DamonPet

Меня ожидала блестящая карьера. «Керосинка» – знатоки поймут сразу, а если кому-то надо объяснять, что это за место, то ладно, извольте. «Керосинка» – это знак того, что кое-кто наилучшим способом потратил семнадцать лет своей жизни и вытащил счастливый билет, и этот кое-кто – я. Судите сами: школа с золотой медалью, отличный ЕГЭ, поступление, зачисление, и теперь вот она Москва, мечта, успех.

Мама гордилась мной, как Гагариным. Уже и вся родня была извещена: «Наш-то поступил!» – а я в юношеских грёзах уже считал нефтедоллары, но тут случилось непредвиденное.
Душным жарким утром мы приехали в Москву заселяться. Я пишу «мы» – потому что мама меня не оставила. Да и как же иначе? Единственный сыночка, любимка, надежда и опора в старости. Мама страшно переживала, как меня примет столица.
Что я, нежнейший юноша, знал тогда о Москве? Только то, что на вокзале меня ждут цыгане, на Арбате напёрсточники, а на Тверской – публичные женщины. Словом, повсюду верная погибель. Нечего было и думать отпускать меня в этот город греха и разврата одного.
Прямиком с поезда мы направились в общежитие. Мама с ломоносовским азартом, и я, одетый в чистое, с чемоданом в каждой руке, а под рубахой – специальный карман на лямке. В нём мама зашила мне деньги и документы. Я несколько смущался провинциальных повадок своей родительницы, но, с другой стороны, был ей безумно благодарен за поддержку, поскольку весьма трепетал перед огромным городом.
И вот над нами высится дом, в котором я проведу пять лучших лет жизни (слова моей мамы). Я трижды пытался сосчитать его этажи, но всякий раз сбивался на втором десятке.
Кланяясь во все стороны, мама вошла в прохладное фойе и вежливо справилась:
– Это же здесь пункт заселения в «Керосинку»? – как будто только что не заставила меня прочесть вслух табличку над входом.
– Во-первых, не «Керосинка», а Российский государственный университет нефти и газа, – ответили ей строго.
– Извините…
– Имени Ивана Михайловича Губкина.
– Простите…
– А, во-вторых, куда это вы тут со своими чемоданами? Сперва-ка покажите ордер на заселение…
– А куда ж нам, интересно, их девать?! – К этому времени моя мама исчерпала запас раболепства, освоилась и стала считать общежитие своей столичной резиденцией. Вахтёр заткнулся, чемоданы мы оставили под его ответственность, но за ордером всё-таки пришлось прогуляться и попотеть в очередях.
Когда мы, измотанные и взмокшие, вернулись, чтобы познакомиться с комендантом, оказалось, что тому вздумалось отобедать. Ожидайте на улице. Мама от пищи воздержалась – ей нужно было быть голодной для злости, а я безропотно следовал её судьбе. Мы сидели под палящим солнцем на раскалённых ступенях крыльца, и мама обмахивала газетой то себя, то меня.
– Безобразие! – закипала она. – Где такое видано?! Живых людей томить на жаре…
Через несколько минут мы вновь штурмовали вахту. И что же? Вахтёр, который цербером охранял вход, куда-то запропастился: заходи, бери наши чемоданы – всё стоит без присмотра. Мама бросилась на поиски подлого дезертира по этажам общежития. Там и оборвалась моя блестящая карьера в нефтяной отрасли.
Мы шли по коридору, когда вдруг на нас распахнулась дверь одной из келий, и оттуда, качаясь, выплыла моя будущая коллега. Она была нага, как Ева, и пьяна, как Ной.
Здесь нужно сказать пару слов о важном свойстве моей мамы. Она всегда была настоящей тигрицей в стремлении защитить меня от испорченности мира. Когда на улице одна собака норовила залезть на другую, мама хватала меня за шкирку и перестраивала маршрут. Когда по телевизору начинали целоваться, мама мгновенно переключала канал. В день моего полового созревания мама преподнесла мне две брошюрки: о заболеваниях, передающихся половым путём, и о вреде онанизма – так я и узнал, что «созрел».
И вот, в тот самый миг, когда я задумался, не от жары ли мне привиделась восхитительная нимфа, материнская ладонь закрыла мои глаза. Я только слышал, как, удаляясь, шлёпают голые пятки студентки по грязному кафелю. Зрение вернулось ко мне лишь на первом этаже.
– Этого мой сын заслужил своей прекрасной учёбой?! – с такими словами мама набросилась на нашедшегося вахтёра, но не стала долго с ним рассусоливать. Она спешила спасти меня из царства порока и разврата, не жалея ничего из того, что мы в тот день достигли и преодолели.
Как я уже упоминал, ЕГЭ я сдал на отлично. Имелся и запасной вуз на всякий случай – мама быстро разыграла эту карту. Она «перепоступила» меня в пединститут нашего городка. На филологический факультет. «Хоть культурным человеком сделают», – была её логика. Не скажу, что меня миновало то, чем встретила нас «Керосинка». Девушек со мной училось предостаточно, и бывало всякое, так что в этом отношении я ничуть не пожалел, мама многого не знает. Но вот нефтяником я так и не стал.

– Хоть бы дом-то наш не утащило…

Петьку мигом разбудили удивительные бабонькины слова. Рот его открылся раньше, чем глаза.

– Куда?

– В море.

Ничего не понятно. Петька вскочил разбираться и увидал, что бабонька с тревогой глядит в оконце, а там…

– Высоко сей год подняло… – весь двор стоял под водой. Если открыть окошко, то, пожалуй, легко спрыгнешь на её гладь.

– А как его утащит? – недоумевал Петька. – Вместе с нами?

– С нами.

Тут сердце его подскочило – ведь в море брат!

– Туда, где Соловки? – вышло чересчур радостно.

– Дурачок.

Вообще бабонька называла его Маласём. Волосики на его голове топорщились, как плавники вокруг рыбы малася. Ну и маленький он, Петька, вот и Малась. А теперь вдруг дурачок. Когда брат прошлым летом пошёл в юнги, Петька тоже спросил: «Куда?»

– На Соловки, – сказали ему, и Петька обрадовался:

– Он там дедушку встретит!

– Дурачок, – в первый раз тогда сказала ему бабонька. И заплакала.

Сам Петька дедушку не помнил, но знал, что тот на Соловках.

– Бабонька! Почему я дедушку не помню?

– Мал был.

Папу с мамой Петька тоже не помнил.

– Где папа?

– Нету.

– Мама?

– Нету тоже.

Петьку, конечно, злит, что он не помнит таких интересных вещей. «Мал был», – злится он и силится откопать в памяти чего-нибудь «из раннего». Вот помнит себя с братом. Были они здесь, у дома, во дворе, как вдруг с воем налетели чёрные птицы – и сразу ушли. Так брат сказал: «ушли», хотя они всё-таки улетели. И когда они были уже совсем далеко, над другим островом, но ещё виднелись, вдруг сама земля стала быстро-быстро плевать в птиц огнём. Петька разревелся.

– Не бойся, – сказал брат.

Однако Петька не боялся – ему стало жалко птичку.

– Жалко?! – услыхал брат и страшно обозлился. Он объяснил Петьке, что это были за птички. Они улетели в Архангельск и натворили там бед. Ночью зарево в небе было с двух сторон. С одной – от солнца, а с другой – от птичкиного визита.

Зато в другой раз их встретили как надо. Петька кидал в небо камни, а брат бил из рогатки. Кажется, они сшибли одну или двух. Наверное. Это Петька уже не очень помнит, ведь три года прошло. Надо будет спросить у брата, когда он вернётся с Соловков.

Бабушка не ходила с ними бить чёрных птиц. Она бегала кланяться бородатым. Брат этого не одобрял.

– Опять пыхтит! – сердился он. – Сниму их со стены!

Но не снимал. Зато он принёс из школы красивого, белого с красным, похожего на петуха и такого же гордого с круглой грудью и с медалями на ней. Так они теперь и висели по стене: бородатые с мрачными лицами, петух с медалями, и ещё совсем крошечного размера Петькин дедушка с выпученными глазами.

– А чего у него глаза такие?

– Это же карточка.

– Как это?

Бабонька объясняла:

– То – портрет, – она указывала на «петуха», а потом на «бородатого», – а то – икона.

Понятней не становилось.

Больше всех со стены Петька любил дедушку. «Карточка» – это звучало по-доброму, и «дедушка» – тоже по-доброму, да и рассказать про него бабонька всегда была рада: Дедушка был высокий, добрый, никогда не поднимал руку и водил корабли, его все уважали, а потом забрали. Бабушка всё знала и помнила. Но не всё рассказывала.

Про папу она ничего не говорила, а только плакала, а брат, который тоже его помнил, запрещал бабоньке по папе горевать.

– Почём ты знаешь? – щетинился он. – «Без вести» – это ничего не означает! Может он ещё вернётся.

Брат помнил и мать, но не говорил о ней. Отворачивался. «Упала, и её не стало».

– А какая она была?

– Отстань, Малась!

Бабонька сказывала, что мать сильно немогла, а потом хворь её и съела.

– А какая она была?

– Хорошая, хорошая. Любила тебя очень. Это она и придумала, что ты похож на рыбу малася.

Эти скудные сведения очень грели Петькину душу. Бабонька проводила по его русым волосикам, и они становились торчком.

– Как у малася.

В общем, небольшая у Петьки была семья – он, брат, да бабонька. Брат-то пока не здесь, в юнгах он. Но пишет. Наверное.

– Теперь почта нескоро придёт, – говорит бабонька.

Бабонька знала, что как, она всю жизнь на острове. К распутице они готовились серьёзно. Пока стоял лёд, ходили запасаться в город. Кое-чем разжились. Хлеба им не досталось, зато получили шмат тюленьего жира и «мериканскую консерву». Эти трофеи были положены в сани по разные стороны от мешка с мукой, чтобы консерва не раздавила жир. А этот-то самый пудовый мешок – не поднять – и стал их главной добычей.

– Мы богатые! – радовалась бабонька, шагая по реке к себе на остров, и Петька радовался вместе с ней. Ему нравилось быть богатым. Здесь на широком Двинском раздолье – куда не глянь – край света видно – он вдруг возомнил себя хозяином просторов и ветров и от полноты чувств закричал ребячьим голоском:

– Эй-ей-ей!!!

Да ещё новостей хороших услыхали в городе. Как будто уж скоро войне конец.

– Эй-ей-ей!!!

Однако говорят же люди: «Не жили хорошо, неча и начинать».

– Вот же пропасть! – заголосила вдруг бабонька. – Дождь! Муку же нам промочит! Бежим, Маласик!

И они помчались.

Дома припасы затащили под потолок, где с осени стояла одна лишь брусника. Стали жить богато. Открыли «мериканскую консерву». Вкусная. Да не долго они радовались.

Одним утром бабонька высыпала всю муку на клеенчатый стол и села над ней горевать.

– Отсырела! Плесенью пошла. А уж и лёд полопался! До города не сходишь.

Она отделила лезвием, что плохое. Хорошее оставила. Вышло с два кулака. Склонилась над столом и нюхала-нюхала, нюхала-нюхала…

– Ничего не понимаю уже… Маласик! Поди сюда! Пробуй!

Петьке смешно – у бабоньки нос белый.

– Дурак! – кричит она на него совсем недобро. Не «дурачок», а «дурак». – Пахнет?

– Не знаю…

– Плесенью-то пахнет?

– Не знаю.

Отобранную муку ссыпали в плошку.

– До завтра. Посмотрим.

Бабонька велела Петьке есть жир. Жир без хлеба противный.

– Не хочу.

– Без «не хочу»! – кричит она почти свирепо, да потом всё равно мягчает: – Ничего. Ты маленький, да я много не съем. Не мужики же мы с тобой, Маласик, проживём.

– А расскажи про малася.

Петьке нравилось слушать про удалую рыбёху малася. И потом, вдруг выйдет заболтать бабоньку, авось она забудет про жир – Петька был хитрец.

– Про малася-то? А ведь, поди, близко они уже…

Бабонька в который раз заводила толк о необыкновенной рыбёхе.

– Когда паводок-то заливат, заходит на берег рыба малась. Сама круглая, как пятак, мелкая, бесполезная. С ерша хоть навар, а с малася – кожа да кости. Его даже щука не ест. Потом малась в море уйдёт, ляжет на дно, да так всю жизнь и пролежит. Один раз только людям и покажется – в паводок. Да ещё такая смешная рыба-то. На берег когда заходит – жрать хочет. А нечего. И малась придумал есть прошлогоднюю ягоду, что опала и по земле лежит. Он её ам – в рот. И тут же на дно – спать пока. Переморожена ягода его пьянит.

Что такое «пьянит» Петька немножко знал – видал смешных пьяных в городе.

– Такого малася легко руками взять, – меж тем говорила бабонька, – да кому он нужен. Мы его за рыбу-то никогда и не считали. Вот какой этот малась. Ничего его не берёт, всё нипочём.

Петька радовался за хитрого малася и радовался, что он тоже Малась. Ещё у бабоньки был рушник, вышитый рыбами. У тех рыб было по два чёрных глаза на одном боку и красный рот. Когда заходила городская почтальонша, она всё дивилась этому рушнику:

– Почему же у рыбы рот круглый и красный? – спрашивала она у Петьки.

– Так это же ягода! – улыбался он.

– Где же видано, чтобы рыба ягоду ела?

– А вот.

Наутро Петька проснулся от чертыханий.

– Ах ты, пропасть! Всё заплесневело.

Бабонька выбросила остатки муки.

– Что за хлябь? – а это она уже переключилась на воду, что не сходила третий день. – Не припомню такой напасти…

Когда позавтракали жиром и брусникой, бабонька засобиралась:

– Поплыву в Залохотье просить у людей. Чай, не откажут, – и пошла налаживать плоскодонку.

– Я с тобой! – испугался Петька.

– Куда! Дома сиди.

– Бабонька!

Двор затопило до мостков. Хитрый Петька, как был, в домашнем, первым юркнул в лодку и приготовился к сопротивлению, а бабонька… вдруг замерла, пошатнулась, да кулём повалилась в ледяную воду. Бух!

Петька с перепугу забыл, как кричать. Однако бабонька выбралась.

– Сичас, сичас… – сырая до нитки, охает, дрожит. – Топи печку, Маласик.

Петька в слёзы:

– Ты умираешь? Как мама?

– Не ела я просто… Сичас, сичас.

Петька принял командование. Переодетую в сухое бабоньку загнал на печку. Сам несёт бруснику, жир, воду:

– Ешь! Пей!

– Сичас, сичас.

Петька ходит под печкой, ушами водит: дышит бабонька? Дышит. Печку натопить? Пара пустяков! Всё сделал – и хорошенько сам жира поел.

К обеду бабонька зашевелилась. Хотела встать, да не смогла. Только на руках приподнялась и рухнула. Шепчет:

– Поспать наверное… – и ещё: – потом… всё потом…

Страшнёхонько Петьке. Бабонька легла спать, не попыхтев перед образами – плохо дело.

– Что потом? – переспросил жалобно.

Ничего. Хоть бы сказала «суп с котом», как бывало. Молчит.

«Суп с котом, суп с котом…» – затвердил Петька про себя, и вдруг прослезился. Жалко кота. Осенью они ели козу Белку. Потому что на зиму ей сена не дали: не положено. Тогда Петька тоже сильно плакал – он с козой дружил, встречал её по вечерам с пастбища и иногда вечером просто так заходил в хлев поговорить и принести сухарик. И с котом Петька дружит. Найти его, предупредить, чтобы пока дома не показывался.

Петька вышел на крыльцо. А вода-то уже до второй ступеньки достаёт. Глядь – на завалинке кот. И не горюет себе.

– Васька!

Ноль внимания. Кот смотрит в воду, а сам лапу поднял. Чего он там? Раз! Тяпнул по воде, и вытащил что-то. И ест! Петька пригляделся – рыбу, кажется. Вот это да! Глянул Петька под ноги в воду – и сразу узнал. Это же рыба малась! Вот и плавники вокруг него чисто как Петькины волосики. А много как! Ходят себе вдоль ступенек важно, как знатные гости.

– Поймай мне! – крикнул Петька коту. Тот не понимает. Или делает вид, что не понимает. А сам опять лапой: ать! – и нового малася ест.

Захотел Петька тоже изловить малася. Так и этак ловчился – не выходит. Не желает хитрый малась в гости в дом. Пробовал Петька и шапкой, и валенком. Только всё измочил, да руки застудил.

Глядя, как кот аппетитно закусывает, Петька здорово проголодался. Соображает: «Бабонька-то еды не привезёт, а в избе одна брусника осталась… беда. Надо добывать». А в воде чуть поодаль: «бульк!» – поди щука балуется. Рыбу-то Петька уже умел удить, да на что её? Черви в земле, а земля – под водой.

Тут он вздрогнул. За забором стоит льдина, а на льдине шевелится что-то. Тюлень! А тюлень на Петьку не глядит, а глядит в воду, потом вдруг бульк! – и нет его. «Приблазнилось?» – думает Петька, но тут тюлень уже назад на льдину лезет, а во рту у него рыба. Только он её не ест, будто дразнится. И вдруг с неба слетает чайка, садится тюленю на голову, а он ей свою рыбу как в подарок отдаёт. Чайка улетает есть, а тюлень опять в воде новую рыбу смотрит.

– Издеваются! – топает Петька. – Всё кругом обедает!

Злой вернулся он в дом, да залез к бабоньке на печку. Согрелся. И снится ему сон:

Плывёт рыба малась. Глядит на Петьку своими двумя глазами на один бок, подмигивает, и красную ягоду посасывает. Наверное, пьяненький? И совсем близко стоит, не уходит. Руку протяни – будет твой.

Кых-кых-кых! Что за взрывы? Очнулся Петька, скатился с печки, присел, моргает, боится…

Кых-кых-кых! – а это бабонька зашлась кашлем. Испугался Петька ещё пуще. Как бабоньку спасать? И сидит себе, тихонько плачет – чего ему остаётся, как вдруг… Вспомнил Петька свой сон. Как подмигивал ему хитрый малась. Как напротив стоял, нахальничал. И пришла ему тонкая задумка…

Выскочил Петька опять на крыльцо. Смотрит –в воде там-сям ходит малась. Много. Смотрит ещё – а на ступеньках под водой ведро стоит. «Годится!» Быстрее ветра сбегал он в избу, схватил горсть брусники, а самому жалко – последняя – и назад на крыльцо.

Побросал Петька бруснику в ведро – она ко дну пошла – а сам сел ждать малася. Долго сидел, темно уж, холодно. Все глаза проглядел, а малася всё не видать. Плачет Петька: «Погубил я и бабоньку, и себя. Нечего нам больше кушать…» – как вдруг пришла ему счастливая мысль. «Если я малася не поймаю, так я бруснику-то утром тихо обратно заберу, будто и не брал совсем!» Обрадовался Петька и с чистой совестью пошёл спать.

Бабонька всю ночь кашлем ухала. Петька вроде и рад был: живая, значит, – но и горевал сильно: сколько ей осталось? Потом вроде заснул, а как открыл глаза – светло – и рванул скорее на улицу.

Вода чуть спала – ведро из воды показалось, да покрылось льдом. Вот беда. Сквозь лёд-то не зайдёт в ведро малась. Расстроился Петька. С досады топнул ногой по льду – тот треснул. Перевернулась льдина в ведре, а что-то блеснуло внутри. Смотрит Петька: батюшки! Не верит – не сон ли. Набилось малася-то в ведро! Штук там, наверное, сто! Ведро тяжёлое – с половину Петьки весом, а он не замечает. Выдернул его из воды и в избу тащит.

– Сичас, сичас, – бегает, суетится, как бабонька: печь, дрова, горшок, вода, и всего малася туда бух! Рад.

Скоро и бабонька проснулась. Села на печи.

– Что такое? Ухой пахнет!

А Петька ей уже и ложку тащит:

– Кушай, бабонька!

– Ты ж малася поймал?

– Поймал!

Бабонька плачет, ест, смеётся, поправляется. Окрепла, слезла с печки. Сидят они с Петькой, малася хвалят, в окно глядят – а вода-то помаленьку уходит. Хорошо! А там что? Видит Петька… да нет, не видит, а слышит сначала – будто кто-то кричит. Не разобрать. Вышли они с бабонькой на крыльцо, смотрят, а это почтальонша на лодке к ним гребёт и ревёт:

– Победа, родненькие! Победа!

– Как это? – не понимает Петька.

Вот почтальонша уже в избе. Рассказывает, плачет, радуется. Бабонька счастливая: охает и тайком стенке кланяется. Один Петька всё никак не поймёт:

– Как это, Победа? – спрашивает. Да и как ему понять? Мира-то он не помнил и не знал. Ну да ничего, привыкнет.

На другой год во весне Петька-Малась вновь видал рыбу-малася, да ловить её не стал. Еды у них уже было, а хитрую рыбёху не хотелось обижать. Потом Двину по весне стали ломать ледоколами. Лёд уходил в море, и вода больше не поднималась, не угрожала домам. Так рыба малась перестала людям показываться, осталась только на бабушкином рушнике.

Перед вами знаменитая керамическая фигурка собаки из гробниц культуры Колима (Западная Мексика, примерно 300 г. до н. э. – 300 г. н. э.). На табличке под ней описана её история.
Еда и деликатес: В древней Мезоамерике (до прихода испанцев) не было крупного домашнего скота вроде коров, свиней или овец. Поэтому собаки были одним из основных источников животного белка. Предков чихуахуа – некрупных собак течичи (Techichi) – специально откармливали кукурузой, из-за чего они становились пухлыми (как на скульптуре), и подавали на праздничных пирах как деликатес.

Проводники душ: У этих собак была и важная сакральная роль. Считалось, что собака помогает душе умершего хозяина пересечь опасную реку в загробный мир (Миктлан). Поэтому пухлые керамические фигурки собак (а иногда и самих животных) помещали в гробницы.
Так что современная чихуахуа – это, конечно, исключительно декоративная собака-компаньон, но её древние предки (течичи) в Мезоамерике действительно выполняли сразу три роли: компаньона, ритуального проводника и источника мяса.

– У тебя и так нормальная зарплата. Для женщины.

– Но я делаю больше, чем другие!

– И что? Ты переломилась, что ли? Это называется командная работа.

– А почему за командную работу Кашин больше получает?

– Он мужик, ему семью кормить. А тебе куда деньги?

И шеф выставил растерявшуюся Таню из кабинета. Глубоко дыша, чтоб не расплакаться по пути, она добралась до своего места.

– Отказал? – догадалась Надя. – Блин, Танька, вот он сволочь. Ведь на тебе же реально всё держится.

И как Наде не хотелось сейчас расстраивать подругу, была ещё одна новость.

– Такое дело… Звонили клиенты, которые долбанутые, говорят, мол, эта ваша Тамара Андреевна всё нам напортачила, тупая, ничего не понимает…

– Это они про кого?

Надя плечами, губами и бровями показала, что «известно, про кого». Это стало последней каплей. Таня наконец разрыдалась.

– Я же за ними как за детьми малыми ходила! Я же им десять миллионов сэкономила на этой поставке…

Пришлось подходить, обнимать и успокаивать:

– Ну чего ты паришься? Я так считаю: раз они недовольны какой-то Тамарой, то пусть она им всё и делает! Уроды комнатные.

– Сейчас она им и сделает! – Вдруг прорычала Таня, вытерла слёзы рукавом и села за компьютер. До конца дня она никого к себе не подпускала, и лишь кивала, когда коллеги, прощаясь расходились. Никто не удивился, что она осталась сверхурочно. Не в первый раз.

«Что-то не то», – почувствовала Таня, войдя следующим утром в офис. Странные взгляды. Тягостное ощущение. Пару раз ей будто бы послышалось: «Идёт! Идёт!» У Нади был ворох новостей:

– Ты где ходишь? Шеф визжит, как поросёнок! Клиенты, которые тебя Тамарой назвали, сегодня нажаловались, что ты им гадостей написала…

– Что́ я им написала?

– Я не знаю, у меня нет доступа к твоему компьютеру!

– Что, Я́ им написала?! – Таня по-всякому переставляла ударение в этой фразе, потому что новость была со всех сторон из ряда вон. Наконец они добрались до электронной почты и правда нашли интересное исходящее. В послании клиентам присваивались краткие, но меткие характеристики, а также указывался дальнейший путь. Образно выражаясь. Письмо оканчивалось фотографией, на которой никто иная, как отправительница демонстрировала средние пальцы обеих рук.

– Это же не я?.. – с надеждой спросила Таня.

– Ну, по крайней мере подпись не твоя… – поддержала Надя.

И действительно, в конце красовалась подпись: «Бест регардс, мазафака! Тамара Андреевна».

– Подожди-ка! Она ещё одно письмо написала…

Другое послание было одновременно и исходящим, и входящим и гласило: «Танюша, я тебе там сюрприз оставила. Если что, вали всё на меня. Целую, Тамара».

– Мурáшева! К директору!

– Я Мýрашева, – прошептала Таня, а ноги сами понесли её к начальнику.

Шеф развалился в кресле, упершись пузом в Т-образный стол с закруглёнными краями. Если бы его кто-тот сейчас сфотографировал из космоса, получилась бы жирная букашка с огромным приставным хером. В конце стола, как на острие атаки стояла бедная Таня.

– Мурашóва! – Шеф в очередной раз переврал фамилию Тани, но она не стала поправлять, – Это что за?! Мне звонит мой старинный клиент…

Тут Таня не удержалась:

– Это мой клиент. И он новый, это их первая сделка…

– Ты мне спорить будешь?! Тут все клиенты мои! Что ты там им написала?

– Они первые начали…

– Да насрать, козочка моя, что они начали! Они бабки платят, так что будь любезна. Скажут плясать – пляши. Скажут сиськи покажи… Что это за… – он поводил мышкой по столу, – Тамара какая-то мутная?

– А давайте вам сейчас Тамара сама всё и объяснит, – с этими словами Таня вдруг обошла левое яйцо стола и приблизилась к шефу. Тот, не ожидая напора, откатился, расставшись со своим причиндалом, и стукнулся спинкой кресла о стену.

– Слышь ты, боров! – Тамара поставила ногу на стул шефа, как Жеглов Груздеву, –хлебало завали.

Шеф попытался протестовать, но Тамара надавила носком на нежные окончания.

– Я на тебя вджабываю три года, и на мне одной половина оборота висит, так что выучи-ка мою фамилию, это первое. – Тамара намотала на кулак галстук шефа, – кивни, если понял. Шеф понял.

– Второе: мои клиенты – моё дело! Либо будешь, как нормальный капиталист, получать прибыль каждый квартал и радоваться, либо всё просрёшь, и в этом я тебе подсоблю. Не суйся, придурок, куда не шаришь. Завтра у тебя встреча с французами, не порть мне перед ней настроение! Третье. С этого месяца удвоишь мне зарплату.

Тамара убрала ногу с кресла, и шеф с наслаждением обхватил своё хозяйство ладошками.

– Ох и назлил ты меня. Придётся пораньше на обед уйти, – сказала Тамара. Начальник не возражал.

– Тебе какую-то посылку принесли! – Сообщила Надя после обеда, и прибавила шёпотом, – курьер сказал, это для Тамары Андреевны.

Коллеги так тянули шеи со своих мест, что аж привставали. За последние сутки Таня сделалась главным ньюсмейкером офиса, нечего сказать. Тем временем любопытная Надя разодрала упаковку.

– Танька! Это же настоящее? Это же столько денег стоит?

– О боже!

– Ты должна это надеть сейчас же!

– Нет!

– Не зли меня, тут девяностый этаж! – и Надя потащила Таню вместе с подарком в дамскую комнату. Через некоторое время они вернулись: Таня в новом костюме, пылающая от смущения, и Надя, подпрыгивающая от восхищения.

– Хватит на меня пялиться, мне работать надо!

– Работай, кто тебе не даёт-то?.. А дашь мне померить?

– Мурáшева! – К столу Тани, перекатываясь, приближалась главная бухгалтерша, потрясая каким-то документом. Приблизилась. – Что это за траты на семьсот тысяч?

Таня заглянула в бумажку. Это был счёт-фактура от поставщика спецодежды с одной лишь позицией, но какой:

1. Костюм раб. ж. Chanel (фр.) р-р. 44-46, 1 компл. цена 745 829 р. 00 к. в т.ч. НДС.

Оставалось сложить воедино рожу бухгалтерши, подглядывающего из-за стеклянной перегородки шефа и сумму счёта. Вот, значит, о каком сюрпризе писала Тамара.

– Я жду! – бухгалтерша напирала на Таню, но это Тани здесь уже не было.

– Ко мне какие претензии?! Этот (кивок на кабинет шефа) одобрил, ты проплатила. А мне для работы нужен спецкостюм. Что? Я же не прошу каску и рукавицы!

Возмущённая бухгалтерша заквакала, словно подавилась комаром:

– Вы… Вы… Это… Вернёте!..

– Мне раздеться? – и Тамара вскочила на стол. Шеф за стеклянной перегородкой поспешил опустить жалюзи. – Снять всё с себя, да?

Надя смотрела на подругу с обожанием. Коллеги с любопытством. Бухгалтерша с ужасом. Тамара сняла жакет и водила им в воздухе, как пистолетом:

– Я и так пошла себе наперекор! Цвет-то не тот, я хотела розовый! Юбку снимать?

Бухгалтерша поспешила свалить. Коллеги вдруг заинтересовались своими мониторами. Шеф помалкивал в своей глухой коробке.

«То есть, ты вообще ничего не помнишь?» – Надя изображала трудовое рвение, а сама пытала Таню в мессенджере с рабочего компьютера.

«Нет, я помню… Немного…»

«Так она тебе мешает или помогает?»

«Я не знаю! Она вчера позвонила маме и высказала всё накопившееся. Мама теперь трубку не берёт… А Тамара мне пишет, чтоб я не волновалась, дескать, через пару месяцев уляжется.»

«Значит, ты её не контролируешь?»

«Как это не контролирую? Что ж я, психическая по-твоему?»

Вдруг офис огласил резкий окрик:

– А ну-ка повтори! – и один из двоих парней возле кулера захлопнул рот, аж зубы лязгнули. Через мгновение рядом с ним очутилась Тамара.

– Я ничего не говорил… – промямлил парень.

– «Трахать её некому», – напомнила Тамара, наполняя себе стаканчик, – про кого это?

Парень испытывал затруднения с ответом.

– Думай, Тимоша! – сказала Тамара, вылив ему на голову стакан воды.

– Что ты делаешь? – взвизгнул Тимоша.

– Ничего, – ответила Тамара, набирая следующую порцию. – Так ты тут у нас спец по половым вопросам? Внимание-внимание! Тимоша-который-живёт-с-мамой решает, кому с кем трахаться!

– Тебя не касается, как я живу! – Взвился Тимоша, – И не надо со мной говорить таким голосом!

– О’кей! Я ещё умею голосом Эраста Гарина, – и Тамара изобразила старого короля: – Зо-олушка! А-абасралась?

Как ты, Тимоша, любишь говорить? Ваше дело бабье – делать, что мужики скажут? А знаешь, я нечаянно грохнула те самые таблицы. Я же ж баба, у меня ж мозгов хватает только, чтоб полы мыть, да из ведра не пить. А ты их себе не сохранил? Жаль…

Концерт закончился, когда Тамара заявила, что устала на сегодня от харрасмента в офисе и потому уходит домой пораньше. На прощанье она напомнила Тимоше, что их офис находится на девяностом этаже башни «Федерация», и лучше вести себя хорошо, если Тимошу не интересует вылететь с девяностого этажа.

Утром она в одностороннем порядке разрешила себе подольше поспать.

– Блин, ну если я скидываю, неужели не понятно, что я не хочу говорить?

– Просто у нас вечером встреча с французами, а до вас не дозвониться… – шеф изо всех сил старался подбирать слова, чтоб общаться с Таней на равных, – Будто вы меня избегаете…

– Я тебя не избегаю, я тебя дозирую.

– А почему это вы… – но тут он не решился развивать тему и примолк.

– Почему я разговариваю мемами?

Шеф многозначительно сопел, но на рожон не лез.

– Не дрейфь, директор! Всё по плану: в пять в лобби. Учи условия сделки и не лезь ко мне, я-то, в отличие от тебя, готова.

Таня явилась к назначенному сроку. Снова в Шанель, но на этот раз в розовом. Шеф не заметил – уж очень трясся. Он так и сяк поглядывал на Таню, всё прощупывал и угадывал её настроение. Наконец, ни разу не посланный к чёрту, и даже удостоенный дежурной улыбки, он успокоился и преждевременно расслабился.

В переговорной комнате витал испанский стыд. Было неловко всем, кроме шефа. Он искал храбрости в вине, но перестарался и сделался бесстрашным, как Д'Артаньян. Французы каждый раз с ужасом ждали, чего он ляпнет, и как это переведут. Прошёл час, а о делах ещё не говорили.

– Сейчас господин директор думает, что очень удачно пошутил, поэтому я прошу вас подыграть ему и посмеяться, – перевела Таня.

Французы изобразили любезный смех и показали большие пальцы.

– На самом деле это была идиотская шутка, высмеивающая одновременно французов и женщин, – продолжала Таня. – Так что вы поменьше слушайте этого мудака. Давайте лучше я расскажу, где в нашей сделке он облажается, а вы потеряете свои деньги и репутацию.

И Таня рассказала изумлённым гостям под одобрительные жесты шефа, как он пообещает сделать всё за тридцать дней, затем месяц будет жевать сопли, а потом станет валить вину на нерадивых подчинённых, например, Таню. В паузах она просила французов хорошенько кивать, будто они всё одобряют и на всё согласны.

– Прошу вас вежливо с ним попрощаться. Не расстраивайте его, сделайте радостные лица, ведь сегодня вы уже остались в плюсе.

Пока счастливый шеф висел на шеях дорогих гостей и пытался каждого обслюнявить, Таня договорилась дать сделке новый ход, но уже без лишних участников. Pas besoin de violoniste – скрипач не нужен.

– Э-э-э… Танюша, – начал шеф, расставшись, наконец, с деловыми партнёрами. – Давайте на минутку поднимемся… В честь удачного… – и, прежде чем Таня успела опомниться, они очутились в лифте.

– Только не подумайте ничего такого! – выговорил шеф еле послушным языком, и парализованную страхом Таню почему-то это вполне успокоило. Утешаясь тем, что «такое только в плохом кино бывает», она позволила довести себя до номера.

Шеф распахнул двери и галантно, насколько это доступно человеку, всадившего в себя бутылку водки, втолкнул Таню внутрь. В номере всё было готово. Шампанское, закуска, кровать. Таня почувствовала приближение обморока. Собрав последние силы и волю, она пролепетала какую-то чушь и ускользнула в туалет.

– Алё, Надя, я в беде! Он затащил меня в Новотель. Я на восьмом этаже в люксе…

– Я ещё в Москва-Сити! Я бегу к тебе! Полицию звать? Алё! Алё! Ты пропала!

Таня не пропала, просто она на минуту потеряла дар речи. Из туалетного зеркала на неё смотрела не Таня.

– Привет! – сказала Тамара, улыбаясь, – Ты уже догадалась, что сейчас будет? Воу-воу-воу! Начальник подкатывает кокушки!

– Я не знаю, что делать! – заплакала Таня.

– Думай! Или мне всю жизнь за тебя решать?

– Я не могу! – Таня себя знала.

– Ты, девочка моя, и не такое можешь. Думаешь, кто твоего козла только что французам слил? Это была ты.

– Я?

– А кто же ещё? Я французского не знаю. – Тамара приблизилась к своей стороне зеркального стекла, – А теперь задницу поднимай и вперёд! Гоу-гоу-гоу!

Когда она вышла из уборной, шеф был уже без рубашки. Он безуспешно возился с бутылкой шампанского. Таня поставила на стол сумочку и села на кровать. Шеф воспринял этот жест с энтузиазмом.

– Так может мы… это самое…

– Снимай штаны, ковбой, – разрешила Таня. Ковбой засуетился. Сейчас у него получалось получше, чем с шампанским, но некоторые моменты ему нужно было подсказывать. – Не спеши, глупыш. Там, в моей сумочке… эти штучки. Понимаешь, о чём я?

Шеф мигом догадался, о чём она. Сопя, он принялся копаться в сумочке, от волнения туго идентифицируя предметы.

– А знаешь, я передумала, – вдруг сказала Таня.

– А? – не понял шеф.

– Ну, я молодая красивая девушка. Успешная. Ты старый козёл, неудачник. Потерял бизнес, правда, ты об этом ещё не знаешь. Сейчас у тебя гемор начнётся, плюс развод ещё…

– Всмысе?

– А я себя не на помойке нашла… А! – будто вспомнила Таня, – достань телефон!

Танин телефон смотрел на шефа из бокового кармашка сумочки тремя своими глазами. Шеф достал его и машинально повернул к себе. Экран высветил всё, что было нужно: «Жена шефа. Видеовызов».

– Кури бамбук, – сказала Таня, и в этот момент дверь номера затряслась от ударов. В комнату ввалилась Надя со смартфоном наперевес и менеджером отеля за спиной:

– Я снимаю! Он приставал к тебе?

Пару минут спустя шеф в незастёгнутых штанах и с комком одежды в руках покинул номер под неодобрительными взглядами персонала. В номере остались Надя, взвинченная, как чихуахуа, и Таня, холодная, как огурец.

– Знаешь, я считаю, это очень любезно со стороны бывшего начальника подарить мне на увольнение люкс в гостинице с шампанским и закуской. – Сказала Таня. – Отметим?

«При аварии разбить стекло молотком». С тех пор как Павлик научился читать, ему не давала покоя эта табличка. Ездил в садик и представлял себе: «Вот будет авария, все кругом как испугаются, как растеряются, а я вскочу на сиденье, сорву молоток и разобью стекло, и всех спасу». И старался держать молоток в поле зрения на всякий случай.

Однажды авария случилась. Автобус на гололёде слегка догнал предыдущий. Тюк. И почему-то никто не испугался и не растерялся.

Все вышли через дверь, как и вошли. И Павлик с папой вышли, и шли к садику пешком лишнюю остановку. И в садике никого не впечатлил его пережитый опыт катастрофы. Вот если бы он тогда разбил это стекло…
Когда в школе проходили первую помощь, Павлик и товарищи представляли себя отважными спасателями. Особенно на водоёмах. Пока не дошли до искусственного дыхания. Здесь они были возмущены до самых глубин своих отроческих душ.
– Нет, я её, конечно, вытащу, но рот в рот?! Это давайте кто-нибудь сами…
Без языка спасать утопающих по-прежнему готовы были все. Что ни говори, а совершить подвиг каждому охота.
Потом Павлик вырос и стал обычным человеком со своими недостатками и слабостями, заурядным и даже скучным. Но в минуты катаклизмов и катастроф Павел превращался в супермена. Ничего с собой поделать не мог. Оценка ситуации, молниеносное принятие решительного решения, безотлагательные действия. В нём всегда жила детская мечта о подвиге. И однажды судьба подарила ему шанс. Ехал он раз с зимнего озера, ничего не поймав. Ехал последним, за ним машин уже не было. Смеркалось. Смотрит, стоит фигура на сугробе. Пешеходы на зимнике обычно так и делают – залезают на сугроб, чтоб машину по колее пропустить, но этот стоял очень задолго. И так странно, будто равновесие ловил. Пьяный, наверное. Неохота связываться. До деревни-то всего метров пятьсот, уж дойдёт. Но Павел остановился.
– Что случилось, дед?
– Ревматизм. Ноги не слушают…
Оказалось, дед пропадает. Слёзы на щеках замёрзли.
– Давно стоишь?
– Не знаю… Давно.
Погрузил Павел деда в машину, отогрел, отвёз домой, передал в руки лично бабке. А то замёрз бы насмерть. Получается, самый настоящий подвиг. Спас от неминуемой. Жизнь прожил не зря. Но что не так?
Нет Павлу покоя. Вот кто узнает, что это действительно было? Это как в садике. Не разбил стекло молотком – не считается. Дело даже не в награде, а в каком-то… доказательстве. Имеет право человек на здоровое тщеславие? Что ж теперь, возвращаться, стучать в избу?
– Напиши мне, деда, комментарий в личном аккаунте, мол, благодарю за самоотверженное спасение. Или давай я завтра с телевидением приеду, ты пару слов скажешь…
Бред, конечно. А кроме того… никакой аварии не было, своей жизнью Павел не рисковал. Просто подобрал в лесу пассажира. Так любой таксист может. В следующий раз надо более геройский подвиг. И однажды судьба вновь вспомнила о нём. Однажды Павел отвёл дочку во дворец пионеров на кружок. Сам пока шатался по коридорам, ностальгировал. Вдруг, чу! Из открытого кабинета валит чёрный дым, трещит огонь. И никого нет.
Оценка ситуации, принятие решения. Сигнализация, огнетушитель, эвакуация. Павел сделал всё как по учебнику.
Думал, грамоту какую-нибудь дадут на память. Ничего. Слишком рано затушил, пострадавших нет. Смешной подвиг-то. Дети с родителями расходились недовольные: из-за какой-то ерунды эвакуироваться. Разве это пожар? Так, задымление. Подумаешь, кулер замкнуло. Ну и какой ты герой? Даже не вспотел. Если тушишь пожар в зародыше, это не подвиг.
– Здравствуйте! Запишите, пожалуйста, мою фамилию. Это благодаря лишь моим безотлагательным действиям огонь не распространился. По моим подсчётам число жертв трагедии могло достигнуть ста сорока пяти человек.
Глупо было бы подходить к пожарным с такой просьбой. И Павел не пошёл. Слишком тщеславных героев не уважают. С другой стороны, незапротоколированный подвиг не считается. Значит, опять незачёт. В следующий раз надо, чтоб пожар достаточно разгорелся. И чтоб пострадавшие были. И желательно на камеру снимать. Через некоторое время судьба снова вспомнила о Павле. Наверное, её и самой уже стало интересно. В третий раз место подвигу снова застало Павла в дороге. Машина перед ним вдруг ушла в крутое пике и через встречную полосу прыгнула в канаву, как Керинейская лань.
Оценка ситуации, принятие решения, и Павел спешит на помощь. Машина на боку, наполовину в воде. Двери заклинило. Павел бьёт стекло, вытаскивает одного за другим. Шевелятся, значит, живые. Пятого рулём прижало, уже лицо под водой. Вытащил. Не дышит. Разложил на траве, освободил грудь, стал реанимировать. Рот в рот.
Наконец-то настоящий подвиг! (Два вдоха на тридцать нажатий). И авария, и пострадавшие, и регистратор всё снимает, и стекло разбил.
– Э, ты чё делаешь, петух? Отойди от Серёги, слышь?! – Павел услышал над собой пьяный голос и тут же получил ногой в лицо. Когда прошли искры в глазах и звон в ушах, Павел увидел, как хозяин ноги склонился над тем, кого называл Серёгой.
– Уже раздел наполовину! – возмутился он и снова замахнулся на Павла, однако пошатнулся, не удержался и с размаху грохнулся задницей прямо на грудь своего бездыханного друга.
– Ох! – реанимируемый ожил, – Ох! – он заползал, поднялся на четвереньки, потом на ноги.
– Братка, братуха, братиша, ты как, как ты? – запричитал второй.
Серёга уставился на машину и разинул рот. Затем чуть-чуть подумал и спросил:
– А какая сука мне все стекла разбила?!
Сориентировались быстро. Больше не на кого было подумать.
– Как же так? – только и успел сказать Павел. Надежд на признание своего подвига он уже не питал. А регистратор всё снимал и снимал.
К приезду ДПС Павел уже и сам был пострадавший и многое осознавший. Он твёрдо решил в следующий раз спасать только тех, кто не может дать сдачи. Пожалуй, котят или щенят. Трезвых. И надо, чтобы кто-то на видео снимал, иначе опять не засчитается.

– Счастливого полёта! – девушка на стойке дарит отнюдь не дежурную улыбку – это взгляд поклонницы. Узнала. Сейчас попросит фото на память. Засекаем: три, два, один…

– Это вы оставили?

– Простите?

Девушка протягивает какую-то книгу.

– Нет, не я.

– А кто же? Она лежала здесь на ленте.

– Увы, не знаю.

На предполётном досмотре история повторяется.

– Не забываем ваши вещи, сэр! Возьмите!

Та же книга. Что за шутки?

– Извините, но это не моё.

– А чьё же? Ваше.

– «Человек-петух»? Я такого не читаю.

Находка летит в бак к изъятым жидкостям и ножницам.

«Комедия какая-то. Меня преследует книжка?»

Официантка в кафе подпрыгивает от неожиданности:

– Ой! Здравствуйте, сэр! – И улыбается: – мятный чай?

Стоило однажды брякнуть в интервью, что пиву и кофе предпочитаешь мятный чай, как вот уже лет сорок тебе не оставляют выбора. Этой девочки тогда и на свете не было – откуда она знает?

– Давайте, – проще согласиться, чем объяснять перемену привычек.

Официантка несёт заказ. Вдруг замечает что-то на полу, поднимает и кладёт на стол:

– Кажется, вы уронили.

Опять эта книга! Уже как-то и неловко возражать. «Человек-петух» – что за идиотское название? Да и автор. Деймон Пет. Питомец демона? Кошмар. Отсесть подальше. Это, чёрт возьми, уже не комедия, а какой-то триллер.

Следующий экземпляр «Человека-петуха» настигает в уборной. На умывальнике.

– А почему не на унитазе-то? А?! Что за глупый розыгрыш?!

Ряд кабинок отвечает безмолвием.

Заранее ясно, что ждёт по возвращении в кафе. Нечего и гадать! Интересно только, велик ли тираж, надолго ли его хватит. Однако… Даже странно… Никакой книги ни на столе, ни вокруг. Неужели… Внезапная догадка и точно – книжка оказывается в оставленном портфеле. Внутри! Это уже ни в какие ворота.

– Эй, Пет!! Где ты есть?!

Люди, вздрогнув, оборачиваются. Слышен шёпот: «Это же сам Стивен Спилберг!» – а из-за дальнего столика поднимается двухметровый детина и, счастливый, как рыбак, подцепивший добрую рыбину, шагает к мэтру.

– Представьте! – на ходу начинает он: – радиоактивный петух из секретной лаборатории клюёт щуплого школьника-тихоню, а наутро тот обнаруживает в себе суперспособности: боевые шпоры, яйцемёт и голос, поднимающий мёртвых. И тогда наш герой…

Спилберг резко обрывает этот безумный питчинг, возвращая книгу. Улыбка автора сменяется растерянной гримасой.

– А…

– Нет!

Режиссёр уходит. Официантка – невольная свидетельница неловкой сцены – сочувственно поджимает губы. Автор шумно вздыхает, но не горюет: «Ну и ладно. Ему же хуже. Вычёркиваю. Кто там следующий по списку? Ага. Квентин Тарантино».