В фильме «Пророк. История Александра Пушкина», который доступен к просмотру в онлайн-кинотеатре PREMIER, великий поэт предстает независимым, наглым и не признающим авторитетов певцом свободы. Несмотря на вольное обращение авторов фильма с биографией Пушкина и на создание образа поэта-рэпера, режиссер Феликс Умаров и сценаристы Василий Зоркий и Андрей Курганов смогли передать главное – суть характера Пушкина, его человеческую сторону. А характер и взгляды Пушкина сильно вредили его поэтической карьере. Он долгое время подвергался жесточайшей цензуре, и его произведения либо публиковались со значительными изменениями, либо не печатались вовсе. Рассказываем, за что подвергали цензуре Александра Пушкина, и в каком виде можно было прочитать его стихи в XIX веке.

Если не полениться и обратиться к архивам с публикациями произведений Александра Пушкина, то многие будут весьма удивлены – очень большое количество хорошо известных и легендарных стихотворений и поэм выглядят не так, как мы привыкли. Пушкина сильно подвергали цензуре, и только через многие десятилетия после его смерти люди смогли прочитать его оригинальные произведения. Исконные тексты поэта возвращались постепенно. Какие-то отдельные стихи выпускали «на волю» уже при Александре II, что-то выходило при Александре III, а большинство – при последнем российском императоре. С уверенностью можно сказать, что после Октябрьской революции весь Пушкин на полках книжных магазинов стал оригинальным.

Великий поэт еще с юношества был не в ладах с властью. Некоторые произведения, написанные еще в Царском селе, были запрещены, а репутация чересчур наглого молодого поэта, не уважающего императорскую семью, дошла до Александра I. Любопытно, что личные отношения Пушкина с Николаем I были гораздо лучше, чем с Александром, хотя первый в целом считается более строгим и жестким правителем. На то было несколько причин, и одной из главных был статус Пушкина к концу 1825 года. Он был уже настолько известен, влиятелен и любим, что Николай принял решение быть личным цензором поэта и иногда даже шел на компромиссы. Александр I не был стеснен этой подавляющей славой и достаточно резко обращался с поэтом.

Охватить все произведения Пушкина, которые подвергались цензуре, сложно – их было слишком много. Поэтому предлагаем несколько известнейших работ поэта, которые при его жизни либо вообще не печатались, либо выходили с изменениями, по разным мотивам. Ведь Пушкина подвергали цензуре не только из-за политических взглядов, но и за оскорбление религиозных чувств, а также слишком вольное обращение с русским языком. История, правда, все расставило по местам, и сегодня язык Пушкина – это то, что лежит в основе современного русского языка.

Еще будучи студентом Пушкин не скрывал своих политических взглядов, критиковал абсолютную монархию и делал это открыто. Его ода «Вольность» напрямую обличает государственный строй. И не удивительно, что стихотворение с такими, например, строками: «Где ты, где ты, гроза царей, свободы гордая певица?» и вовсе не было опубликовано. Впервые «Вольность» увидела свет в 1856 году.

Одно из самых знаменитых стихотворений Пушкина «К Чаадаеву» было написано в 1818 году. Первая его публикация датирована 1829 годом, однако выпущено оно был в очень измененном виде, а оригинальный текст увидел свет много десятилетий спустя. В XX веке стихотворение приобрело выдающийся статус. Вышел фильм «Звезда пленительного счастья» о судьбе декабристов и их жен, выпускались почтовые марки. Последние пять строк и вовсе стали вечными и навсегда актуальными. И даже сегодня эти слова до сих пор трогают людей:

Что касается религии — Пушкин, конечно же, не был атеистом, но видел несправедливость в высоком статусе священнослужителей. Эта старая как мир история о том, что сами священники не соблюдали собственных же заветов, а также неприлично обогащались, само собой беспокоила поэта в начале XIX века. За 500 лет до Пушкина те же мысли были у Данте Алигьери. Разница лишь в форме изложения.

Пушкин четко понимал, что его антицерковные произведения представляли опасность прежде всего ему самому. Например свою дерзкую поэму «Гавриилиада» Пушкин и вовсе не собирался показывать никому, кроме близких друзей. А в ней поэт разошелся не на шутку. По сути он в юмористической форме написал полуэротические приключения с участием девы Марии и архангела Гавриила – того самого, который явился богоматери и принес ей весть о непорочном зачатии Спасителя. Вот только Пушкин на этом не остановился, а продложил:

И такого в поэме предостаточно. Правда, сохранить ее в тайне Пушкин не смог, текст распространился, а поэту пришлось просить прощения у Николая I, который организовал целое расследование.

Любовное стихотворение «К* (Ты богоматерь, нет сомненья)» увидело свет только в 1902 году. Это короткое произведение, которое посвящено женщине. Неизвестно, к кому в тот момент Пушкин воспылал страстью, но само использование религиозных образов в любовном послании тогда было настоящим кощунством.

Наконец, никак нельзя забыть о знаменитой сказке «О попе и работнике его Балде». Это прямая и язвительная сатира против обогащающихся за счет простых людей священнослужителей очевидно не могла быть издана в оригинальном виде. Причем сюжет сказки придумал не Пушкин – это была народная история, которую поэт затем облачил в стихи. В публикации сказки помог близкий друг и один из самых горячих почитателей таланта Пушкина поэт Василий Жуковский. При жизни ни автор, ни друг даже не пытались напечатать сказку, но после смерти Пушкина Жуковский решил издать произведение, но был вынужден внести в него значительные изменения. Поп был заменен купцом Кузьмой Остолопом, а сказка получила название «О купце Кузьме Остолопе и работнике его Балде».

И уже самые же первые строки значительно разнились. Вместо «Жил-был поп, толоконный лоб», сказка начиналась словами: «Жил-был купец Кузьма Остолоп, по прозванью Осиновый Лоб». Очевидно, что изначальный смысл всего произведения был утерян, но в этом виде удалось опубликовать хотя бы что-то. И только в 1882 году сказка в ее оригинальном виде увидела свет.

В целом в своем творчестве Пушкин нередко использовал чересчур смелые эпитеты и сравнения. Цензуре подверглись одни из важнейших произведений Пушкина в поздний период его творчества. Речь о поэме «Медный всадник» и стихотворении «Памятник».

С «Медным всадником» у Пушкина возникли серьезные проблемы, и это его крайне огорчало. Николай I, как личный цензор Пушкина, оставил свои замечания в нескольких местах. Замечаний было немного, но все они были в важных местах. Императору, например, не понравилось слово «кумир» в описании Петра I, а также обороты «строитель чудотворный» и «роковая воля». Некоторые отрывки Пушкин пытался переделать, но от некоторых строк отказаться просто не смог. В конце 1837 года уже после смерти поэта в журнале «Современник» вышел вариант с изменениями, внесенными Жуковским. Оригинал поэмы впервые был опубликован, страшно сказать, только в 1919 году.

Та же судьба постигла и «Памятник». Стихотворение в принципе выглядело кощунственным, ведь Пушкин по сути утверждал, что слава поэта будет выше, чем слава императора Александра I – ведь «Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа». Пушкин даже не пытался публиковать «Памятник», прекрасно все понимая. Но после его смерти за дело снова взялся Жуковский, заменив Александрийский столп Наполеоновым. Поэт также внес различные изменения и опубликовал стихотворение с правками. Оригинал увидел свет только в 1881 году.

Со стихотворением связана еще одна очень важная история. Знаменитый памятник поэту в Москве на Пушкинской площади был установлен в 1880 году, и на постаменте было высечено последнее четверостишие в варианте Жуковского. Только после Октябрьской революции уже при советской власти подлинные строки были восстановлены. И теперь их можно увидеть во всей красе. И совершенно естественно, что лучше всех творчество Пушкина подытожил сам поэт:

Новый взгляд на стихотворения Пушкина – в скандальном рэп-формате – можно увидеть в фильме «Пророк. История Александра Пушкина».

9 мая ушла из дома Яна Дягилева. 13 мая рыбаки нашли ее тело на берегу притока Оби. Несчастный случай очень похож на самоубийство. Как бывает в таких ситуациях - песни воспринимаются пророчеством: «К сердцу - платок. Камень - на шею. В горло - глоток. Может, простят».

Точное описание смерти. Хотя… Какой бы смертью ни погибла, как бы ни умерла Янка - всему можно было бы найти подтверждение: «Дрожит кастет у виска», «Украсить интерьеры и повиснуть на стене», «О камни разбивать фотогеничное лицо», «Сейчас я упаду - под ноги, под колеса»… Страшный перечень возможностей смерти можно продолжить. Он составлен двадцатичетырехлетней певицей из Новосибирска. Главное в нем - не меняющиеся подробности, но сама Смерть - неизменная, не изменяющая нашим поэтам.

«Мне придется променять венок из спутанных роз на депрессивный психоз». Слово-ключ: депрессия. Вот что важно, вот что приводит к гибели. Она прослушивается не только в смысле слов и интонации плача, но в ассонансах, аллитерациях, чередовании звуков.

Янка - Яна Дягилева. Хипповая девочка, каталась по стране, писала стихи. Под влиянием Егора Летова стала серьезно петь. Одно время пыталась стать бас-гитаристкой ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ. К лету 88-го года записала альбом Деклассированные Элементы в виде импровизированной группы: Янка + Летов - бас, гитара, ударные. Альбом - лирическое кантри, драматизированное вкраплениями мрачных аранжировок. Вокал - балладно-кантровый - ложится на резкую панк-основу: звучит, как если бы в STOOGES пел не Игги Поп, а Дженис Джоплин.

Мне она напоминала о Дженис Джоплин даже внешне - рыжеватые прямые волосы, закрытые глаза. Хотя? на самом деле? она была, конечно, крепенькой простой сибирячкой. Балладный строй песен роднил ее с Джоан Баэз. Иногда в гармониях, иногда в настроении проскальзывало нечто общее с одной из самых интересных, исчезнувших со сцены певиц - мы звали ее Умкой. «Постой, сынишка, промочишь ножки, а в луже чертик покажет рожки. Постой, безумное дитя…» Тема детства - у обеих, но о ней чуть позже.

Наиболее явно Янка наследовала А. Башлачеву. О нем напоминало интонирование, строение строк, образность. Не о совпадениях речь. Чаще заимствованные образы переосмыслялись, приобретали иной знак и эмоциональный оттенок. «Как вольно им петь и дышать полной грудью на ладан. Святая вода на пустом киселе неживой. Не плачьте, когда семь кругов беспокойного лада пойдут по воде над прекрасной шальной головой». Сравните строки Башлачева с янкиными: «И в тихий омут буйной головой. Холодный пот - расходятся круги». Или с такими: «Нелепая гармония пустого шара заполнит промежутки мертвой водою». Обратите внимание - у Янки символ ужесточается, ее вода - «мертвая», у Башлачева - «неживая».

Или: «Поэта не взять все одно ни сумой, ни тюрьмой. Короткую жизнь - семь кругов беспокойного лада - поэты идут и уходят от нас на восьмой». Не так у Яны: «От большого ума - лишь сума да тюрьма». Яна утверждает то, что отрицает Башлачев. У Башлачева, скажем, «восьмой круг» - жизнь после смерти-, бессмертие. Посмотрите, как использует те же слова Янка: «второй упал, четвертый сел, восьмого вывели на круг». Та же пара слов - и никакой умиротворенности, никакого «после», только смерть. То же ощущение, что и у СашБаша, пропевается ею в другой вещи: «Параллельно пути черный спутник лети. Он утешит, спасет, он нам покой принесет». «Гробовая тоска» Башлачева эхом отзовется в «косой доске» Янки, а «Расея - черный дым» - «рожки-ножки черным дымом по красавице земле».

Когда-то я спросила у Саши, почему так мучают меня его песни. Они приходили ко мне по ночам отдельными строчками. И я силилась вспомнить другие - безрезультатно. Саша ответил странно: «Потому что я взял чужое. Песня лежала на столе. Ее мог взять кто угодно. А взял я. Я украл. Бабью песню украл». Впервые услышав Янку после Сашиной смерти, я решила, что Саша вернул песню на место. Янка, по-видимому, была с тем местом рядом и взяла. По праву.

По праву непохожести ни на кого. Ее мир - серия зарисовок, останавливающих строкой, стоп-кадром запустение, разорение, распавшуюся связь времен, понятий, причин. Мертвая Зона. Она состоит из рельсов, шпал, стен, клеток, сапог и тому подобной мерзости. Урбанистический милитаризованный пейзаж. Говорят, окна ее дома приходились вровень асфальту, а сам дом стоял на перекрестке дорог, и мимо все шли и шли какие-то машины, грузовики, бетономешалки. На подоконнике оседала черная грязь.

На зубах скрипела - пела - черная пыль. Реальная жизнь укладывается в основание поэзии. Понятно, откуда в ее песнях столько отвращения к Городу. Он населен неодушевленностью, и даже живое в нем сравнимо с мертвым: «По близоруким глазам, не веря глупым слезам, ползет конвейер песка». В голову лезет аналогия с «Бразиль» Терри Гиллема и американскими фантастическими фильмами, в которых последние уцелевшие на Земле люди сражаются с порожденными ими самими и уничтожившими все живое машинами, киборгами, режимами.

Пустые замусоренные со вздыбленным ворохом бумаг и шуршащим целлофаном улицы - и люди, хоронящиеся под грунтом, в канализационных стоках и люках («Отверженные»? «Побег из Нью-Йорка»?). «Если нам удастся, мы до ночи не вернемся в клетку. Мы должны уметь за две секунды зарываться в землю, чтоб остаться там лежать, когда по нам поедут серые машины, увозя с собою тех, кто не умел и не хотел в грязи валяться».

Разница в том, что американцы предпочитают хэппи-энд, а нам история оснований для оптимизма не предоставила. Последние люди обречены. Они и поют не как люди - как парализованные собаки, силящиеся дотащить тело до укрытия на одних передних конечностях, воющие от боли: «Домо-о-о-о-о-й». Янка своими антиутопиями в ноль снимает внутреннее состояние человека, живущего в ощущении близящегося конца.

Субъективное видение мира - черно-белое с болезненными вкраплениями охры и темной крови. Если попробовать на вкус - во рту останутся кисловатое железо и та же кровь. Понимаю всю своевольность сопоставления, и все же: «Как будто бы железом, обмакнутым в сурьму, тебя вели нарезом по сердцу моему». В четверостишии Пастернака - вкус, запах и цвет его времени. И любовь - как пытка, прогулка по тюремному дворику.

Единственная у Янки строка, позволяющая предположить любовь - «Ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах». Да и то: скорее трафаретно воспринимающее сознание хочет увидеть трагическую прогулку по рельсам двух влюбленных. Кстати, как интересен сам прием трагического пародирования банальных сюжетов сов-арта: «И я по шпалам, опять по шпалам иду домой по привычке». - «Если мы успеем, мы продолжим путь ползком по шпалам».

Надежды нет. Хочется травы, росы, утра, солнышка. Ничего этого нет и уже никогда не будет. Прочитайте внимательно «Продана Смерть Моя». Камни, стена, квадратные потолки, обои, кирпич, веревка, доска, ноги, колеса, молоток, светофор… наконец-то - ветер, солнце, дожди. А теперь вчитайтесь: «И вдаль несется песенка ветрам наперекор. И радоваться солнышку и дождичку в четверг». То есть тому, чего не дождаться, чему не бывать.

С чем соседствуют милые слова «роса», «утро», «ветер» в другой вещи - «От Большого Ума»? «В простыне на ветру, по росе поутру. От бесплодных идей до бесплотных затей. От накрытых столов до пробитых голов». Вода - «зараза из подземных жил», воздух - «мертвая стужа» - такого не снилось и Башлачеву, хотя и в его песнях природа враждебна человеку. Но сама природа у Башлачева одушевлена и первобытна.

У Яны природа - результат человеческой, истребившей ее деятельности - искусственна и мертва. В «Особом Резоне» есть «конвейер», «кастет», «двери», «каблук», «глазок», «режим», «отдел», «конвой», «цепи», «сапоги». В оппозиции ко всему этому - скалы (голые и опасные - не горы или холмы, но именно скалы), газон (то есть цивилизованная природа) и ветер. Один только ветер остался в янкиных песнях от того, что некогда было живой природой. О том - давно небывшем - сохранилось воспоминание - такое же, как клочья детских стишков и дразнилок, зацепившихся за память.

Что-то от «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбэри - нечего потрогать, понюхать, посмотреть. Остается только читать и запоминать назло пожарникам ради сохранения культуры. Большие головы на тоненьких ножках…

«Дом горит - козел не видит», - так приговаривают дети, приставляя друг другу рожки. Все мы козлы, приплясывающие вокруг костра, в котором полыхает наш собственный дом. Вот и вторая детская песенка, сплетаясь с дразнилкой, порождает новое качество совсем уже не детской страшилки: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло».

Вот опрокидывается другая детская история: «Иду я на веревочке, вздыхаю на ходу, доска моя кончается, сейчас я упаду. Под ноги, под колеса, под тяжелый молоток…» Правда далеко от сентиментального стихотворения Агнии Барто?

Кровоточащие лоскутья детских воспоминаний-образов и Смерть. Может быть, потом, когда отмучаешься, станет хорошо, тепло, спокойно. Кроме этого, сомнительного, на мой взгляд, утешения - бесстрашное достоинство, с которым в песнях Янки встречают смерть. В нем есть что-то человеческое и непритворное, звучащее, как слова из старой вещи ВЕЖЛИВОГО ОТКАЗА: «Жить, сутулясь, зимой, а весной умирать, но с прямою спиной».

Я написала об этом 26 апреля 1990 года. Янка умерла весной… Как и все поэты, она тоже обещала вернуться. «Когда я вернусь», - читала я впервые опубликованные в стране строки Галича и ревела в метро. «Нас забудут, да не скоро, а когда забудут, я опять вернусь», - заговаривал боль Башлачев. Я все стараюсь забыть, чтобы вернулся, да не могу. «Я вернусь, чтоб постучать в ворота, протянуть руку за снегом зимою», - все так же немногого попросит по возвращении Янка у «добрых прохожих».

А ведь она оставила нам полкоролевства - «камни с корон», «скользкий хвостик корабельной крысы, пятую лапку бродячей дворняжки». Не самые необходимые в жизни предметы, талисманы архаичного мира, коллекция несчастного ребенка…

М. Тимашева.
«Рокада», Москва, № 4/92 г.
Янка Дягилева, «Придет вода», 1998г.