ПРО ПЕТЬКУ-МАЛАСЯ⁠⁠

– Хоть бы дом-то наш не утащило…

Петьку мигом разбудили удивительные бабонькины слова. Рот его открылся раньше, чем глаза.

– Куда?

– В море.

Ничего не понятно. Петька вскочил разбираться и увидал, что бабонька с тревогой глядит в оконце, а там…

– Высоко сей год подняло… – весь двор стоял под водой. Если открыть окошко, то, пожалуй, легко спрыгнешь на её гладь.

– А как его утащит? – недоумевал Петька. – Вместе с нами?

– С нами.

Тут сердце его подскочило – ведь в море брат!

– Туда, где Соловки? – вышло чересчур радостно.

– Дурачок.

Вообще бабонька называла его Маласём. Волосики на его голове топорщились, как плавники вокруг рыбы малася. Ну и маленький он, Петька, вот и Малась. А теперь вдруг дурачок. Когда брат прошлым летом пошёл в юнги, Петька тоже спросил: «Куда?»

– На Соловки, – сказали ему, и Петька обрадовался:

– Он там дедушку встретит!

– Дурачок, – в первый раз тогда сказала ему бабонька. И заплакала.

Сам Петька дедушку не помнил, но знал, что тот на Соловках.

– Бабонька! Почему я дедушку не помню?

– Мал был.

Папу с мамой Петька тоже не помнил.

– Где папа?

– Нету.

– Мама?

– Нету тоже.

Петьку, конечно, злит, что он не помнит таких интересных вещей. «Мал был», – злится он и силится откопать в памяти чего-нибудь «из раннего». Вот помнит себя с братом. Были они здесь, у дома, во дворе, как вдруг с воем налетели чёрные птицы – и сразу ушли. Так брат сказал: «ушли», хотя они всё-таки улетели. И когда они были уже совсем далеко, над другим островом, но ещё виднелись, вдруг сама земля стала быстро-быстро плевать в птиц огнём. Петька разревелся.

– Не бойся, – сказал брат.

Однако Петька не боялся – ему стало жалко птичку.

– Жалко?! – услыхал брат и страшно обозлился. Он объяснил Петьке, что это были за птички. Они улетели в Архангельск и натворили там бед. Ночью зарево в небе было с двух сторон. С одной – от солнца, а с другой – от птичкиного визита.

Зато в другой раз их встретили как надо. Петька кидал в небо камни, а брат бил из рогатки. Кажется, они сшибли одну или двух. Наверное. Это Петька уже не очень помнит, ведь три года прошло. Надо будет спросить у брата, когда он вернётся с Соловков.

Бабушка не ходила с ними бить чёрных птиц. Она бегала кланяться бородатым. Брат этого не одобрял.

– Опять пыхтит! – сердился он. – Сниму их со стены!

Но не снимал. Зато он принёс из школы красивого, белого с красным, похожего на петуха и такого же гордого с круглой грудью и с медалями на ней. Так они теперь и висели по стене: бородатые с мрачными лицами, петух с медалями, и ещё совсем крошечного размера Петькин дедушка с выпученными глазами.

– А чего у него глаза такие?

– Это же карточка.

– Как это?

Бабонька объясняла:

– То – портрет, – она указывала на «петуха», а потом на «бородатого», – а то – икона.

Понятней не становилось.

Больше всех со стены Петька любил дедушку. «Карточка» – это звучало по-доброму, и «дедушка» – тоже по-доброму, да и рассказать про него бабонька всегда была рада: Дедушка был высокий, добрый, никогда не поднимал руку и водил корабли, его все уважали, а потом забрали. Бабушка всё знала и помнила. Но не всё рассказывала.

Про папу она ничего не говорила, а только плакала, а брат, который тоже его помнил, запрещал бабоньке по папе горевать.

– Почём ты знаешь? – щетинился он. – «Без вести» – это ничего не означает! Может он ещё вернётся.

Брат помнил и мать, но не говорил о ней. Отворачивался. «Упала, и её не стало».

– А какая она была?

– Отстань, Малась!

Бабонька сказывала, что мать сильно немогла, а потом хворь её и съела.

– А какая она была?

– Хорошая, хорошая. Любила тебя очень. Это она и придумала, что ты похож на рыбу малася.

Эти скудные сведения очень грели Петькину душу. Бабонька проводила по его русым волосикам, и они становились торчком.

– Как у малася.

В общем, небольшая у Петьки была семья – он, брат, да бабонька. Брат-то пока не здесь, в юнгах он. Но пишет. Наверное.

– Теперь почта нескоро придёт, – говорит бабонька.

Бабонька знала, что как, она всю жизнь на острове. К распутице они готовились серьёзно. Пока стоял лёд, ходили запасаться в город. Кое-чем разжились. Хлеба им не досталось, зато получили шмат тюленьего жира и «мериканскую консерву». Эти трофеи были положены в сани по разные стороны от мешка с мукой, чтобы консерва не раздавила жир. А этот-то самый пудовый мешок – не поднять – и стал их главной добычей.

– Мы богатые! – радовалась бабонька, шагая по реке к себе на остров, и Петька радовался вместе с ней. Ему нравилось быть богатым. Здесь на широком Двинском раздолье – куда не глянь – край света видно – он вдруг возомнил себя хозяином просторов и ветров и от полноты чувств закричал ребячьим голоском:

– Эй-ей-ей!!!

Да ещё новостей хороших услыхали в городе. Как будто уж скоро войне конец.

– Эй-ей-ей!!!

Однако говорят же люди: «Не жили хорошо, неча и начинать».

– Вот же пропасть! – заголосила вдруг бабонька. – Дождь! Муку же нам промочит! Бежим, Маласик!

И они помчались.

Дома припасы затащили под потолок, где с осени стояла одна лишь брусника. Стали жить богато. Открыли «мериканскую консерву». Вкусная. Да не долго они радовались.

Одним утром бабонька высыпала всю муку на клеенчатый стол и села над ней горевать.

– Отсырела! Плесенью пошла. А уж и лёд полопался! До города не сходишь.

Она отделила лезвием, что плохое. Хорошее оставила. Вышло с два кулака. Склонилась над столом и нюхала-нюхала, нюхала-нюхала…

– Ничего не понимаю уже… Маласик! Поди сюда! Пробуй!

Петьке смешно – у бабоньки нос белый.

– Дурак! – кричит она на него совсем недобро. Не «дурачок», а «дурак». – Пахнет?

– Не знаю…

– Плесенью-то пахнет?

– Не знаю.

Отобранную муку ссыпали в плошку.

– До завтра. Посмотрим.

Бабонька велела Петьке есть жир. Жир без хлеба противный.

– Не хочу.

– Без «не хочу»! – кричит она почти свирепо, да потом всё равно мягчает: – Ничего. Ты маленький, да я много не съем. Не мужики же мы с тобой, Маласик, проживём.

– А расскажи про малася.

Петьке нравилось слушать про удалую рыбёху малася. И потом, вдруг выйдет заболтать бабоньку, авось она забудет про жир – Петька был хитрец.

– Про малася-то? А ведь, поди, близко они уже…

Бабонька в который раз заводила толк о необыкновенной рыбёхе.

– Когда паводок-то заливат, заходит на берег рыба малась. Сама круглая, как пятак, мелкая, бесполезная. С ерша хоть навар, а с малася – кожа да кости. Его даже щука не ест. Потом малась в море уйдёт, ляжет на дно, да так всю жизнь и пролежит. Один раз только людям и покажется – в паводок. Да ещё такая смешная рыба-то. На берег когда заходит – жрать хочет. А нечего. И малась придумал есть прошлогоднюю ягоду, что опала и по земле лежит. Он её ам – в рот. И тут же на дно – спать пока. Переморожена ягода его пьянит.

Что такое «пьянит» Петька немножко знал – видал смешных пьяных в городе.

– Такого малася легко руками взять, – меж тем говорила бабонька, – да кому он нужен. Мы его за рыбу-то никогда и не считали. Вот какой этот малась. Ничего его не берёт, всё нипочём.

Петька радовался за хитрого малася и радовался, что он тоже Малась. Ещё у бабоньки был рушник, вышитый рыбами. У тех рыб было по два чёрных глаза на одном боку и красный рот. Когда заходила городская почтальонша, она всё дивилась этому рушнику:

– Почему же у рыбы рот круглый и красный? – спрашивала она у Петьки.

– Так это же ягода! – улыбался он.

– Где же видано, чтобы рыба ягоду ела?

– А вот.

Наутро Петька проснулся от чертыханий.

– Ах ты, пропасть! Всё заплесневело.

Бабонька выбросила остатки муки.

– Что за хлябь? – а это она уже переключилась на воду, что не сходила третий день. – Не припомню такой напасти…

Когда позавтракали жиром и брусникой, бабонька засобиралась:

– Поплыву в Залохотье просить у людей. Чай, не откажут, – и пошла налаживать плоскодонку.

– Я с тобой! – испугался Петька.

– Куда! Дома сиди.

– Бабонька!

Двор затопило до мостков. Хитрый Петька, как был, в домашнем, первым юркнул в лодку и приготовился к сопротивлению, а бабонька… вдруг замерла, пошатнулась, да кулём повалилась в ледяную воду. Бух!

Петька с перепугу забыл, как кричать. Однако бабонька выбралась.

– Сичас, сичас… – сырая до нитки, охает, дрожит. – Топи печку, Маласик.

Петька в слёзы:

– Ты умираешь? Как мама?

– Не ела я просто… Сичас, сичас.

Петька принял командование. Переодетую в сухое бабоньку загнал на печку. Сам несёт бруснику, жир, воду:

– Ешь! Пей!

– Сичас, сичас.

Петька ходит под печкой, ушами водит: дышит бабонька? Дышит. Печку натопить? Пара пустяков! Всё сделал – и хорошенько сам жира поел.

К обеду бабонька зашевелилась. Хотела встать, да не смогла. Только на руках приподнялась и рухнула. Шепчет:

– Поспать наверное… – и ещё: – потом… всё потом…

Страшнёхонько Петьке. Бабонька легла спать, не попыхтев перед образами – плохо дело.

– Что потом? – переспросил жалобно.

Ничего. Хоть бы сказала «суп с котом», как бывало. Молчит.

«Суп с котом, суп с котом…» – затвердил Петька про себя, и вдруг прослезился. Жалко кота. Осенью они ели козу Белку. Потому что на зиму ей сена не дали: не положено. Тогда Петька тоже сильно плакал – он с козой дружил, встречал её по вечерам с пастбища и иногда вечером просто так заходил в хлев поговорить и принести сухарик. И с котом Петька дружит. Найти его, предупредить, чтобы пока дома не показывался.

Петька вышел на крыльцо. А вода-то уже до второй ступеньки достаёт. Глядь – на завалинке кот. И не горюет себе.

– Васька!

Ноль внимания. Кот смотрит в воду, а сам лапу поднял. Чего он там? Раз! Тяпнул по воде, и вытащил что-то. И ест! Петька пригляделся – рыбу, кажется. Вот это да! Глянул Петька под ноги в воду – и сразу узнал. Это же рыба малась! Вот и плавники вокруг него чисто как Петькины волосики. А много как! Ходят себе вдоль ступенек важно, как знатные гости.

– Поймай мне! – крикнул Петька коту. Тот не понимает. Или делает вид, что не понимает. А сам опять лапой: ать! – и нового малася ест.

Захотел Петька тоже изловить малася. Так и этак ловчился – не выходит. Не желает хитрый малась в гости в дом. Пробовал Петька и шапкой, и валенком. Только всё измочил, да руки застудил.

Глядя, как кот аппетитно закусывает, Петька здорово проголодался. Соображает: «Бабонька-то еды не привезёт, а в избе одна брусника осталась… беда. Надо добывать». А в воде чуть поодаль: «бульк!» – поди щука балуется. Рыбу-то Петька уже умел удить, да на что её? Черви в земле, а земля – под водой.

Тут он вздрогнул. За забором стоит льдина, а на льдине шевелится что-то. Тюлень! А тюлень на Петьку не глядит, а глядит в воду, потом вдруг бульк! – и нет его. «Приблазнилось?» – думает Петька, но тут тюлень уже назад на льдину лезет, а во рту у него рыба. Только он её не ест, будто дразнится. И вдруг с неба слетает чайка, садится тюленю на голову, а он ей свою рыбу как в подарок отдаёт. Чайка улетает есть, а тюлень опять в воде новую рыбу смотрит.

– Издеваются! – топает Петька. – Всё кругом обедает!

Злой вернулся он в дом, да залез к бабоньке на печку. Согрелся. И снится ему сон:

Плывёт рыба малась. Глядит на Петьку своими двумя глазами на один бок, подмигивает, и красную ягоду посасывает. Наверное, пьяненький? И совсем близко стоит, не уходит. Руку протяни – будет твой.

Кых-кых-кых! Что за взрывы? Очнулся Петька, скатился с печки, присел, моргает, боится…

Кых-кых-кых! – а это бабонька зашлась кашлем. Испугался Петька ещё пуще. Как бабоньку спасать? И сидит себе, тихонько плачет – чего ему остаётся, как вдруг… Вспомнил Петька свой сон. Как подмигивал ему хитрый малась. Как напротив стоял, нахальничал. И пришла ему тонкая задумка…

Выскочил Петька опять на крыльцо. Смотрит –в воде там-сям ходит малась. Много. Смотрит ещё – а на ступеньках под водой ведро стоит. «Годится!» Быстрее ветра сбегал он в избу, схватил горсть брусники, а самому жалко – последняя – и назад на крыльцо.

Побросал Петька бруснику в ведро – она ко дну пошла – а сам сел ждать малася. Долго сидел, темно уж, холодно. Все глаза проглядел, а малася всё не видать. Плачет Петька: «Погубил я и бабоньку, и себя. Нечего нам больше кушать…» – как вдруг пришла ему счастливая мысль. «Если я малася не поймаю, так я бруснику-то утром тихо обратно заберу, будто и не брал совсем!» Обрадовался Петька и с чистой совестью пошёл спать.

Бабонька всю ночь кашлем ухала. Петька вроде и рад был: живая, значит, – но и горевал сильно: сколько ей осталось? Потом вроде заснул, а как открыл глаза – светло – и рванул скорее на улицу.

Вода чуть спала – ведро из воды показалось, да покрылось льдом. Вот беда. Сквозь лёд-то не зайдёт в ведро малась. Расстроился Петька. С досады топнул ногой по льду – тот треснул. Перевернулась льдина в ведре, а что-то блеснуло внутри. Смотрит Петька: батюшки! Не верит – не сон ли. Набилось малася-то в ведро! Штук там, наверное, сто! Ведро тяжёлое – с половину Петьки весом, а он не замечает. Выдернул его из воды и в избу тащит.

– Сичас, сичас, – бегает, суетится, как бабонька: печь, дрова, горшок, вода, и всего малася туда бух! Рад.

Скоро и бабонька проснулась. Села на печи.

– Что такое? Ухой пахнет!

А Петька ей уже и ложку тащит:

– Кушай, бабонька!

– Ты ж малася поймал?

– Поймал!

Бабонька плачет, ест, смеётся, поправляется. Окрепла, слезла с печки. Сидят они с Петькой, малася хвалят, в окно глядят – а вода-то помаленьку уходит. Хорошо! А там что? Видит Петька… да нет, не видит, а слышит сначала – будто кто-то кричит. Не разобрать. Вышли они с бабонькой на крыльцо, смотрят, а это почтальонша на лодке к ним гребёт и ревёт:

– Победа, родненькие! Победа!

– Как это? – не понимает Петька.

Вот почтальонша уже в избе. Рассказывает, плачет, радуется. Бабонька счастливая: охает и тайком стенке кланяется. Один Петька всё никак не поймёт:

– Как это, Победа? – спрашивает. Да и как ему понять? Мира-то он не помнил и не знал. Ну да ничего, привыкнет.

На другой год во весне Петька-Малась вновь видал рыбу-малася, да ловить её не стал. Еды у них уже было, а хитрую рыбёху не хотелось обижать. Потом Двину по весне стали ломать ледоколами. Лёд уходил в море, и вода больше не поднималась, не угрожала домам. Так рыба малась перестала людям показываться, осталась только на бабушкином рушнике.