На фотографии я слева. Справа — мой одноклассник, тот самый, чья тётя была первой хозяйкой Майки. Между нами ещё одна девочка. А у наших ног совершенно спокойно лежит Майка — та самая львица, о которой эта история.

Было это в конце 70-х в Рубцовске Алтайского края. Я училась в третьем классе и вместе с подружками ходила в кружок юннатов. Наша «комната юннатов» находилась в самой обычной квартире на первом этаже. Вдоль стен стояли клетки — куры, утка, журавль, филин, крысы, попугаи и прочая живность.

И однажды туда привели… львицу. Настоящую. Молодую, ещё подростка. Звали её Майка.

Привела её тётя моего одноклассника — того самого мальчика, который справа на фотографии. Она была директором одного из городских магазинов музыкальных товаров "Экран" и по тем временам считалась очень обеспеченной женщиной. Детей у неё не было, денег было много, и, видимо, завести дома львёнка было для неё чем-то средним между развлечением и способом подчеркнуть свой статус.

Майку она когда-то взяла совсем маленькой в Новосибирском зоопарке. Насколько я помню, там осиротели два львёнка, и одного она забрала себе. Пока это был маленький львёнок — всё было замечательно. Но львята имеют одну неприятную особенность: они, зараза, вырастают.

Майка начала портить квартиру, царапаться, кусаться, а потом хозяйка сказала, что львица стала на неё охотиться. И вот подросшего домашнего «котёнка» отдали нам, юннатам.

Мы, третьеклассники, были в полном восторге. Ещё бы! У других в кружке хомяки да попугайчики, а у нас — ЦЕЛЫЙ ЛЕВ.

Сейчас, конечно, я понимаю, насколько дико её содержали. Сначала Майку кормили кашами, которые мы забирали из детского сада после детских завтраков. Потом мы ходили в магазин на Вторых Черёмушках за сырым говяжьим лёгким, тащили его в мешках, а наша руководительница Галина Алексеевна варила его и кормила Майку.

По утрам в клетке лежали огромные кучи львиного говна, в которых кишели черви. Тогда мы были детьми и воспринимали всё это как данность. А сейчас я вспоминаю и думаю: господи, бедная Майка.

А потом случился день, когда весь наш восторг закончился в одну секунду.

У нас умерла крыса. Мы положили её в ведро, чтобы потом похоронить. В это время Майку как раз готовили к прогулке. Её уже вывели из клетки, она была на поводке или цепочке — за столько лет я точно не помню. На сохранившейся фотографии, кстати, видно, что гуляли с ней именно так.

Каким-то образом ведро опрокинулось. Майка схватила мёртвую крысу и прокусила её. После этого её поведение резко изменилось — она стала кидаться на детей. Кто-то бросил поводок или выпустил из рук цепочку, и все рванули к выходу.

Все успели. Кроме меня.

Я оказалась от двери отрезана. Единственное место, куда я успела заскочить, была клетка с филином.

Филина я до этого боялась страшно. Но выяснилось, что страх — штука очень относительная: когда между тобой и выходом носится разъярённая львица, филин внезапно становится вполне приятным соседом.

«Филин? Да отличный парень. Подвинься, родной».

Я заскочила к нему и захлопнула за собой дверцу. И только тогда поняла ещё одну страшную вещь: запереть её изнутри было нечем.

Сетка была очень мелкая, приваренная к металлическим уголкам, ухватиться практически не за что. Я нашла пальцами край уголка и вцепилась в него ногтями, удерживая дверцу.

А Майка металась по комнате и била лапами по клеткам. В какой-то момент распахнулась дверца клетки, где находились журавль и утка. Майка ворвалась внутрь и перекусила журавлю шею.

Эту картину я помню до сих пор. Журавль не упал сразу. Какое-то время он ещё метался с неестественно свёрнутой набок головой, из шеи толчками шла кровь, и оттуда же доносился какой-то страшный свист — видимо, была повреждена трахея.

Рядом находилась утка. И вот тут я уже не уверена в своей памяти: мне очень отчётливо запомнилось, что после случившегося она тоже почему-то стала держать или выворачивать голову набок, хотя раньше такого не было. Было ли это от испуга, была ли она тоже как-то травмирована или за почти полвека моя память что-то соединила — не знаю. Поэтому утверждать не буду. Но запомнилось мне именно так.

После журавля я уже прекрасно понимала, что будет, если откроется моя дверца. И держала её изо всех сил, до побелевших пальцев.

Минуты казались бесконечными. Я всё время жалела только об одном: что не успела заскочить повыше, на второй ярус к попугаям. Там мне не пришлось бы ногтями держать эту чёртову дверь.

Вот этого я, пожалуй, и не забуду никогда: свои побелевшие пальцы, вцепившиеся в металлический уголок. Потому что в тот момент вся моя безопасность помещалась буквально между ногтем и куском железа.

Самое странное — я не помню панического ужаса. Я помню ступор. Будто всё происходило не со мной и я смотрела на происходящее откуда-то со стороны.

Наша руководительница вызвала милицию. Приехавшие милиционеры собирались львицу застрелить, но Галина Алексеевна сказала им, что в комнате, в клетке, находится ребёнок. То есть я. Стрелять не стали.

Вызвали прежнюю хозяйку Майки. Сначала львица вроде бы её узнала и пошла к ней, но вскоре начала бросаться уже и на неё. В конце концов каким-то чудом Майку всё-таки удалось загнать в клетку.

А потом выпустили меня.

Я вышла от своего филина ни жива ни мертва и буквально на полусогнутых ногах поплелась домой.

Представляю, как это выглядело: обычная советская третьеклассница возвращается из кружка юннатов. Только что сидела в клетке с филином, ногтями держала дверцу, пока львица убивала журавля, а милиция решала, можно ли стрелять.

Обычный день после школы, чего уж там.

Но у истории оказалось совершенно невероятное продолжение. Майку потом забрал мужчина из Тбилиси. Спустя какое-то время в газете «Труд» вышла статья, кажется, она называлась «Майка живёт в Тбилиси». Там была фотография: Майка уже взрослая, огромная львица, её новый хозяин сидит с ней на лавочке, она на поводке, а вокруг совершенно спокойно находятся люди.

Я смотрела на фотографию и не могла поверить: это же наша Майка. Та самая, от которой я пряталась в клетке с филином.

Наша Галина Алексеевна написала обо всей этой истории ещё и в передачу «В мире животных». И, насколько я помню, Николай Дроздов потом немного рассказал о нашем случае в эфире.

Прошло почти полвека, а некоторые вещи из того дня я вижу совершенно отчётливо. Мелкую металлическую сетку. Железный уголок. Свои детские пальцы, побелевшие от напряжения. Второй ярус с попугаями, куда я не успела забраться. И филина рядом.

До того дня я боялась его страшно.

А оказался, сука, самым надёжным товарищем во всей этой истории. 🦉🦁

Есть инструменты, про которые я говорю осторожно, потому что понимаю — где-то сидит человек, для которого это гитара детства. Крунк Ани к таким не относится. Это, пожалуй, худшая вещь (ну, ок, одна из худших, ибо Крунк 75 стоит рядом) из всего, что стоит у меня в гитарохранилище, и я заранее согласен, что коллекционеры со мной поспорят. Среди собирателей советского железа ереванские инструменты котируются высоко, за ними охотятся, их обсуждают с придыханием. Но это больше про уникальность и редкость. Я эту любовь разделяю ровно наполовину — в части «редко и странно» полностью, в части «на этом можно играть» совсем никак. Все шуточки, которые народ сочинил про «Урал», по-хорошему адресованы вот сюда, в Ереван. К «Уралу» половина из них просто не липнет.

Видео-рассказ про гитару на благонадежном рутубе. Для ценителей запрещёночки и знатоков трёх волшебных букв - то же видео на ютубе.

Начнём с имени, потому что оно здесь красивее инструмента. Крунк по-армянски журавль. Птичка эта в армянской музыке весит примерно как «Полюшко-поле» у нас, только грустнее на порядок. Народная песня в обработке Комитаса, обращение к пролетающему журавлю с просьбой рассказать, что там на родине, песня изгнанника, которую в Армении невозможно слушать спокойно. Назвать этим словом линейку электрогитар — решение с размахом. Ани — женское имя с ударением на последний слог, но за именем стоит город. Ани была столицей Багратидской Армении в 961–1045 годах, «городом тысячи и одной церкви», а сегодня это поле руин на турецком берегу Ахуряна, куда ходят автобусы с туристами. То есть бас назвали в честь потерянной столицы, а всю серию — в честь песни про потерянный дом. После такого ждёшь как минимум скрипку Страдивари.

Ереванская фабрика музыкальных инструментов была опытным предприятием Министерства лесной и деревообрабатывающей промышленности, и слово «опытное» здесь стоит понимать буквально.

Первый их электрический блин, Крунк «Hurrican» конца шестидесятых, честно срисован с не самой популярной чехословацкой «Иоланы» — и заложил, как выразился Яков Соколов (он же Я-Ха, один из главных историков советского гитаростроения), «общие каноны и стандарты качества для всех армянских электромузыкальных инструментов». Дальше пошёл собственно Крунк Ани 1970–71 годов, шестиструнка с корпусом, в котором при желании читается сильно препарированный Explorer. Потом упрощённый Крунк-50, который выпускали параллельно основной модели с 1972 по 1976-й, причём собирали обе из одних комплектующих и нумеровали сквозной серией. Была двенадцатиструнка. Была электромандолина с круглой декой диаметром 29 см и мензурой 350 мм, которой наштамповали около трёх тысяч штук — видимо, спрос Советского Союза на блюграсс закрыли одним заходом и надолго. И был двухгрифовый Крунк, единственная серийная гитара с двумя грифами в СССР, где шестиструнка соседствует с короткомензурным басом. Ibanez со своим Double Axe вышел в 1974-м, ереванцы успели раньше. Danelectro, правда, сделал двухгрифовку ещё в 1960-м, так что мировой приоритет отдать армянам не получится, но идти голова к голове с Ibanez — уже неплохо для фабрики, которая не могла нормально посадить гриф в карман.

Вот про карман и поговорим, потому что здесь главное. Между грифом и корпусом у моего экземпляра зияет щель миллиметра в три, и видно голое дерево. Это моя работа. Когда бас приехал ко мне, щели не было, и играть на нём было физически невозможно — где-то после восьмого лада струны просто ложились на нековый датчик. Верхний торец грифа оказался ниже, чем корпус звукоснимателя, и хоть подними сёдла до упора, хоть натяни струны на два пальца от накладки, в верхних позициях всё упиралось в датчик и глохло. Заводская геометрия. Никакого «повело за пятьдесят лет», никакого «предыдущий владелец накосячил» — человек в 1974 году приносил из магазина инструмент, на котором нельзя было доиграть гамму до конца. Я подложил под пятку деревянную прокладку и поднял гриф. После этого на нём стало можно извлекать звуки. Играть — по-прежнему затруднительно.

Корпус собран по стандартной для советских фабрик схеме — буковый щит из переклеенных планок, с двух сторон оклеенный берёзовой фанерой. Небольшой и по советским меркам тонкий, «Урал» рядом выглядит комодом. Форма отдалённо напоминает зеркально отражённый и обрезанный Gibson Explorer, у которого отняли нижний треугольник, и это единственное место, где я готов поставить фабрике твёрдую четвёрку. Дизайн симпатичный.

Я люблю нестандартные силуэты, и Ани в руках смотрится куда бодрее, чем большинство отечественных досок той эпохи. Покрашено в чёрный полиэфир, но слой тонкий — редкий случай для СССР, где лак обычно клали с расчётом на прямое попадание американского Minuteman. Царапается такое покрытие мгновенно, и на моём экземпляре задняя сторона исцарапана до дерева. Кто-то на нём всё-таки играл. Мне этого человека жаль.

Гриф склеен из трёх кусков бука, анкера в нём нет по конструкции, и прогиб, который он набрал за полвека, снять уже нечем. Теоретически можно снять лады, выстрогать плоскость, поставить всё обратно. Я не стал. Свои советские инструменты я довожу до состояния, в котором они должны были выходить с завода, исправляя косяки сборки и следы эксплуатации, но здесь заводское состояние и есть болезнь, и подъём грифа — единственное, что я себе позволил.

Накладка тоже буковая, плоская, размеченная мелкими красными дотами, которые с грязноватым буком сливаются почти в ноль. Ереванские точки, судя по описаниям коллекционеров, встречаются белые, красные и зелёные — мне достались красные, что называется, повезло. Ладов двадцать, и размечены они с фирменной странностью — третий, пятый, седьмой, десятый, двенадцатый, пятнадцатый, семнадцатый, двадцатый. Остальное человечество размечает девятый и девятнадцатый. В Ереване (на самом деле не только в Ереване, некоторые советские лютье отличались теми же подходами) отсчитали по-своему. На торце грифа не продублировано ничего. Лады выровнены по высоте — уже достижение, некоторые фабрики не делали и этого, — но краунинг им никто не задавал, вершины плоские, и струна касается лада полосой миллиметра в полтора-два. И так сойдёт.

Верхний порожек склеен из трёх слоёв белого целлулоида и работает направляющей гребёнкой перед нулевым ладом — общая черта всех социалистических вообще и ереванских в частности инструментов, от гитар до электромандолины. Гребёнка эта задаёт межструнное расстояние, и вот здесь у Ани главная неисправимая беда. Расстояние почти гитарное. Гриф при этом толстый, обхватистый, и, как ни странно, левой руке от этого даже удобно — бывают такие бревноподобные грифы, которые в ладонь ложатся лучше тонких. А вот правой делать нечего. Пальцами я на нём играть не могу, задеваю сразу две струны, поэтому играю медиатором либо не играю вовсе.

Мензура короткая, 800 мм, как почти у всех отечественных басов. Выставить её нельзя — бридж на деке не закреплён, он просто стоит, и мензура правится тем, что вы двигаете его туда-сюда и ловите угол. Я ловил. Двенадцатый лад у меня так и не строит, хотя бывали в моей практике нестроевичи и позлее.

С колками у меня был вопрос, и ответ оказался интереснее вопроса. Фабрика меняла их прямо по ходу выпуска. Ранние Ани получали колки от альтовых домр — со всеми вытекающими, включая то, что струны на каждую пару наматываются в разные стороны, и настройка превращается в упражнение на внимательность. Ближе к началу 1974 года в Ереване разработали собственные басовые колки с прямоугольными лопастями серого или красного пластика на очень тонких шейках, и шейки эти имели обыкновение отламываться. Мои крутятся туго и строй держат отвратительно — тронул, улетело выше, отпустил, улетело ниже, два шага вперёд и три назад. Посадочные места при этом родные, так что версия «предыдущий владелец наколхозил» отпадает.

Струнозацеп — вещь, ради которой этот бас стоит подержать в руках. Пока весь соцлагерь от Чехословакии до Италии штамповал уголок с прорезями и прикрывал его «пепельницей», в Ереване сделали иначе. Плоская металлическая пластина, в которой окошки выгнуты наружу прямо из листа, и в каждом выгибе просверлена дырочка под шарик. Больше так не делал никто. На поздних Ани появилась вполне эстетичная штампованная «пепельница», которая потом перекочевала и на двухгрифового монстра, но на моём — вот эта штука.

Бридж собран из металлического основания с углублениями, пятигранного опорного бруска и двух винтов, которыми регулируется высота. У большинства советских басов брусок в этом месте деревянный, здесь металл.

Антабки выточены на токарном станке и по форме до смешного напоминают ответные части современных стреплоков — проточка глубиной примерно полтора миллиметра, ремень с них слетает от одного взгляда. Подозреваю, на них сядет китайский стреплок. Проверять пока не решился.

Электроника смонтирована на пикгарде и датирует инструмент лучше любого серийника. Самые ранние Ани носили пикгард из красивого жёлтого искристого пластика, потом фабрика перешла на трёхмиллиметровое оргстекло, залитое с обратной стороны чёрной краской. У меня второй вариант, то есть 1974-й, а то и 1975-й, последний год выпуска. Кстати, есть примета — с изнанки, под звукоснимателями, сборщицы часто выцарапывали своё имя. Свой пикгард я с этой целью пока не снимал, и имя не искал.

Датчики — два уникальных ереванских сингла собственной намотки, одинаковых для гитар и басов, привинченных к пикгарду намертво, без всякой регулировки высоты. Выхлоп у них слабенький, гейн на усилителе приходится задирать просто чтобы их услышать. Заземление струн не предусмотрено, разводка выполнена одножильными неэкранированными проводами, и фон в результате слышно хорошо.

Ранние экземпляры имели варитон на четыре положения — бридж, бридж с обрезом низких, нек с обрезом низких, нек с обрезом верхов. На моём варитона нет. Две ручки, громкость и обрез низа, и оба датчика работают одновременно всегда — либо оба, либо тишина. Переключатель выпилили ради экономии, что для советского производства решение до боли узнаваемое. Зачем музыканту переключатель, у него и так две ручки, ему играть надо. Любопытно, что коллекционеры описывают поздние Ани с упрощённой «немецкой» схемой, где вторая ручка балансирует датчики; у меня она честно режет низ, так что вариантов упрощения, похоже, было несколько. Гнездо стандартное советское, пятиштырьковый СГ-5, на торце деки.

Струны на нём стоят три из четырёх советские, плосконавитые, светлановского кооператива, с фирменным унылым голосом. Вторая была утрачена до меня, и найти оригинал не вышло, так что там кругляк. Оставил я это специально — человек, который берёт этот бас в руки, должен получить весь комплект впечатлений советского музыканта, целиком, вместе с пальцами. Про то, как оно звучит, я как обычно, утверждать не берусь, уши у всех свои; могу сказать, что источники сходятся на преобладании середины, и что в миксе такая середина, по идее, должна неплохо читаться. Проверять на живой группе я не буду.

Ани делали примерно с 1973-го по 1975-й, а потом ей на смену пришёл Крунк-75 — скрипкообразный цельнокорпусной бас с мензурой 805 мм, один из трёх советских скрипкобасов наряду с ленинградским и одесским. Он тоже есть у меня в коллекции, и он не лучше. Всю фурнитуру он унаследовал от Ани подчистую, включая незакреплённый бридж и точёные втулки, которые вываливаются. Когда-нибудь и про него поговорим подробнее.

Про эпоху, в которую всё это делалось, надо сказать отдельно. Армянский рок начала семидесятых — история сильно интереснее армянских гитар. В 1967 году Артур Месчян собрал в Ереване «Аракялнер» («Апостолы»), первую в Армении рок-группу, певшую по-армянски, — когда в Москве ещё спорили, можно ли вообще петь рок не по-английски. Они написали первую армянскую рок-оперу «Сумасшедший дом» и умудрились встретиться с католикосом всех армян Вазгеном I, что для советской рок-группы биография почти фантастическая. Играли ли они на Крунках — не скажу, фотографий с ереванскими инструментами в руках я не нашёл, и врать не буду. Подозреваю, что при первой возможности любой армянский музыкант тех лет менял местную продукцию на что угодно импортное.

PS. автором фотографий самой гитары являюсь я, все это хозяйство размещено на моем сайте, являющемся представительством моей коллекции в этих наших интернетах. Сама статья изначально написана мной для него же (с небольшими отличающимися деталями) и тут опубликована для более широкого круга читателей, если таковые найдутся. Я буду продолжать публиковать здесь статьи для "широкого круга читателей" про инструменты из моей персональной коллекции и стараться рассказывать про историю социалистического гитарпрома, поэтому подписывайтесь, если вам эта тема интересна. Ютуб и рутуб каналы тоже живые и сначала на них появляется видео про гитары, и только потом я пишу про эти гитары статью.