DamonPet

– У тебя и так нормальная зарплата. Для женщины.

– Но я делаю больше, чем другие!

– И что? Ты переломилась, что ли? Это называется командная работа.

– А почему за командную работу Кашин больше получает?

– Он мужик, ему семью кормить. А тебе куда деньги?

И шеф выставил растерявшуюся Таню из кабинета. Глубоко дыша, чтоб не расплакаться по пути, она добралась до своего места.

– Отказал? – догадалась Надя. – Блин, Танька, вот он сволочь. Ведь на тебе же реально всё держится.

И как Наде не хотелось сейчас расстраивать подругу, была ещё одна новость.

– Такое дело… Звонили клиенты, которые долбанутые, говорят, мол, эта ваша Тамара Андреевна всё нам напортачила, тупая, ничего не понимает…

– Это они про кого?

Надя плечами, губами и бровями показала, что «известно, про кого». Это стало последней каплей. Таня наконец разрыдалась.

– Я же за ними как за детьми малыми ходила! Я же им десять миллионов сэкономила на этой поставке…

Пришлось подходить, обнимать и успокаивать:

– Ну чего ты паришься? Я так считаю: раз они недовольны какой-то Тамарой, то пусть она им всё и делает! Уроды комнатные.

– Сейчас она им и сделает! – Вдруг прорычала Таня, вытерла слёзы рукавом и села за компьютер. До конца дня она никого к себе не подпускала, и лишь кивала, когда коллеги, прощаясь расходились. Никто не удивился, что она осталась сверхурочно. Не в первый раз.

«Что-то не то», – почувствовала Таня, войдя следующим утром в офис. Странные взгляды. Тягостное ощущение. Пару раз ей будто бы послышалось: «Идёт! Идёт!» У Нади был ворох новостей:

– Ты где ходишь? Шеф визжит, как поросёнок! Клиенты, которые тебя Тамарой назвали, сегодня нажаловались, что ты им гадостей написала…

– Что́ я им написала?

– Я не знаю, у меня нет доступа к твоему компьютеру!

– Что, Я́ им написала?! – Таня по-всякому переставляла ударение в этой фразе, потому что новость была со всех сторон из ряда вон. Наконец они добрались до электронной почты и правда нашли интересное исходящее. В послании клиентам присваивались краткие, но меткие характеристики, а также указывался дальнейший путь. Образно выражаясь. Письмо оканчивалось фотографией, на которой никто иная, как отправительница демонстрировала средние пальцы обеих рук.

– Это же не я?.. – с надеждой спросила Таня.

– Ну, по крайней мере подпись не твоя… – поддержала Надя.

И действительно, в конце красовалась подпись: «Бест регардс, мазафака! Тамара Андреевна».

– Подожди-ка! Она ещё одно письмо написала…

Другое послание было одновременно и исходящим, и входящим и гласило: «Танюша, я тебе там сюрприз оставила. Если что, вали всё на меня. Целую, Тамара».

– Мурáшева! К директору!

– Я Мýрашева, – прошептала Таня, а ноги сами понесли её к начальнику.

Шеф развалился в кресле, упершись пузом в Т-образный стол с закруглёнными краями. Если бы его кто-тот сейчас сфотографировал из космоса, получилась бы жирная букашка с огромным приставным хером. В конце стола, как на острие атаки стояла бедная Таня.

– Мурашóва! – Шеф в очередной раз переврал фамилию Тани, но она не стала поправлять, – Это что за?! Мне звонит мой старинный клиент…

Тут Таня не удержалась:

– Это мой клиент. И он новый, это их первая сделка…

– Ты мне спорить будешь?! Тут все клиенты мои! Что ты там им написала?

– Они первые начали…

– Да насрать, козочка моя, что они начали! Они бабки платят, так что будь любезна. Скажут плясать – пляши. Скажут сиськи покажи… Что это за… – он поводил мышкой по столу, – Тамара какая-то мутная?

– А давайте вам сейчас Тамара сама всё и объяснит, – с этими словами Таня вдруг обошла левое яйцо стола и приблизилась к шефу. Тот, не ожидая напора, откатился, расставшись со своим причиндалом, и стукнулся спинкой кресла о стену.

– Слышь ты, боров! – Тамара поставила ногу на стул шефа, как Жеглов Груздеву, –хлебало завали.

Шеф попытался протестовать, но Тамара надавила носком на нежные окончания.

– Я на тебя вджабываю три года, и на мне одной половина оборота висит, так что выучи-ка мою фамилию, это первое. – Тамара намотала на кулак галстук шефа, – кивни, если понял. Шеф понял.

– Второе: мои клиенты – моё дело! Либо будешь, как нормальный капиталист, получать прибыль каждый квартал и радоваться, либо всё просрёшь, и в этом я тебе подсоблю. Не суйся, придурок, куда не шаришь. Завтра у тебя встреча с французами, не порть мне перед ней настроение! Третье. С этого месяца удвоишь мне зарплату.

Тамара убрала ногу с кресла, и шеф с наслаждением обхватил своё хозяйство ладошками.

– Ох и назлил ты меня. Придётся пораньше на обед уйти, – сказала Тамара. Начальник не возражал.

– Тебе какую-то посылку принесли! – Сообщила Надя после обеда, и прибавила шёпотом, – курьер сказал, это для Тамары Андреевны.

Коллеги так тянули шеи со своих мест, что аж привставали. За последние сутки Таня сделалась главным ньюсмейкером офиса, нечего сказать. Тем временем любопытная Надя разодрала упаковку.

– Танька! Это же настоящее? Это же столько денег стоит?

– О боже!

– Ты должна это надеть сейчас же!

– Нет!

– Не зли меня, тут девяностый этаж! – и Надя потащила Таню вместе с подарком в дамскую комнату. Через некоторое время они вернулись: Таня в новом костюме, пылающая от смущения, и Надя, подпрыгивающая от восхищения.

– Хватит на меня пялиться, мне работать надо!

– Работай, кто тебе не даёт-то?.. А дашь мне померить?

– Мурáшева! – К столу Тани, перекатываясь, приближалась главная бухгалтерша, потрясая каким-то документом. Приблизилась. – Что это за траты на семьсот тысяч?

Таня заглянула в бумажку. Это был счёт-фактура от поставщика спецодежды с одной лишь позицией, но какой:

1. Костюм раб. ж. Chanel (фр.) р-р. 44-46, 1 компл. цена 745 829 р. 00 к. в т.ч. НДС.

Оставалось сложить воедино рожу бухгалтерши, подглядывающего из-за стеклянной перегородки шефа и сумму счёта. Вот, значит, о каком сюрпризе писала Тамара.

– Я жду! – бухгалтерша напирала на Таню, но это Тани здесь уже не было.

– Ко мне какие претензии?! Этот (кивок на кабинет шефа) одобрил, ты проплатила. А мне для работы нужен спецкостюм. Что? Я же не прошу каску и рукавицы!

Возмущённая бухгалтерша заквакала, словно подавилась комаром:

– Вы… Вы… Это… Вернёте!..

– Мне раздеться? – и Тамара вскочила на стол. Шеф за стеклянной перегородкой поспешил опустить жалюзи. – Снять всё с себя, да?

Надя смотрела на подругу с обожанием. Коллеги с любопытством. Бухгалтерша с ужасом. Тамара сняла жакет и водила им в воздухе, как пистолетом:

– Я и так пошла себе наперекор! Цвет-то не тот, я хотела розовый! Юбку снимать?

Бухгалтерша поспешила свалить. Коллеги вдруг заинтересовались своими мониторами. Шеф помалкивал в своей глухой коробке.

«То есть, ты вообще ничего не помнишь?» – Надя изображала трудовое рвение, а сама пытала Таню в мессенджере с рабочего компьютера.

«Нет, я помню… Немного…»

«Так она тебе мешает или помогает?»

«Я не знаю! Она вчера позвонила маме и высказала всё накопившееся. Мама теперь трубку не берёт… А Тамара мне пишет, чтоб я не волновалась, дескать, через пару месяцев уляжется.»

«Значит, ты её не контролируешь?»

«Как это не контролирую? Что ж я, психическая по-твоему?»

Вдруг офис огласил резкий окрик:

– А ну-ка повтори! – и один из двоих парней возле кулера захлопнул рот, аж зубы лязгнули. Через мгновение рядом с ним очутилась Тамара.

– Я ничего не говорил… – промямлил парень.

– «Трахать её некому», – напомнила Тамара, наполняя себе стаканчик, – про кого это?

Парень испытывал затруднения с ответом.

– Думай, Тимоша! – сказала Тамара, вылив ему на голову стакан воды.

– Что ты делаешь? – взвизгнул Тимоша.

– Ничего, – ответила Тамара, набирая следующую порцию. – Так ты тут у нас спец по половым вопросам? Внимание-внимание! Тимоша-который-живёт-с-мамой решает, кому с кем трахаться!

– Тебя не касается, как я живу! – Взвился Тимоша, – И не надо со мной говорить таким голосом!

– О’кей! Я ещё умею голосом Эраста Гарина, – и Тамара изобразила старого короля: – Зо-олушка! А-абасралась?

Как ты, Тимоша, любишь говорить? Ваше дело бабье – делать, что мужики скажут? А знаешь, я нечаянно грохнула те самые таблицы. Я же ж баба, у меня ж мозгов хватает только, чтоб полы мыть, да из ведра не пить. А ты их себе не сохранил? Жаль…

Концерт закончился, когда Тамара заявила, что устала на сегодня от харрасмента в офисе и потому уходит домой пораньше. На прощанье она напомнила Тимоше, что их офис находится на девяностом этаже башни «Федерация», и лучше вести себя хорошо, если Тимошу не интересует вылететь с девяностого этажа.

Утром она в одностороннем порядке разрешила себе подольше поспать.

– Блин, ну если я скидываю, неужели не понятно, что я не хочу говорить?

– Просто у нас вечером встреча с французами, а до вас не дозвониться… – шеф изо всех сил старался подбирать слова, чтоб общаться с Таней на равных, – Будто вы меня избегаете…

– Я тебя не избегаю, я тебя дозирую.

– А почему это вы… – но тут он не решился развивать тему и примолк.

– Почему я разговариваю мемами?

Шеф многозначительно сопел, но на рожон не лез.

– Не дрейфь, директор! Всё по плану: в пять в лобби. Учи условия сделки и не лезь ко мне, я-то, в отличие от тебя, готова.

Таня явилась к назначенному сроку. Снова в Шанель, но на этот раз в розовом. Шеф не заметил – уж очень трясся. Он так и сяк поглядывал на Таню, всё прощупывал и угадывал её настроение. Наконец, ни разу не посланный к чёрту, и даже удостоенный дежурной улыбки, он успокоился и преждевременно расслабился.

В переговорной комнате витал испанский стыд. Было неловко всем, кроме шефа. Он искал храбрости в вине, но перестарался и сделался бесстрашным, как Д'Артаньян. Французы каждый раз с ужасом ждали, чего он ляпнет, и как это переведут. Прошёл час, а о делах ещё не говорили.

– Сейчас господин директор думает, что очень удачно пошутил, поэтому я прошу вас подыграть ему и посмеяться, – перевела Таня.

Французы изобразили любезный смех и показали большие пальцы.

– На самом деле это была идиотская шутка, высмеивающая одновременно французов и женщин, – продолжала Таня. – Так что вы поменьше слушайте этого мудака. Давайте лучше я расскажу, где в нашей сделке он облажается, а вы потеряете свои деньги и репутацию.

И Таня рассказала изумлённым гостям под одобрительные жесты шефа, как он пообещает сделать всё за тридцать дней, затем месяц будет жевать сопли, а потом станет валить вину на нерадивых подчинённых, например, Таню. В паузах она просила французов хорошенько кивать, будто они всё одобряют и на всё согласны.

– Прошу вас вежливо с ним попрощаться. Не расстраивайте его, сделайте радостные лица, ведь сегодня вы уже остались в плюсе.

Пока счастливый шеф висел на шеях дорогих гостей и пытался каждого обслюнявить, Таня договорилась дать сделке новый ход, но уже без лишних участников. Pas besoin de violoniste – скрипач не нужен.

– Э-э-э… Танюша, – начал шеф, расставшись, наконец, с деловыми партнёрами. – Давайте на минутку поднимемся… В честь удачного… – и, прежде чем Таня успела опомниться, они очутились в лифте.

– Только не подумайте ничего такого! – выговорил шеф еле послушным языком, и парализованную страхом Таню почему-то это вполне успокоило. Утешаясь тем, что «такое только в плохом кино бывает», она позволила довести себя до номера.

Шеф распахнул двери и галантно, насколько это доступно человеку, всадившего в себя бутылку водки, втолкнул Таню внутрь. В номере всё было готово. Шампанское, закуска, кровать. Таня почувствовала приближение обморока. Собрав последние силы и волю, она пролепетала какую-то чушь и ускользнула в туалет.

– Алё, Надя, я в беде! Он затащил меня в Новотель. Я на восьмом этаже в люксе…

– Я ещё в Москва-Сити! Я бегу к тебе! Полицию звать? Алё! Алё! Ты пропала!

Таня не пропала, просто она на минуту потеряла дар речи. Из туалетного зеркала на неё смотрела не Таня.

– Привет! – сказала Тамара, улыбаясь, – Ты уже догадалась, что сейчас будет? Воу-воу-воу! Начальник подкатывает кокушки!

– Я не знаю, что делать! – заплакала Таня.

– Думай! Или мне всю жизнь за тебя решать?

– Я не могу! – Таня себя знала.

– Ты, девочка моя, и не такое можешь. Думаешь, кто твоего козла только что французам слил? Это была ты.

– Я?

– А кто же ещё? Я французского не знаю. – Тамара приблизилась к своей стороне зеркального стекла, – А теперь задницу поднимай и вперёд! Гоу-гоу-гоу!

Когда она вышла из уборной, шеф был уже без рубашки. Он безуспешно возился с бутылкой шампанского. Таня поставила на стол сумочку и села на кровать. Шеф воспринял этот жест с энтузиазмом.

– Так может мы… это самое…

– Снимай штаны, ковбой, – разрешила Таня. Ковбой засуетился. Сейчас у него получалось получше, чем с шампанским, но некоторые моменты ему нужно было подсказывать. – Не спеши, глупыш. Там, в моей сумочке… эти штучки. Понимаешь, о чём я?

Шеф мигом догадался, о чём она. Сопя, он принялся копаться в сумочке, от волнения туго идентифицируя предметы.

– А знаешь, я передумала, – вдруг сказала Таня.

– А? – не понял шеф.

– Ну, я молодая красивая девушка. Успешная. Ты старый козёл, неудачник. Потерял бизнес, правда, ты об этом ещё не знаешь. Сейчас у тебя гемор начнётся, плюс развод ещё…

– Всмысе?

– А я себя не на помойке нашла… А! – будто вспомнила Таня, – достань телефон!

Танин телефон смотрел на шефа из бокового кармашка сумочки тремя своими глазами. Шеф достал его и машинально повернул к себе. Экран высветил всё, что было нужно: «Жена шефа. Видеовызов».

– Кури бамбук, – сказала Таня, и в этот момент дверь номера затряслась от ударов. В комнату ввалилась Надя со смартфоном наперевес и менеджером отеля за спиной:

– Я снимаю! Он приставал к тебе?

Пару минут спустя шеф в незастёгнутых штанах и с комком одежды в руках покинул номер под неодобрительными взглядами персонала. В номере остались Надя, взвинченная, как чихуахуа, и Таня, холодная, как огурец.

– Знаешь, я считаю, это очень любезно со стороны бывшего начальника подарить мне на увольнение люкс в гостинице с шампанским и закуской. – Сказала Таня. – Отметим?

«При аварии разбить стекло молотком». С тех пор как Павлик научился читать, ему не давала покоя эта табличка. Ездил в садик и представлял себе: «Вот будет авария, все кругом как испугаются, как растеряются, а я вскочу на сиденье, сорву молоток и разобью стекло, и всех спасу». И старался держать молоток в поле зрения на всякий случай.

Однажды авария случилась. Автобус на гололёде слегка догнал предыдущий. Тюк. И почему-то никто не испугался и не растерялся.

Все вышли через дверь, как и вошли. И Павлик с папой вышли, и шли к садику пешком лишнюю остановку. И в садике никого не впечатлил его пережитый опыт катастрофы. Вот если бы он тогда разбил это стекло…
Когда в школе проходили первую помощь, Павлик и товарищи представляли себя отважными спасателями. Особенно на водоёмах. Пока не дошли до искусственного дыхания. Здесь они были возмущены до самых глубин своих отроческих душ.
– Нет, я её, конечно, вытащу, но рот в рот?! Это давайте кто-нибудь сами…
Без языка спасать утопающих по-прежнему готовы были все. Что ни говори, а совершить подвиг каждому охота.
Потом Павлик вырос и стал обычным человеком со своими недостатками и слабостями, заурядным и даже скучным. Но в минуты катаклизмов и катастроф Павел превращался в супермена. Ничего с собой поделать не мог. Оценка ситуации, молниеносное принятие решительного решения, безотлагательные действия. В нём всегда жила детская мечта о подвиге. И однажды судьба подарила ему шанс. Ехал он раз с зимнего озера, ничего не поймав. Ехал последним, за ним машин уже не было. Смеркалось. Смотрит, стоит фигура на сугробе. Пешеходы на зимнике обычно так и делают – залезают на сугроб, чтоб машину по колее пропустить, но этот стоял очень задолго. И так странно, будто равновесие ловил. Пьяный, наверное. Неохота связываться. До деревни-то всего метров пятьсот, уж дойдёт. Но Павел остановился.
– Что случилось, дед?
– Ревматизм. Ноги не слушают…
Оказалось, дед пропадает. Слёзы на щеках замёрзли.
– Давно стоишь?
– Не знаю… Давно.
Погрузил Павел деда в машину, отогрел, отвёз домой, передал в руки лично бабке. А то замёрз бы насмерть. Получается, самый настоящий подвиг. Спас от неминуемой. Жизнь прожил не зря. Но что не так?
Нет Павлу покоя. Вот кто узнает, что это действительно было? Это как в садике. Не разбил стекло молотком – не считается. Дело даже не в награде, а в каком-то… доказательстве. Имеет право человек на здоровое тщеславие? Что ж теперь, возвращаться, стучать в избу?
– Напиши мне, деда, комментарий в личном аккаунте, мол, благодарю за самоотверженное спасение. Или давай я завтра с телевидением приеду, ты пару слов скажешь…
Бред, конечно. А кроме того… никакой аварии не было, своей жизнью Павел не рисковал. Просто подобрал в лесу пассажира. Так любой таксист может. В следующий раз надо более геройский подвиг. И однажды судьба вновь вспомнила о нём. Однажды Павел отвёл дочку во дворец пионеров на кружок. Сам пока шатался по коридорам, ностальгировал. Вдруг, чу! Из открытого кабинета валит чёрный дым, трещит огонь. И никого нет.
Оценка ситуации, принятие решения. Сигнализация, огнетушитель, эвакуация. Павел сделал всё как по учебнику.
Думал, грамоту какую-нибудь дадут на память. Ничего. Слишком рано затушил, пострадавших нет. Смешной подвиг-то. Дети с родителями расходились недовольные: из-за какой-то ерунды эвакуироваться. Разве это пожар? Так, задымление. Подумаешь, кулер замкнуло. Ну и какой ты герой? Даже не вспотел. Если тушишь пожар в зародыше, это не подвиг.
– Здравствуйте! Запишите, пожалуйста, мою фамилию. Это благодаря лишь моим безотлагательным действиям огонь не распространился. По моим подсчётам число жертв трагедии могло достигнуть ста сорока пяти человек.
Глупо было бы подходить к пожарным с такой просьбой. И Павел не пошёл. Слишком тщеславных героев не уважают. С другой стороны, незапротоколированный подвиг не считается. Значит, опять незачёт. В следующий раз надо, чтоб пожар достаточно разгорелся. И чтоб пострадавшие были. И желательно на камеру снимать. Через некоторое время судьба снова вспомнила о Павле. Наверное, её и самой уже стало интересно. В третий раз место подвигу снова застало Павла в дороге. Машина перед ним вдруг ушла в крутое пике и через встречную полосу прыгнула в канаву, как Керинейская лань.
Оценка ситуации, принятие решения, и Павел спешит на помощь. Машина на боку, наполовину в воде. Двери заклинило. Павел бьёт стекло, вытаскивает одного за другим. Шевелятся, значит, живые. Пятого рулём прижало, уже лицо под водой. Вытащил. Не дышит. Разложил на траве, освободил грудь, стал реанимировать. Рот в рот.
Наконец-то настоящий подвиг! (Два вдоха на тридцать нажатий). И авария, и пострадавшие, и регистратор всё снимает, и стекло разбил.
– Э, ты чё делаешь, петух? Отойди от Серёги, слышь?! – Павел услышал над собой пьяный голос и тут же получил ногой в лицо. Когда прошли искры в глазах и звон в ушах, Павел увидел, как хозяин ноги склонился над тем, кого называл Серёгой.
– Уже раздел наполовину! – возмутился он и снова замахнулся на Павла, однако пошатнулся, не удержался и с размаху грохнулся задницей прямо на грудь своего бездыханного друга.
– Ох! – реанимируемый ожил, – Ох! – он заползал, поднялся на четвереньки, потом на ноги.
– Братка, братуха, братиша, ты как, как ты? – запричитал второй.
Серёга уставился на машину и разинул рот. Затем чуть-чуть подумал и спросил:
– А какая сука мне все стекла разбила?!
Сориентировались быстро. Больше не на кого было подумать.
– Как же так? – только и успел сказать Павел. Надежд на признание своего подвига он уже не питал. А регистратор всё снимал и снимал.
К приезду ДПС Павел уже и сам был пострадавший и многое осознавший. Он твёрдо решил в следующий раз спасать только тех, кто не может дать сдачи. Пожалуй, котят или щенят. Трезвых. И надо, чтобы кто-то на видео снимал, иначе опять не засчитается.

– Счастливого полёта! – девушка на стойке дарит отнюдь не дежурную улыбку – это взгляд поклонницы. Узнала. Сейчас попросит фото на память. Засекаем: три, два, один…

– Это вы оставили?

– Простите?

Девушка протягивает какую-то книгу.

– Нет, не я.

– А кто же? Она лежала здесь на ленте.

– Увы, не знаю.

На предполётном досмотре история повторяется.

– Не забываем ваши вещи, сэр! Возьмите!

Та же книга. Что за шутки?

– Извините, но это не моё.

– А чьё же? Ваше.

– «Человек-петух»? Я такого не читаю.

Находка летит в бак к изъятым жидкостям и ножницам.

«Комедия какая-то. Меня преследует книжка?»

Официантка в кафе подпрыгивает от неожиданности:

– Ой! Здравствуйте, сэр! – И улыбается: – мятный чай?

Стоило однажды брякнуть в интервью, что пиву и кофе предпочитаешь мятный чай, как вот уже лет сорок тебе не оставляют выбора. Этой девочки тогда и на свете не было – откуда она знает?

– Давайте, – проще согласиться, чем объяснять перемену привычек.

Официантка несёт заказ. Вдруг замечает что-то на полу, поднимает и кладёт на стол:

– Кажется, вы уронили.

Опять эта книга! Уже как-то и неловко возражать. «Человек-петух» – что за идиотское название? Да и автор. Деймон Пет. Питомец демона? Кошмар. Отсесть подальше. Это, чёрт возьми, уже не комедия, а какой-то триллер.

Следующий экземпляр «Человека-петуха» настигает в уборной. На умывальнике.

– А почему не на унитазе-то? А?! Что за глупый розыгрыш?!

Ряд кабинок отвечает безмолвием.

Заранее ясно, что ждёт по возвращении в кафе. Нечего и гадать! Интересно только, велик ли тираж, надолго ли его хватит. Однако… Даже странно… Никакой книги ни на столе, ни вокруг. Неужели… Внезапная догадка и точно – книжка оказывается в оставленном портфеле. Внутри! Это уже ни в какие ворота.

– Эй, Пет!! Где ты есть?!

Люди, вздрогнув, оборачиваются. Слышен шёпот: «Это же сам Стивен Спилберг!» – а из-за дальнего столика поднимается двухметровый детина и, счастливый, как рыбак, подцепивший добрую рыбину, шагает к мэтру.

– Представьте! – на ходу начинает он: – радиоактивный петух из секретной лаборатории клюёт щуплого школьника-тихоню, а наутро тот обнаруживает в себе суперспособности: боевые шпоры, яйцемёт и голос, поднимающий мёртвых. И тогда наш герой…

Спилберг резко обрывает этот безумный питчинг, возвращая книгу. Улыбка автора сменяется растерянной гримасой.

– А…

– Нет!

Режиссёр уходит. Официантка – невольная свидетельница неловкой сцены – сочувственно поджимает губы. Автор шумно вздыхает, но не горюет: «Ну и ладно. Ему же хуже. Вычёркиваю. Кто там следующий по списку? Ага. Квентин Тарантино».

Марго почувствовала, что её сейчас стошнит от тупости.
– Да почему мы вообще должны это делать? — Не дождавшись от напарника ни участия, ни солидарности, она в сердцах окликнула его: – Мишка! Мишка перестал лопатить зерно и бараном уставился на Марго. Раз она спросила, надо отвечать, и он проблеял:
– Так ведь шефы приедут…
– И что?
Мишка задумался, но с непривычки быстро устал и поэтому сказал, что всегда говорят тем, кому больше всех надо:

– А чего ты задаёшься? Растолковать балбесу свою позицию Марго не успела. Помешала скрипнувшая дверь – в зал заглянул вожатый. Заскочил для формальности, чтобы тут же убежать, но Марго не упустила его.
– Почему мы обязаны это делать?! – крикнула она, указав на горы зерна. Вожатый ещё держал ногу за дверью, надеясь слинять, но Марго со злостью швырнула в него метлой и добилась своего. Теперь он не мог не остаться – нахальную восьмиклассницу надлежало проучить.
– А кто будет делать? Пушкин?
– Хоть бы и Пушкин! А мы сюда приехали отдыхать!
– Сказано же, сегодня будут шефы. Вдруг сюда пойдут? Дома ведь ты прибираешься перед гостями?
– А я дома зерно на полу не храню!
– Ты самая умная, что ли? Пойди и скажи об этом Пудряшову, чего ты мне-то выговариваешь? Давай, он уже скоро приедет!
– А это ещё кто такой?
– Ты чего! Он герой труда! – вдруг проснулся Мишка.
– Балда! – Вожатый посмотрел на Марго как на отсталую. – Это же наш председатель! Лагерь-то колхозный.
– И скажу! – горячилась Марго, – Скажу, что нам ни разу кино не показали, потому что в кинотеатре на полу зерно! А ещё обещали купание каждый день, арбузы, а ничего нет!
– Хха! Проснулась! Арбузы твои директор на рынке продал! Макароны жуй. Марго опешила от такой новости. Ей захотелось, как она, несомненно, поступила бы лет пять назад, решить дело кулаками. Снова помешала дверь.
– Что тут такое? – на пороге появилась старшая вожатая Потехина – вот у кого чуйка на вольнодумство.
– Работать не хотят. Жалуются, – пояснил вожатый. Потехина поворотилась к Мишке:
– И чего ты жалуешься? Ты что, не мальчик? Мишку заклинило. Он всегда зависал, когда ему задавали больше одного вопроса. Выручила Марго:
– Это я жалуюсь.
– Вот как? – старшая переключилась на Марго. – В такой день?
Потехину эта девочка раздражала сама по себе, но не мешало бы найти вдобавок ещё какой-нибудь штрих. Например, чересчур буржуазную причёску. Как назло, внешне Марго была идеологически безупречна. Но это ничего, старшая умела найти изъян на ровном месте.
– Ничего не умеешь, на уме развлечения, презираешь труд… А что потом? На панель пойдёшь?
– Чего это я на панель пойду?
Вожатая загадочно покачала головой.
– Вот что я тебе скажу, Ритуля…
– Я Марго!
– А какая разница?
– Ну, я же вас не называю бабой Леной!
Рот бабы Лены открылся до щелчка, но, прежде чем она успела вдохнуть, чтоб разораться, икая, загоготал вожатый.
– А ты чего не помогаешь? – накинулась на него Потехина, – Ну-ка бери метлу!
– А кто будет за пионерами следить? Вдруг разбегутся, а мне отвечать?
Старшая прикусила язык. Собачиться в меньшинстве она не собиралась.
– Быстро всё закончить, и чтоб больше я ничего не слышала, – процедила она.
– Нет! – Рявкнула Марго, – Я не буду! А ещё… я напишу в «Пионерскую правду», что вы эксплуатируете детей!
– Что-о-о?! Я тебе сейчас покажу правду! И вожатая потащила упирающуюся пионерку к директору – высшая инстанция мигом выбьет из нахалки мятежный дух. Там Потехина планировала расписаться в педагогическом бессилии и свалить всё на ребёнка. По пути Марго успела стать мерзавкой, тунеядкой и вертихвосткой. На площадке перед администрацией выстроились младшие отряды. Встречать начальство издревле доверяли малышам – они лучше смотрятся. Наступил торжественный момент. По тенистой дорожке приближался бежевый «козлик». Руки малышей взметнулись в салюте. Горнист направил медь к небесам. Вожатая с упирающейся пионеркой в руках смотрелась в этом блеске, как сосиска на торте. Потехина притормозила и немного присела, вдруг осознав свою неуместность. И тут Марго увидела его. Он вышел из машины под горн и барабаны. На его груди сияла золотая звезда, как на картинках учебников.
«Сам», – догадалась Марго. Четырнадцатилетние иногда обладают наивной смелостью, покуда не узнают жизнь поближе. Это свойство позволяет им решаться на поступки, недоступные взрослым.
– Товарищ Герой труда! – Не зная имени-отчества закричала Марго. Прежде чем Потехина успела крякнуть, Марго вырвалась из её клешни и кинулась к Пудряшову. Она намертво вцепилась в руку, которую он тянул директору лагеря.
– Сорвала линейку! – заорала Потехина, пытаясь оторвать пионерку от героя. Торжественность сдулась, как оркестр, у которого вдруг умер дирижёр. Вожатые, что посообразительней, поворотили свои отряды по корпусам.
– Ну тише! Оставьте! – басил Пудряшов разбушевавшейся Потехиной. Марго повезло угадать момент. Герой соцтруда, председатель передового колхоза не сможет сказать: «Заберите психическую». Он всегда выслушает трудящегося и учащегося. По крайней мере на людях. И Марго всё рассказала: и про эксплуатацию, и про кино, и про арбузы. Председатель слушал всхлипывающую пионерку, неумело гладил её по плечам и глазами командовал разойтись всем лагерным, что шарились вокруг, как шакалы. Когда девочка замолкла, Пудряшов ласково отцепил её от своего рукава, взглядом выхватил с площадки директора и велел тому следовать за собой.
– Что тут у тебя творится? Почему эта сопля мне докладывает, что ты арбузы продаёшь на рынке?! Пудряшов чихвостил лагерного начальника, суля высшую меру и конфискацию. От баса дрожали стёкла, это был суперконцентрат самого гнева, но… в некоторых местах Пудряшов переходил на шёпот:
– Ты зерно должен был толкнуть ещё до первой смены! Ты как догадался его в зале свалить, осёл? Левое зерно! И детей туда поставить! Ты бы ещё ОБХСС туда привёл!
– Я её сегодня же выгоню, – мямлил директор, – я её…
– Ты идиот, что ли? Она ж долбанутая, она до Брежнева дойдёт! Займи её какой-нибудь хернёй, пусть стенгазеты рисует, раз такая Анджела Дэвис. Марго сидела на скамейке у крыльца почти под самыми директорскими окнами. До высочайшего решения судьба её оставалась под вопросом. От скуки она выдумывала эффектные ответы для прошедшего уже спора с Потехиной:
– Подметайте сами, раз вам надо! Ах, вы презираете труд? Тогда идите на панель! Туда вам и дорога с вашей жирной… Пудряшов, надеясь не встретить безумную девицу, высунул нос на крыльцо. Его трепет был заметен, но Марго ещё не умела по-взрослому распознавать язык телодвижений. И хотела верить в доброго героя. Она поднялась ему навстречу. Ладошкой председатель предупредил её желание подойти, дескать, я уже всё решил. С показушной сердитостью он погрозил пальчиком директорским окнам. Марго улыбнулась. Пудряшов как бы в задумчивости вышел на плац, встал, покачался с пяток на носки, затем вдруг резко свернул и в три шага оказался у «козлика». Вскочив в автомобиль, герой сделал с водителем что-то такое, от чего машина мгновенно завелась и ринулась прочь.Марго не поняла, что Пудряшов бросил её. Она это почувствовала, оставшись наедине с развевающимися флагами. «Дети – хозяева лагеря!» – гласил плакат над директорскими окнами. Врут кумачовые лозунги, врут вожатые, врут герои. Наверное, и «Пионерская правда» тоже врёт.
– Всему лагерю напакостила? – раздался над ухом голос Потехиной. – Из-за тебя теперь все будут наказаны, – и вожатая снова куда-то её потащила. Марго было безразлично, куда. По пути Потехина выдумывала новые наказания, обидные и несправедливые: – Никаких вам арбузов. Из-за тебя! Никакого купания. И кино. И танцев. И костра. Вот чего ты добилась своими выходками! Марго снова оказалась в зерно-театре. Потехина наконец-то сгинула, лишь остался в ушах её гундёж: «Повзрослеешь, поумнеешь, поймёшь…» Что верно, то верно. Марго и сама заметила, что повзрослела и поумнела за сегодняшний день. Но думать об этом не хотелось. На это у неё будет целая жизнь, а пока… Марго навзничь упала в кучу пшеницы. Улеглась на душистые волны, запустила пальцы в текучее зерно. Пожалуй, неплохой вариант, раз купания всё равно не будет.

Командир набубнил типовых фраз: спасибо за выбор, приятного полёта, ля-ля-ля… время в пути до Альбатросинска составит шесть с половиной часов, – и, никому не интересный, отключился. Лишь Евген Однобоков внимал каждому слову. Слушал, предвкушая и гадая, какой он, этот Альбатросинск. Как встретит? Как примет?

Сосед через проход – единственный попутчик Однобокова в бизнес-классе – не без помощи стюардессы сменил туфли на тапочки, хлебнул коньяку и, водя скучающим расфокусированным взором по салону, в конце концов упёрся им в светящегося Однобокова. Тот радостно кивнул, мол, здрасьте. На лице соседа мелькнула тень неприпоминания, и Однобоков поспешил объясниться:
– Вот, лечу к вам по линии Минкульта. Работать над книжицей об Альбатросинске, – он почему-то постеснялся сказать «книгой», – историческая память…
– Знаем! – всколыхнулся сосед и наставил на Однобокова палец. – Сказка…
– …простенькая, конечно… – подхватил Однобоков, опять зачем-то прибедняясь.
– Но приятная и с юмором, – возразил сосед. – А наши люди любят посмеяться.
Сказка Евгена Однобокова «Синяя рыба», которую он писал, подгоняя старый черновик к одному местечковому конкурсу, неожиданно прославила его в приполярных широтах, угадала северную душу и превратила автора в некоторую фигуру литературного света.
– У меня и приглашение есть…– разулыбился Однобоков. – С вашей подписью.
– Вас у нас полюбят, – покровительственно пообещал сосед, унимая тревогу Однобокова. – Вы свой, родной. Смешной.
– Почему смешной?
– Сказки про пьяную рыбу пишете!
Сосед засмеялся, и Однобоков тоже засмеялся, хотя его рыба вовсе не была пьяной.
– Но я же москвич, – вдруг напомнил он, будто бы торгуясь.
– И что? А я питерский!
На этот раз сосед смеялся один, а Однобоков мялся, мялся и всё ж таки не удержался от вопроса:
– И вас любят?
Но тут соседу кто-то позвонил, а потом явилась стюардесса со своим сервисом, а потом уж погасили свет…
«Не забыть похвалить его на встрече с читателями, – думал Однобоков, взлетая. – Он толковый, вдумчивый. Такая редкость. Им повезло. Да, так и надо будет сказать: "Вам с вашим мэром повезло!"» Прилетев, Однобоков тотчас отправился гулять по утреннему Альбатросинску и нашёл его весьма приятным городком. «Но чего же я время-то теряю?!» – он слишком долго отсиживался в начинающих писателях, чтобы пустить долгожданный виток своей карьеры на самотёк.
– Сегодня в пятнадцать-ноль-ноль, – интригуя, объявил Однобоков в камеру смартфона, – в библиотеке имени Бабонегова… – и пригласил на встречу с собой своих любимых северных читателей, закончив призыв многообещающим: – Будет весело!
Однако и запас времени, и настрой писателя располагали к творческим экспериментам. «Юмор любят?» – припомнил Однобоков и азартно огляделся.
«Чудеса нашей северной земли! – написал он в своём канале через минуту. – Таких репейников японцы сроду не видали, англичанин же решит, что эти мощные, огромные растения – результат долгой и упорной селекции...» – и для наглядности сфотографировался с чудо-репейником в полный рост.
Оказавшись в квартале ветхих деревяшек, Однобоков выдал экспромт: «А это – заповедная часть города. Её, не жалея сил и средств, берегут в первозданном виде с екатерининских времён». Не забыл он и про деревянные тротуары, назвав их эко-мостовыми.
Увидев гостиницу «Альбатрос» на Альбатросовой улице, Однобоков разразился пространной речью о необходимости развития фантазии, а закончил советом искать в Альбатросинске гнездо Бэтмена, ведь название города явно происходит от испанского «al batro» – летучая мышь.
Однобоков снимал и выкладывал, снимал и выкладывал, не глядя смахивая оповещения о реакциях, покуда батарея не замигала красным, покуда телефон совсем не сел.
«Потом выложу!» – пообещал себе Однобоков, но не рассчитал. Когда он вернулся в гостиницу, его там поджидал гид, какие-то дела, а потом обед, а там уж настала пора и выдвигаться на встречу с читателями. Зарядку Однобокову обеспечили лишь в библиотеке. Впрочем, этому обстоятельству он даже порадовался: хорошая тема для юмористической зарисовки. – Ну, здравствуйте. – Перед Однобоковым возник незнакомец и пафосно, как будто в насмешку, протянул руку. – Ваниил Пыжов. Блогер.
Неприятный, без остановки ёрничающий Пыжов оказался ведущим мероприятия.
– Ну, выкладывайте, с чем пожаловали, – так он предложил гостю знакомиться с публикой.
– Я буду работать над исторической книгой об Альбатросинске, – отчеканил Однобоков, смело глядя в глаза нахалу. – На базе вашей научной библиотеки, – он сделал реверанс стенам. – Я писатель.
– Искупаем же в жидких аплодисментах, – осклабился Пыжов, – этого писателя (прозвучала пара хлопков) и, пожалуй, откроем на базе нашей библиотеки курсы для московских гостей, которые так нелицеприятно…
Тут хам Пыжов, видно, подавился своей желчью, споткнулся, а Однобоков, не желая быть захолустному блогеру мальчиком для битья, воспользовался заминкой:
– Я надеюсь, вы знаете истинное значение слова «нелицеприятно».
– Самый умный?! – тут же прилетело ему из зала, и Однобоков вздрогнул.
«Какой отвратительный блогер, – подумал он. – Всех тут настроил против меня. Пожалуюсь на него мэру».
– В мире есть тысячи других городов, – тем временем заметил Пыжов. – И двести с лишним стран. Почему вы выбрали именно Альбатросинск объектом своих отвратительных опусов?
Это было неслыханно. Одно дело – упражняться в остроумии – ради хайпа ли, минутки славы, но совсем другое – сыпать лживыми обвинениями, врать в глаза. Они тут со всеми так? Но я же угадал их душу… Или… Однобокова вдруг пронзило внезапной догадкой.
– Может быть, вы меня с кем-то путаете? – с надеждой спросил он.
– Каков наглец… – на вдохе произнёс Пыжов.
– Скотина! – донеслось из зала. – Катись в свою Москву! Экомостовые ему тут… Однобоков понял, что его не полюбили.
– Чёрт! – с досадой подумал он уже на улице. – Забыл сказать, что им с мэром повезло.
Он включил телефон. «Ваш пост набрал сто тысяч просмотров», – прилетело в первом же сообщении. Комментариев было меньше, но они многое проясняли. Особенно самый залайканный, с аккаунта мэрии: «Официальная позиция администрации г. Альбатросинска не совпадает с мнением данного автора».
«Поальбатросили и бросили», – эту шутку Однобоков сочинил ещё утром, но не придумал, как подать. Сейчас каламбур подходил идеально, однако писатель не решился опубликовать его в новом посте. Не понимают местные люди юмора.

Ой, да этой схеме уже сто лет, я вас умоляю! Сначала сливают всякую дрянь: тарелки, свечки, тапки – это простому народу, пускай порадуются. И только потом начинается сладкое: путёвки в Турцию, снегоходы и «А-а-аффтамабиль!» – всё, что спонсору угодно.

Догадайтесь сами, кому это сладкое достаётся, но самое главное – как.

Мы с Пашкой Ромашкиным мастера по части таких деликатных дел. «Как» – это наша забота в данном конкретном случае. Мы понимаем заказчика на уровне невысказанных фантазий. Лишнего не спросим, нужный шарик в барабан подбросим, только покажи заранее на того самого человечка.

Всё гениально и просто. К финалу лотереи из толпы на сцену ставится ребёночек поменьше (чтобы читать не умел), и лучше всего девочка. Она крутит барабан, тянет своей неиспорченной ручкой шарик, и всё! Обстряпано, а вы даже ничего и не поняли. Пашка объявляет счастливого обладателя суперприза, а публика как по свистку расходится – ну а чего ей остаётся? И заметьте! Ни разу в жизни никто не спросил, почему это у победителя и у директора фамилии одинаковые. Потому что и так всё понятно.

Не будьте дураками. Разве станет приличная торговая сеть дарить за просто так левому человеку, например, машину? Когда у самих родни полно. Вот и то-то же.

Итак, мы с Пашкой Ромашкиным на этом рынке работаем давно и честно, нас ценят, знают, зовут. Вот новый заказ. Непростые люди разыгрывают обычное барахло: шило-мыло-подстаканники – но на главный приз вдруг… однокомнатная квартира. И мы с Пашкой такие киваем, мол, да-да, очень заманчивый куш, и ждём дополнительных инструкций. А в ответ – тишина. И тогда Пашка осторожно намекает:

– И кто же будет… ?

А они:

– Что будет?

А мы:

– …

А они:

– ???

Мы:

– Ну как же… хм… хи-хи… ха-ха…

– А-а-а! Понимаем! – догадываются они. –Ха-ха. Это такой юмор, да?

Ладно, мы соглашаемся, будто это такой юмор, а самим-то, конечно, не до смеха. Нормальные люди машины, снегоходы, даже велосипеды всегда себе любимым оставляют, а тут целая квартира – и ничья! И вот нам в головы приходит одна и та же мысль…

Видно, мы где-то что-то хорошее сделали, раз нам такой бумеранг прилетел. Согласны? Эх, если выгорит – схожу в церковь, проставлюсь, это я вам клянусь.

Однако загвоздка: Пашку-то полгорода в лицо знает, это худо. Зато меня – нет, я же всегда на звуке сижу. Так само собой и решилось, кому из нас быть победителем. А дальше рутина. На розыгрыше я как бы затеряюсь в толпе. Пашка вытащит на сцену ребёнка. Тот – шарик из барабана. Пашка достанет из шарика номер телефона и позвонит мне. Вы заметили, где произошла ловкость рук? И никто не заметит.

Но тут мы столкнулись с непредвиденностью. Ведь должно быть как взаправду, будто я реально баклан с улицы. Репетируем. Я давлю из себя как бы радость победы, а Пашка считает мои слёзы и прикидывает, наплакал ли я на квартиру.

– Слабо, – говорит, – до беспомощности. Куксишься, как мэр перед старухами.

– Какой мэр? Наш?

– Да любой мэр, Саш! Ты почитал бы, что ли… – тут он назвал какую-то фамилию, –заучил бы хоть какую-то эмоцию. Одну – но до автоматизма.

Если меня спросить, кто на свете величайший актёр, то я скажу, что это мой батя, когда он моей мамке клянётся, что не пил. А если актриса – так это моя мамка, когда она батину заначку стащит, и типа не при делах. Сам я, как видите, династию не продолжил, но толк в талантах знаю.

Пребывая в такого рода раздумьях, я не помню, как оказался возле родного ПТУ. Я ведь на наши с Пашкой обряды-свадьбы-похороны аппаратуру отсюда таскаю, пока никто не видит. И тут меня вдруг пронзает молнией. Возле центральной лужи стоит и курит Маринка Заляжкина – вот она, моя надежда и спасение.

Как вам её описать? Она вся такая… Кайфовая, короче. Как постер Наташи Королёвой в гараже у моего бати. Я на неё давно облизывался, и не я один, да только не по Сенькам шапка. Маринка девка статусная. Королева общаги, кому попало себя не даст. А если сложить все зубы, которые за неё были выбиты на нашей дискотеке, то ими можно замостить целый танцпол, и ещё немного на радиорубку останется. Я точно знаю – я там на звуке сижу.

А один раз я видел, как её менты принимали за то, что она с общажного балкона по простыням лезла за синей водой. Как она потом блажила! Мол, сирота, мол, пустите дяденьки, меня плохие старшие девочки заставили, невиноватая я. И ведь отпустили же её, поверили. За неё старухи вступились – те самые, которые ментов вызывали. Ураган-девка, вся по мне. И талантливая.

Итак, я привёл её к Пашке. Наврал, что он продюсер. Она такая стоит перед нами, жвачкой щёлкает:

– Чё надо?

– Если мы вам, Марина, позвоним и скажем, что вы как будто бы выиграли квартиру, вы сможете нам саккомпанировать, типа ах, какая неожиданность?

– Говно-вопрос.

И тогда я её набрал (она дала мне свой номер!!!) и попросил отойти подальше для достоверности.

– Алло?

Как чётко она вступила… Робко, хрупко, с придыхом. Я поплыл. Хорошо, меня Пашка выручил, мол, здравствуйте, Марина, так и так, вы выиграли квартиру.

– Я???

Как у неё голосок задрожал! Я весь не могу, носом шмыгаю, Пашка один работает:

– Поздравляем вас, Марина! Именно вы стали обладательницей…

– Что-о-о? Пра-а-авда???

Блин, до мурашек. Мы для верности ей ещё раз десять позвонили на все лады, и каждый раз она так искренно, так нежно, как ребёнок на новую конфету:

– Ах, никогда бы не подумала, что мне так повезёт!..

А потом она спросила:

– А вам это всё зачем?

Дураки мы, конечно, что заранее не подготовились. Пашка ляпнул, что это типа такая игра, а я – что это типа секретная миссия. Короче, нам пришлось взять её в долю. И не на пять процентов, как Пашка предложил, а на треть – иначе она отказывалась. Пашка, конечно, побесился, а я, честно говоря, был не очень против. Маринка ничего такая, ну и я теперь ей тоже не фраер левый, а типа партнёр. И будет у нас с ней на пару две трети квартиры. На пару… Пару! Понимаете?

Мы ещё с ней потом отдельно репетировали. Я такой звонил по вечерам, доводил девушку до автоматизма:

– Здравствуйте, Марина! Вы выиграли квартиру, представьте себе.

А она:

– Ой, как неожиданно…

– Да уж, примите поздравления. И как же мы это с вами будем отмечать?

– Уж как вы скажете, так и отметим…

(Она ни разу не сказала нет!!!)

– Тогда уж вы, будьте любезны, ничего не планируйте! Без меня.

– Ну что вы! Без вас ни за что ничего не буду.

Настал урочный день. Я сижу на звуке, гляжу, как в зал уходят носки, матрасы, кофеварки. Народ на всё это смотрит наплевательски, и правильно: все ждут большого приза. Маринки пока не видно. Молодец. Мы ей сказали не отсвечивать – слушается. Вот проходит время, кончаются мелкие подарки. Толпа топчется. Пашка потеет. Вызывает из зала ребёночка, тянет его на сцену. Всё затыкается, слышно, как мухи чешутся, и вот из барабана появляется шарик.

– Ита-а-ак… – Пашка работает: – Я вбиваю номер… я звоню…

Я вывожу звук на колонки. Идут гудки: один, два, три… Ну, Маринка, ну актриса, паузу тянет, МХАТ! Я сейчас закричу. Ты ж моя, ты ж моя… А у самого дома уже шампусик морозится, нас дожидается…

– Да, зай, алё… – это вдруг Маринкин голос раздаётся надо всем.

Что? И тут я с каждым ударом сердца – а оно у меня забилось дятлом – понимаю: Иуды. Из кариоты. Сговорились, сладились. С каких это пор он ей «зая»?! На каком это, скажите мне, автоматизме? И квартиру-то, поди, поделили уже на двоих, а я как бы и ни при чём?

Народ ухмыляется. Павлик сначала хлопочет лицом, но потом вроде находится:

– Какая весёлая у нас победительница! – говорит. – Ха-ха. И где же вы прячетесь?

А она:

– Да еду я, чё кипишуешь? Ты же говорил, в четыре… Или в четырнадцать?

Щекотливая ситуация. Зал гудит, а я как бы и ни при чём, а Пашка чёт весь окряк и совсем уж безнадёжно так:

– Я звоню вам, Марина, чтобы сказать…

– Что??? – проснулась, птичка моя! – Я выиграла??? Я не верю своему счастью!!!

Знаете, на репетициях у неё выходило получше. Уж вот так-то немощно я бы и сам бы сыграл.

Тут Пашку, конечно, отодвинули подальше от публики, отобрали микрофон и всё переиграли. Наша квартира досталась какой-то бабе в пуховике. Уж она-то дала эмоцию – взяла и хлопнулась в обморок прямо со сцены. Вот это я понимаю погружение в роль.