрнут тебя трелёвочником. И она стоит: час, другой… Идёт мастер:

– Ты чего?

– Застряла, жду, когда меня трелёвочником дёрнут…

Серёга смолк и облизнулся, готовясь выдать ключ к шутке, но студент его опередил.

– Я знаю, что такое трелёвочник.

– И что же?

– Трактор.

Наступила гнетущая тишина.

– Ну ведь смешно же! – не выдержали мужики.

Студент простодушно пожал плечами:

– Читалось.

– Чего?

– Это когда конец угадывается уже на середине. Так и говорят: «Прочитал шутку».

– Лучше бы ты Пушкина читал!

– Гы! Пушкина! – прокатилось по столовой.

– Это несмешно! – вдруг насупился студент. – Одноходовки. Неостроумно и парадокса нет!

В установившейся тишине слова Серёги прозвучали почти зловеще:

– Ну, сам шути, раз такой умный.

Студент поджал губы и вдруг, набравшись смелости, спросил:

– А каково это – быть лучшим экскаваторщиком в мире?

Серёга понял, что становится мишенью для шутки, но ему чрезвычайно польстило её начало. Оно стоило того, чтобы рискнуть. Он вальяжно откинулся на спинку:

– Нормальненько.

– А вы-то откуда знаете?

Бригада дружно рухнула, а бедного Серёгу аж подбросило.

– Это просто софизм, – забормотал студент, видя, как полыхает его оппонент, – это такой… – впрочем, его уже никто не слушал.

– Да ты чего забегал-то, паря?! – мужики никогда не видали экскаваторщика таким взвинченным. – Ты сядь, поешь, ну шутка же!

То красный, то бледный, Серёга, пытаясь родить яростный экспромт, дважды начинал:

– А тебе… а ты… – и в итоге выдал беспомощное: – Постригись!

Затем он выжал нервную улыбку, зачем-то глупо поклонился и ушёл. Убежал. И хоть никто ни разу – мужики в бригаде отнюдь не были кровожадными – не припомнил ему больше этот эпизод, но с того дня вся Серёгина жизнь была подчинена одной лишь цели: уесть нахального студента. Уделать его (и это принципиально!) его же собственным оружием.

«Несмешно, неостроумно, одноходовки?» – ладно. Серёга принял критику и проработал недостатки. Две недели он вынашивал хитроумный план, готовил снасти, изучал повадки соперника и наконец созрел сыграть великую шутку. Царь-шутку, которая сделает его легендой и вернёт статус-кво.

Пришёл тот день, когда студенту настала очередь быть дежурным по бытовке.

– Гулять один не ходи! – напутствовал его Серёга, отправляясь вместе с бригадой на смену. – Тут медведи. Боишься медведей?

Это был ход номер один.

Под единственное окно бытовки Серёга подтащил экскаватором корыто из-под бетона – второй ход – заранее, чтобы оно наполнилось водой с крыши, и чтобы все к нему привыкли. Ещё он тихонько снял задвижку с двери, чтобы изнутри было не закрыться – третий ход – это сегодняшним утром.

– Погоди, братцы, – шепнул Серёга мужикам, когда все вышли. – Смотри, чего будет.

С этими словами он сделал ещё два хода: поставил под угол бытовки реечный домкрат и подпёр дверь заранее заготовленной доской.

– Медведь!!! – шестой ход Серёга сыграл так натурально, что некоторые мужики чуть было не бросились наутёк. – Бегите братцы, спасайся, кто может!

Затем он принялся домкратить угол бытовки, ронять её наземь и, рыча, водить лопатой по рифлёной стене будто бы когтями.

– Капец там, наверное, сейчас внутри-то, – заметили мужики, закуривая. Они отошли в сторонку, чтобы студент не увидел их из окна. Любопытствуют, следят за развитием. Кажись, будет смешно.

Десятым ходом Серёга задумал прыжок студента из окошка в наполненное водой корыто, но, чтобы его к этому сподвигнуть, не забыл про номер девять. В очередной раз сбросив домкрат, он жестом фокусника потянул дверь за ручку-скобу. Публика удостоверилась: не идёт – стало быть, держит её студент изнутри. Тут Серёга на манер рычага зацепил скобу черенком лопаты и легко потянул, как вдруг…

Дверь распахнулась, и в лицо экскаваторщику ударила, сбив его с ног, мощная струя огнетушителя. Серёга мигом перешёл с медвежьего на матерный, но студент, который тоже крепил свою решимость великим и могучим, не услышал человеческого голоса и продолжал наощупь тушить зверя облаком пены, покуда в баллоне был заряд.

Серёгина многоходовка так и не сделалась стендапом, но ей суждено было стать чем-то большим. Шли годы, сменялись бригады, закрывались и открывались месторождения, но живёт и передаётся из уст в уста вахтовиков легенда про экскаваторщика, который умел шутить, и студента, который читал Пушкина. Время стёрло из памяти имена. Как бишь их звали? Кажись, Троекуров и Дубровский. Уходили детали и добавлялись новые, но их точное число – десять ходов – осталось незыблемым.

– А! Господин писатель! С наступающим, проходите. Мы как раз прочитали ваш рассказец.

– Понравилось?

– Давайте так… Будем считать, что это был первый драфт.

– Разве вышло плохо?

– Что вы! Никто не говорит, что плохо. Наоборот! Хорошо, но надо переделать.

– Я не очень понимаю…

– Потому что вот вы пишете… вот… Девочка замерзает… начинает жечь спички… ей являются видения… а потом на свет от этих спичек приходит бабушка девочки, забирает её, и они идут отмечать Новый год.

– Всё так. «Грустная и одновременно светлая история».

– Это хорошо, что вы строго по техзаданию писали, но ведь ещё там требовалось: «…о необходимости быть щедрым и сострадательным, помогать тем, кто слабее…»

– Конечно.

– А у вас с первых же строк посторонний мальчик даёт девочке туфли.

– Так ведь сострадание же.

– Нет, дорогой господин писатель. Тут как раз сострадание пропадает. Девочку должно быть жалко, а жалеть её в туфлях гораздо сложнее, чем босую.

– А разве её не жалко, когда она мёрзнет?

– Жалко. Но не очень. А когда её находит бабушка – так и вовсе не жалко. Давайте-ка для начала, как мы проговорили, сделайте вашу девочку босой – поднимем ставки для саспенса.

– Может ей для саспенса пальцы петардой оторвать?

– Господин писатель. Если бы нам был нужен триллер – мы бы обратились к братьям Гримм.

– А вам что нужно?

– Душевную историю. Щипательную и спасительную. Можно с библейским смыслом, христианскими идеалами, религиозным экстазом.

– Любишь бога – получишь много?

– Ну вот, вы лучше нас знаете. Теперь по сценам. Что ваша девочка видит в видениях? Печку? Ладно, пусть будет печка. Затем – гусь с вилкой в спине…

– На гуся не смотрите, я его уберу.

– Зачем же?

– Я его временно вставил, чтобы место занять. Зомби-гусиный апокалипсис. Хотел потом заменить чем-нибудь нормальным. Разумеется, в конечном варианте его не будет.

– Нет-нет, гуся мы точно оставляем, это смешно! Пусть она голодная тянется к нему, а он исчезает: «Фух!» – комический элемент. Так… дальше ёлочка, ладно… а потом опять эта бабушка.

– Что не так с бабушкой?

– Бабушку надо убить.

– Что? Зачем?

– Лучше, чтобы девочка была сирота.

– Какая же она сирота при живом отце?

– Отец будет изверг. Это он выгонит девочку на улицу продавать спички, и если она не справится, то он её прибьёт. Так и напишите: «прибьёт»

– Но ведь вся история поломается. Как же счастливый конец? Давайте хотя бы так: злой отец в честь Нового года добреет, меняется; на него, я не знаю, снисходит ангел… И папаша находит свою дочь, и они идут домой. Получается у отца положительная арка.

– Ну и зачем это? Какую мораль читателям преподнесёт такая концовка?

– Семейные ценности.

– Не надо.

– Но почему?

– Такая история не запомнится. Не будет контраста. Всё хорошо, все разойдутся – будут жрать опять все праздники, а о боге никто не подумает.

– Ну, хорошо, давайте я сделаю, будто отец там или бабушка не сами идут на свет спичек, а это их ангелы ведут, например…

– А зачем нам эти посредники между богом и девочкой? И вы опять говорите о её спасении, а мы ведь с вами уже решили, что она умрёт.

– И девочка умрёт?!

– А как ещё придать истории необходимый накал?

– Помилуйте! Ведь первое, о чём подумает нормальный читатель, если девочка замёрзнет до смерти на Новый год – это то, что никакого бога и вовсе нет!

– Как же нет, если он примет её в своё Царство?! И на этом, кстати, надо сделать акцент. Счастье-чудеса-небеса. Чтобы было недвусмысленно ясно, что девочке там точно будет лучше.

– Но погодите… Если я так и напишу, что там счастье для всех, даром, то не пойдут ли после этой сказки и взрослые, и дети на мороз помирать?

– Не переживайте, не пойдут. Уж мы-то знаем свою аудиторию. Сладко погоревать перед Новым годом – это такая приятная грусть, это все любят, а помирать на мороз – нет, никто не захочет – жизнь продолжается. Что ж, вам всё понятно по правкам?

– Даже не знаю… пожалуй, один вопрос тогда у меня остаётся.

– Какой?

– Если она всё равно умрёт, то зачем тогда спички жечь?

– Вот вы и придумайте! Вы же писатель. И не забывайте, что у нас дедлайн до Рождества. Успеете?

«Стемнело. Есть шанс сбежать незаметно» – прикинул Мишкин. Он глядел с высоты своего крана, как бригада закончила заливку, и все потянулись к бытовкам. Лишь две тёмные фигуры на снегу не спешили домой. Задрав головы, как голодные волки, загнавшие добычу на высокое дерево, они смотрели на кабину, в которой прятался Мишкин. Казалось, их глаза горели во тьме ярче кончиков сигарет.

– Ждут, облизываются, – подумал Мишкин.

Это были Иванов и Сидоров, которым крановщик второй месяц был должен по пять тысяч каждому. Сегодня в их нехитрый расчёт входило поймать Мишкина и пообщаться с ним со всеми вытекающими. План крановщика был куда изобретательней. Учитывался опыт прошлой недели, когда не чаявший беды Мишкин слез с крана прямо в лапы врагов, и его бока хорошо запомнили тот вечер.

– Как они двинутся к крану, я начну спускаться. Пока будут обходить насыпь, меня не будет видно. В этот раз я буду быстрей. Отыграю несколько секунд, выскочу на стилобат, там прямиком в бытовку, схвачу вещи и тикать… Придут к крану, а меня нет. Растеряются. Пойдут через весь периметр к бытовкам, а там меня и след простыл.

Тем временем хищники выплюнули окурки и поплелись к крану. План заработал. Резвее белки Мишкин выскочил на лестницу и ринулся вниз. Пять пролётов прошло как по маслу, а шестой, самый длинный, крановщик преодолел быстрее Джеки Чана. Непреднамеренно. Приземление было жёстким до потемнения в глазах. На секунду он отключился, а затем, то ли ему почудился скрип неприятельских шагов, то ли это был пульс в висках, но адреналин ударил так, что хватило бы на семерых Мишкиных. В один прыжок он заскочил на трёхметровый стилобат и затаился.

Когда кредиторы добрались до крана и в растерянности остановились, Мишкин уже был надёжно скрыт темнотой. Как пастор Шлаг он попёр по снежной целине навстречу свободе, продумывая на ходу, как быстрее утащить одежду из бытовки.

Короткий путь не всегда самый лёгкий. В темноте Мишкин сначала на что-то наткнулся, и тут же ноги его провалились во что-то мягкое. Мишкин аж присел. Он с ужасом обнаружил, что по щиколотки влип в свежий бетон.

– Тьфу ты, чёрт! Это ж сегодняшняя заливка!

Дальше идти немыслимо, но и назад теперь попробуй, развернись. Секунда промедления, и бетон уже по колено. Мишкин ощутил под ногами дно.

– Всё. Ниже не утону, – подумал он. – Но и не выберусь.

Надо же было посреди огромного твёрдого бетонного поля размером с гектар вляпаться в единственное жидкое место. Которое сам же сегодня и заливал. Ай да Мишкин, ай да везунчик. На ночь глядя. Ни туда, и ни сюда. Ни с сапогом, ни без сапога. В небе открылась луна и осветила крановщика, как сказочного волка, примёрзшего к проруби.

Однако Мишкин не очень-то испугался.

– Сейчас те же самые Иванов с Сидоровым меня и вытащат. Я ведь нужен им живым и здоровым, не так ли?

Страшное огорчение постигло его через мгновение. Так случается с каждым, кто весь день смотрит ТикТок. Батарея на нуле. Надеясь на чудо, Мишкин спешно набрал номер Иванова. Гудок… И телефон превратился в слепой бесполезный брусок. Чудес не бывает.

– Ссука-а-а!!! – крик крановщика облетел пустынную стройку и вернулся обратно, не найдя ни единого уха.

– Вот теперь всё, – сказал Мишкин тихо и еле удержал себя от желания плюхнуться задницей в бетон.

Прошло полчаса. Наш Робинзон сделал несколько открытий относительно своих владений. Важнейшее из них – остров оказался тёплым! Пронизанный прогревочным проводом, бетон грелся, твердел и заодно не давал замёрзнуть своему пленнику. Кроме того Мишкин дотянулся до хорошего куска полиэтилена, который постелил себе под зад и спину. Теперь можно было развалиться с комфортом, если не считать замурованных ног. Следующее открытие было акустическим. Мишкин установил, что его крики о помощи не слышит ни одно разумное существо. Что касается сторожевого пса, то его вряд ли можно было назвать разумным. Этот дурак добросовестно заливался лаем на каждое Мишкинское «Помогите!», но так и не догадался сообщить о своём ночном собеседнике глухому сторожу. Четвёртое открытие было открытием бутылки. Мишкин извлёк верную подружку из кармана и не стал себе ни в чём отказывать.

С погодой повезло. Природа словно застыла в изумлении, увидав застрявшего крановщика, и позабыла о своих планах насчёт похолодания и осадков. Прошла ночь, и наступило утро.

– Вы мне как заполнили температурный журнал? От балды?! – возмущался инженер технадзора.

– Мы ночью меряли… – мычал в ответ прораб.

– То есть ты всю ночь мерял здесь температуру и ни разу не встретил этого полудурка?! Я те больше скажу. Если он не замёрз тут за ночь на хрен, значит, вы перегрели бетон! Разбирай! Переделка будет за свой счёт. – Дальше инженер технадзора перешёл на профессиональные термины, которые могут быть понятны только узким специалистам. Этот разговор Мишкин пропустил. Добрые люди дали ему позвонить, и он оправдывался перед любимой. Любимая если и не сошла с ума за эту ночь, то однозначно немного тронулась. Сначала она обрадовалась, что Мишкин жив, но тут же пообещала собственноручно его убить. Отругала за то, что Мишкин ночевал чёрт знает где, но затем разрешила и вовсе не возвращаться домой.

Консилиум лучших умов стройки решал, как выбраться из сложившейся ситуации. Мишкину хотелось, чтоб его пожалели, но всех беспокоила только злосчастная заливка. Мужики не спешили разбирать, потому что за это копейки заплатят, и ждали, что скажет прораб. Прораб, которому светило оплатить всю переделку из своего кармана, размышлял, как бы перехитрить судьбу. Он ходил кругами, морщил лоб, говорил «так-так» и ничего не предпринимал. Казалось, он поставил себе задачу вытоптать весь снег на стилобате и твёрдыми шагами шёл к успеху. Мужики хоть и зубоскалили, но хотя бы накидывали варианты:

– Если аккуратно подцепить его петлёй за шею и потянуть кверху краном, глядишь, вытащим… – предлагал Иванов.

– Ничего не получится, – отвечал Сидоров, – крановщика-то нет. Но идея хорошая.

Мишкин нервничал оттого, что его интересами могут пренебречь в угоду заливке.

– Ну, так что, начальник? – закричал он, улучив минутку, когда прораб проходил совсем близко, и прибавил жалобным голоском: – Мне бы по нужде…

Тщетно. Глаза прораба были пусты, как у третьеклассника, которого заставили решать логарифм. Теперь к тому же он перестал подходить к крановщику ближе, чем на расстояние слышимости.

– Братцы, да выньте же меня отсюдова! – Взмолился Мишкин, – Кто же вам будет плиты подавать, если не я?

Он заплакал. Закрыв лицо рукавицами, он по-детски клялся себе больше никогда не быть таким идиотом. Коллеги Мишкина, не уверенные пока в его полном раскаянии, продолжали упражняться в остроумии:

– Если росомаха попадает в капкан, она отгрызает себе лапу…

К обеду судьба крановщика прояснилась. Притащили отбойный молоток, соорудили подпорки, чтоб всё не рухнуло вместе с Мишкиным. Мужики устали потешаться, подобрели и принесли сосиску, чай и пирожок. Зарядили телефон. Жизнь налаживалась. Оставалось немножко потерпеть.

– Отставить долбить! – вдруг раздался повелительный крик. К заливке со всех ног спешил начальник участка. – К нам едет мэр!

Ввиду приближающегося Нового года у администрации имелся свой план перед электоратом. Объект муниципальный, значит, нужно показаться в кадре с речью об уверенных темпах и успешном освоении. Начальник Ямов трепетно относился к властям, это был его пунктик.

– Послушай, родной! – обратился он к Мишкину, – Подвёл ты нас, конечно. Теперь выручай. Мы дадим тебе белую каску и термометр. Если мэр спросит, скажешь, что ты зорко следишь за процессом твердения. Погружён в работу, понял?

Мишкин понял только то, что выбора у него нет.

– А вы что стоите? Быстро взяли лопаты и убираем снег! – прикрикнул Ямов на мужиков и был таков.

Прошло четыре часа. Мужики, разжалованные из монтажников-бетонщиков в дворники, хмуро курили. Измученный Мишкин мечтал увидеть мэра, чтоб плюнуть ему в рожу. На горизонте показалась знакомая фигура. По свежеубранному стилобату летящей походкой, виляя бабьими ляжками, приближался Ямов. Его одухотворённое лицо обещало свежие вести.

– Всем отбой тревоги! Мэр завтра приедет. Но зато с утра! – затем Ямов обратился к Мишкину, – Ты уж, братец, потерпишь? Разбирать-то нам сейчас вообще не вариант…

– Как же так? – Пролепетал Мишкин, – получается, меня можно было ещё утром освободить и успеть всё заново залить?

– Человек предполагает, а господь располагает, – ничуть не смутился Ямов, – но ты же должен войти в положение? Мы же в одной упряжке, понимаешь?

И тут Мишкина прорвало:

– Да вы что, совсем охренели? – заорал он, – Я вам покажу!!!

Собравшиеся было уходить мужики остановились, заинтригованные новым поворотом.

– Да, но… Что ты сделаешь? – Осторожно поинтересовался Ямов.

– Я? Я в полицию позвоню! Я МЧС вызову!!! – И Мишкин продемонстрировал Ямову заряженный телефон. Теперь он мог диктовать условия. – Вы не имеете права меня удерживать, это уголовное преступление!!!

Стройка затихла. Видя, что никто не торопится его спасать, он набрал номер:

– Алло! Люся? Если через час я не приду домой, вызывай полицию и МЧС! Меня замуровали и удерживают на стройке!!!

Через полчаса он обрёл свободу.

Долги товарищам Мишкин отдал с первой же получки и больше не имел привычки занимать. Происшествие положительно повлияло на него. Он перестал смотреть ТикТок и выпивать на рабочем месте. Бригада переделала заливку и за неделю наверстала отставание. Это было несложно с таким профессиональным и ответственным крановщиком как Мишкин. С тех пор он сделался уважаемым сотрудником, а коллеги в память о случившемся и в знак почтения стали называть его Аль Капоне.

Погода, конечно, приготовила нам подлянку. Не этого ожидаешь от апреля, особенно «у них», однако мы не привыкли отступать. Деньги уплачены и будут отбиты до копейки. Вперёд!

И четыре дня по деревням, лесам, горам и вокзалам дождь со снегом не отставали от нас ни на шаг. Но что это? Как называется странное явление, когда вечером возвращаешься в отель в такой же чистой обуви, в какой выходил? Никогда раньше мне не доводилось с таким сталкиваться. Дома стоит дойти от подъезда до машины, и штаны уже по колено в грязи. А здесь с тротуара можно, извините, воду пить.

Швейцария покоряет чистотой. Даже в лесу сухо и подметено. А если заглянешь в любую речушку или озерко – видишь дно до каждого камушка. Лишь изредка блеснёт где-то одинокая пивная банка, и ты с гордостью понимаешь: наши прошли.

Даже вдоль железной дороги (кстати, по поездам в Швейцарии можно сверять часы) вы не найдёте ни соринки. Это даже по европейским меркам чудо из чудес. Во Франции или Италии, например, в окно поезда порой грустно смотреть.

Что же в Швейцарии делают с мусором? Есть ли он там вообще? Есть, мы его видели. Он сортируется, складируется и утилизируется с немецкой педантичностью. Мы-то туристы, и нас эти вопросы не затрагивают, а вот местные платят большие налоги, покупают купоны на свалку и сортируют отходы. Мусорная полиция зорко следит за соблюдением порядка и, говорят, может вычислить нарушителя по выброшенному окурку.

Встречали мы и дворника. В идеально чистой форме с идеально чистой метлой. Он грустно махал своим орудием и казался таким потерянным, будто бы чувствовал себя совершенно ненужным. Словно старатель, что перерабатывает пустую породу, он мёл идеально чистую мостовую. Какова же была его радость, когда ему удалось вымести из щели в булыжниках сигаретный окурок. Аккуратно сложив его в кузов идеально чистого грузовичка, наш дворник повёз свою добычу, наверное, в полицию, чтобы нарушителю пришёл штраф через госуслуги.

Вот так маленькая, но горная страна с суровым климатом решила мусорный вопрос на пять баллов. Всем бы так.