Бесконечность на инерции
В глубине заброшенного сибирского ангара, среди вековой пыли и ржавых металлоконструкций ушедшей эпохи, лежал идеальный, ослепительно белый шар диаметром около трёх метров. От него веяло сухим, арктическим холодом. В радиусе пары шагов от шара воздух казался хрустальным — миллиарды наномашин этой колонии-роя непрерывно поглощали из внешней среды любую тепловую и радиоволновую энтропию, оборачивая её в свои накопители энергии. Если запаса поглощённой энергии было недостаточно, в работу вступали мизерные реакторы холодного термоядерного синтеза: четыре протона напрямую сливались в два ядра гелия, а дефект массы уходил в чистую энергетику.
Этот белый цвет был искусственным, навязанным старыми протоколами безопасности «Заметность», чтобы люди банально не врезались в невидимые чёрные монолиты. Отключи я это требование — и шар мгновенно опал бы, превратившись в идеально чёрный плоский диск толщиной всего в одну наномашину, развёрнутый к Солнцу для максимального сбора фотонов.
Это был дедушкин «грузовик». Название казалось нелепым, даже архаичным для технологии поатомной сборки, способной перекраивать материю на атомном уровне по принципу туннельного микроскопа. Но дед упрямо называл колонию грузовиком, а её интерфейс, транслировавший сигналы напрямую на мои слуховой и зрительный нервы, подчинялся командам моего мозга, послушно принимая форму утилитарной транспортной платформы, когда мне требовалось перевезти тонны баринионного хлама.
Мне было семнадцать, и последние полгода я провёл на циклопических полигонах утилизации Земли — гигантских свалках тяжёлого машиностроения, оставшихся с тех времён, когда человечество ещё зависело от таблицы Менделеева и наличного вещества. Большая часть людей несколько поколений назад обрела «цифровое сознание», уйдя в компьютерные симуляции колоссальной мощности. Зачем страдать от дефицита ресурсов, жёсткой гравитации и необратимой стрелы времени, если внутри Симуляции физические законы условны и меняются по первому желанию? Человечество пошло дальше поатомной сборки: оно научилось работать на субкварковых размерах, разворачивать одномерные струны в бутылки Клейна и многомерные тессеракты, получая любое количество вещества буквально из ничего. Людям больше не грозила ни тепловая смерть Вселенной, ни барионный распад. Впереди была вечность, и поэтому реальная Земля опустела, превратившись в тихий, заброшенный музей.
Но я искал именно старую добрую физику. Белый шар дедушкиного грузовика послушно плыл за мной через горы ржавого хлама, то и дело деформируясь в манипуляторы. Наномашины грузовика могли за микросекунды поатомно собрать из этих гор железа что угодно. Даже если каких-то атомных наборов не хватало, трансмутацию элементов никто не отменял, но я был против. ИИ роя соглашался выполнять функции грузчика, латать мою ДНК и поддерживать моё идеальное биологическое здоровье, многократно предлагая упростить и ускорить работу, но я был непреклонен: мне нужно было сделать всё самому.
И я доказывал. С помощью грузовика я выкопал из радиоактивного могильника массивный импульсный ТОКАМАК — древний бублик вакуумной камеры из толстой вольфрамовой брони и нержавеющей стали с узлами-утолщениями на месте разгонных катушек. Примитивный памятник эпохи тяжёлого машиностроения. Для меня этот реактор был просто силовой установкой, своеобразной «батарейкой». Нейтронное излучение в циклическом режиме работы плазменного шнура было ничтожно мало, а от альфа- и бета-частиц полностью защищала сама вольфрамовая чаша, так что я мог с ним работать без свинцового костюма. Впрочем, лежащий на блинчике «грузовика» реактор давно был мёртв и ничего не излучал. «Всё ещё у тебя впереди, древняя железка, надейся и жди если есть чем», — невесело ухмыльнулся я про себя.
На тех же свалках я собрал тонны кремния для штамповки микросфер и каскад центрифуг. Где-то в островной части Антарктиды работал построенный мною комплекс извлечения дейтерия: он перерабатывал миллионы тонн воды, используя двухстадийный процесс добычи топлива. Сначала Бунзеновский электролиз для разделения воды на газы, а затем — газовое центрифугирование водорода на самодельных титановых роторах, чтобы отделить драгоценный дейтерий. Ненужные кислород и протиевый водород сжигались до воды. Мне нужна была масса. Настоящая, осязаемая барионная масса.
Конструкция самого звездолёта подчинялась экстремальной культуре массы — здесь каждый грамм был на строгом учёте. Никакой лишней обшивки, тяжёлых переборок или декоративных панелей. Основой корабля служила длинная, тонкая и жёсткая углепластиковая штанга-ферма. На её носу крепились катушки будущей магнитной ловушки, на корме — импульсный ТОКАМАК и параболическое сопло двухстадийного двигателя, а посередине — крошечный, спартанский композитный кокон жилого отсека.
Когда этот угловатый скелет звездолёта был готов, дедушкин грузовик принял форму аэродинамической белой стрелы, надёжно зафиксировав ферму корабля внутри себя. Наномашины активировали протокол «Орбитальный запуск». Сам мой аппарат не имел атмосферных обтекателей и массивных ракетных ступеней — он был рождён исключительно для вакуума. Грузовик беззвучно, не издав ни единого хлопка ударной волны, вытолкнул конструкцию сквозь плотные слои атмосферы на низкую опорную орбиту высотой в двести десять километров.
На высоте орбиты, перед тем как разорвать атомные сцепки и выпустить звездолёт из своего нутра, дедушкин грузовик выполнил последнюю задачу. Импульсный ТОКАМАК не мог запуститься сам — для создания первичного сверхмощного магнитного поля и поджига плазмы требовался колоссальный внешний источник энергии. ХТС-реакторы и накопители грузовика выдали короткий, чудовищный по мощности электрический разряд напрямую на разгонные катушки реактора. Магнитное поле сжало дейтериевый плазменный шнур, и первая за много лет термоядерная вспышка окатила звёздным жаром теплопоглощающие сборки. Мой ТОКАМАК заработал, выйдя на автономный режим «батарейки».
Белый кокон вокруг звездолёта распался, вернувшись в форму шара и оставив меня в пустом композитном коконе кабины. В ней не было проводов, тумблеров или экранов — интерьер отсутствовал, полностью уступив логике технического минимализма и выживания человеческого тела. Я сидел в старом автомобильном кресле, одной из немногих физических деталей этого стерильного орбитального пространства. По периферии зрения, прямо на зрительном нерве, наниты вывели янтарные графики готовности систем. Каждую мировую долю секунды наниты внутри моего тела делали поатомный цифровой слепок моего сознания. Я мог выжить даже в эпицентре взрыва сверхновой — наномашины мгновенно развернули бы мою копию в Симуляции или пересобрали тело заново с точки сохранения. Но эта абсолютная безопасность лишала бытие вкуса. Чтобы почувствовать себя живым, мне и нужен был этот звездолёт и эта работа.
Я запустил первую стадию двигателя — «термоядерный пулемёт». Магнитная система начала выстреливать кремниевые микросферы с дейтерием в фокус параболического магнитного сопла с частотой в сто шестьдесят герц. Лазеры поджигали каждую сферу, мгновенно испаряя кремний и первично разогревая добытый с таким трудом дейтерий. Мощные импульсы катушек, работая от энергии ТОКАМАКа, обжимали плазму, и микротермоядерные взрывы ритмичными толчками погнали корабль вперёд.
Когда скорость достигла релятивистских значений, конфигурация магнитных полей изменилась, активируя вторую стадию. «Термоядерный пулемёт» затих, а параболическое сопло на корме раскрылось в сквозной канал. Одновременно с этим на носу углепластиковой фермы развернулась невидимая воронка ловушки Бассарда диаметром в тысячи километров. Прямоточный двигатель ожил: он сгребал разреженный межзвёздный водород, сжимал этот набегающий поток сфокусированным магнитным полем и поджигал его непрерывной энергией работающего на пределе ТОКАМАКа. Выжигая космический протий прямо на лету, двигатель превращал само пространство в монолитную, яростную и бесконечную реактивную тягу. Мой звездолёт больше не тратил запасы массы, привезённой с Земли.
Целью была летящая звезда Барнарда — тусклый красный карлик в шести световых годах, мчащийся навстречу Солнечной системе. Я уже бывал там раньше. Тогда, в Симуляции, кто-то из существующих просто развернул субкварковую пятимерную складку пространства, и мы мгновенно переместились к звезде, лениво обсуждая, не переписать ли её спектр в коде ради забавы. Та звезда была безвредной, послушной игрушкой. Здесь, в реальном космосе, звезда Барнарда была настоящей. Её доплеровское синее смещение резало глаза. И перелёт до неё на честной релятивистской физике должен был занять почти десять лет.
Наниты в моей голове, зафиксировав волну экзистенциальной тоски, снова предложили расширить когнитивные функции, подключить сознание к магистральному ИИ и за долю секунды прожить внутри собственной памяти циклы рождения и гибели миллиардов великих цивилизаций. Я мысленно захлопнул субкварковый контур. Я упрямо держал свой мозг в рамках стандартных семнадцати лет. В мире, где ты можешь всё, исчезает ценность любого действия. Нечего хотеть и нет смысла существовать, когда ты всемогущ. Всемогущий человек существует исключительно по инерции.
Я перевёл взгляд на композитную стену перед собой. Там выступала большая красная кнопка — ещё одна физическая вещь в кабине, кроме кресла. Нажми её — и нанороботы за микросекунду свернут этот звездолёт, ТОКАМАК и титановые фермы в субкварковое ничто, а меня отправят обратно в тягучие сопли многомерных псевдореальностей, к богам, для которых не осталось тайн и нет желаний. Это было непрекращающееся, леденящее искушение.
Я оставил руку на подлокотнике кресла и закрыл глаза под монотонный высокочастотный писк прямоточника. Мне было невыносимо, смертельно скучно. Но эта скука была осязаемой, её можно было делить на световые годы и пройденные мегаметры. Я улыбнулся кончиками губ. Я успешно тратил свою бесконечность, выкупая у вечности десять лет реального, необратимого времени. Корабль летел вперёд, а всемогущий человек внутри него продолжал двигаться по инерции сквозь черноту, потому что это было единственное место во Вселенной, где он ещё мог чувствовать себя живым.
Прошло без малого десять лет. Приглушённый нейроинтерфейс ярко вспыхнул, счётчик оставшегося времени пути крупно подсветил ноль. Позади был разворот на половине пути и торможение за счёт накопленного водорода, окончательное дотормаживание и выход на парковочную орбиту захоронения звезды Барнарда. Я внутри кабины потянулся, зевнул и без эффектов исчез. Красная кнопка на стене так и осталась нетронутой, ни к чему не подключённой.
