---

Глава 12. Где ты

Алиса проснулась от холода.

Даниила рядом не было. Она потянулась к его половине кровати — простыня остыла. Значит, встал уже давно. Может, вышел в туалет. Может, пошёл умываться. Алиса перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Сейчас вернётся.

Прошло десять минут. Она снова открыла глаза. В комнате было тихо. За дверью — ни шагов, ни голосов. Она села, потёрла лицо ладонями. Может, он на кухне. Может, пошёл чай заварить. Может, просто не хотел её будить.

Прошло ещё полчаса. Алиса уже не лежала — сидела, обхватив колени руками, и смотрела на дверь. В груди поселился холодок, пока ещё маленький, но уже ощутимый. Она уговаривала себя: ничего страшного, у него могли быть дела, он взрослый человек, он не обязан отчитываться. Но внутри уже звенела тревога — тонкая, назойливая, как комар над ухом.

Через час она встала. Оделась, поправила волосы, посмотрела на тумбочку. На ней — две кружки, пустая бутылка из-под настойки. Телефона не было. Он забрал его с собой. Она нашарила в кармане свой старенький телефон, нашла номер Даниила и нажала «вызов». Гудок. Ещё один. И тишина. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Она сбросила и набрала снова. То же самое. Телефон Даниила был выключен.

Внутри всё сжалось. Он всегда держал телефон заряженным. Всегда. Даже когда не было связи, он проверял его, ждал звонка от Тараса. Выключенный телефон — это на него не похоже.

Она вышла в коридор. Детдом просыпался. Из кухни доносился голос тёти Лиды, из спален — детский шум. Обычное утро. Слишком обычное.

У входа, привалившись плечом к косяку, стояла Лариса Александровна и курила. Дым тонкой струйкой поднимался к серому небу.

— Доброе утро, — сказала Алиса. — Вы не видели Даниила Сергеевича?

— Нет, — ответила Лариса, не оборачиваясь. — А что, он пропал?

— Его нет с утра.

— Я не слежу за вашим физруком. — Лариса затянулась и выпустила дым через нос. — Спросите у сторожа. Или у его друзей. У меня другие заботы.

И она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Алиса пошла дальше. Ладно. Может, он в столовой. Может, вышел на пробежку. Может, просто не предупредил. Может.

---

В столовой было почти пусто. За дальним столом сидела Оксана Леонидовна. Перед ней стояла кружка остывшего чая, к которому она так и не притронулась. Рядом примостилась маленькая девочка лет шести — одна из тех новеньких, что привезли в понедельник. Девочка что-то тихо рассказывала, показывая на пальцах, но Оксана слушала её рассеянно, лишь изредка кивая. Глаза у медсестры были красные, опухшие, веки набрякли — видно, что она не спала всю ночь. Каждое слово давалось ей с трудом, будто она преодолевала невидимое сопротивление.

— А когда он пришёл, — лепетала девочка, — зайка спрятался под кровать. А я его достала. А он мягкий.

— Мягкий, — повторила Оксана. Голос у неё был сиплый, надтреснутый. — Это хорошо, что мягкий. Иди, солнышко, поиграй. Мне надо отдохнуть.

Девочка убежала. Оксана подняла глаза и увидела Алису. Платок в её руке дрожал.

— Оксана Леонидовна? — Алиса подошла ближе. — Что с вами? Вы не видели Даниила Сергеевича?

Медсестра вздрогнула и подняла красные глаза.

— Нет. Не видела. — Она всхлипнула. — А что, его нет? Может, уехал. Тут многие... многие уезжают.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. — Оксана прижала платок к губам. — Я ничего не знаю. Я просто медсестра. Я ничего не решаю.

Алиса вышла из столовой. В груди холодок стал чуть больше. Оксана знала больше, чем говорила. И её усталость была не просто от бессонницы.

Когда она оглянулась, Оксана уже не сидела. Она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и её плечи снова вздрагивали от плача.

---

На детской площадке было оживлённо. Малыши возились в песочнице, девочки постарше прыгали через скакалку, мальчишки гоняли мяч. Но дети, с которыми Алиса сблизилась за эти недели, стояли у карусели и не играли.

Макс пинал камешек. Катя прижимала к груди блокнот. Семён сидел на скамейке неестественно прямо. Лена стояла поодаль и смотрела на ворота.

— Где Даниил Сергеевич? — спросил Макс, увидев Алису.

— Я его ищу.

— Тренировка же.

— Сегодня не будет тренировки.

— Почему? — Катя подняла глаза от блокнота.

— Он уехал. Ненадолго.

— Куда?

— Я не знаю, — честно сказала Алиса.

Макс сплюнул травинку.

— Он не мог просто так уехать. Он всегда предупреждает.

— В этот раз не предупредил.

— Странно, — сказал Семён. — Очень странно.

Лена ничего не сказала. Она просто подошла и взяла Алису за руку. От этого молчаливого жеста Алисе стало ещё тревожнее. Дети чувствовали то же, что и она. Что-то случилось.

---

Она оставила детей на площадке и пошла дальше. В коридоре, у окна, стоял Дмитрий. Он смотрел во двор и не оборачивался. Вид у него был спокойный, даже расслабленный.

— Дима!

Он повернулся.

— Привет. Ты чего такая? — Он улыбнулся. — Поругались, что ли?

— Даниил пропал.

Улыбка сползла с его лица.

— В смысле — пропал?

— Его нет с утра. Я думала, он с тобой.

— Нет. Я думал, он с тобой. — Дмитрий снял очки и принялся их протирать. — Он не говорил, куда собирается?

— Ничего. Я проснулась — его нет. Телефон забрал.

— Это хорошо.

— Что хорошего?

— Если забрал телефон — значит, жив и в сознании. Мертвецы телефоны не берут.

Алиса нервно усмехнулась.

— Пойдём искать.

— Пойдём.

---

Они обошли всё здание. Спортзал — пусто, только мячи в сетке. Мастерская — заперта. Медпункт — закрыт. Дверь в подвал приоткрыта, но внутри темно и тихо. Дмитрий спустился на несколько ступенек, позвал — никто не ответил. Они поднялись обратно.

— Может, у сторожа? — предположила Алиса.

— Пошли.

Иван Макарович сидел на лавочке у будки и кормил Жулю хлебом. Увидев Алису и Дмитрия, он подвинулся.

— Ищете?

— Видели его? — спросила Алиса.

— Видел. Рано утром. Вышел к воротам, стоял, смотрел на дорогу. С телефоном в руке. Я его окликнул — он не ответил. А потом гляжу — нету. То ли ушёл, то ли уехал. Я за будку отвлёкся, а когда вышел — уже никого.

— Пешком ушёл или на машине?

— Не знаю. Не слышал мотора. Но мог и не услышать — я глуховат.

Алиса переглянулась с Дмитрием.

— Если пешком, то он недалеко, — сказал Дмитрий. — Если на машине — то кто за рулём?

— Может, свои, — тихо сказала Алиса. — Может, те, кого мы ждали.

— Но если свои, почему он ничего не сказал?

Алиса не ответила. У неё самой не было ответа.

---

Они вернулись в здание. В столовой, за дальним столом, сидели Галина и тётя Лида. Они склонились друг к другу и о чём-то тихо переговаривались. Увидев Алису и Дмитрия, обе замолчали.

— О чём вы? — спросила Алиса.

— Да так, о своём, — ответила Лида. — О женском.

— Вы не видели Даниила?

— Нет. А что?

— Пропал.

— Может, по делам? — предположила Галина.

— Без предупреждения? — Алиса покачала головой. — Вы же его знаете. Он так не делает.

— Не делает, — согласилась Лида. — Но я ничего не знаю, Алиса. Мы тут с Галей просто чай пьём.

Дмитрий посмотрел на мать долгим взглядом, но ничего не сказал.

— Ладно, — сказала Алиса. — Если что-то услышите — скажите.

Они вышли. В коридоре Дмитрий тихо сказал:

— Мать что-то знает.

— Думаешь?

— Она всегда так замолкает, когда знает, но не хочет говорить. И Галя с ней заодно. Но они не скажут. Пока сами не захотят.

---

Кабинет директора был приоткрыт. Алиса постучала и вошла. Дмитрий остался в коридоре. Валентина Сергеевна сидела за столом и перебирала бумаги. Увидев Алису, она улыбнулась — мягко, ласково.

— Алиса, милая. Проходи.

— Валентина Сергеевна, вы не знаете, где Даниил Сергеевич?

Директор отложила бумаги и сняла очки.

— Понятия не имею. А что, он пропал?

— Его нет с утра. Никто не знает, где он.

— Может, уехал по делам? — Она помолчала и добавила, всё так же улыбаясь: — Не волнуйтесь, он вернётся. Я в этом уверена.

— Почему вы так уверены?

— Потому что я знаю людей. А он — хороший человек. — Она взяла очки и снова принялась за бумаги. — Идите, Алиса. Всё будет хорошо.

Алиса вышла. В голосе директора ей почудилась насмешка. Или это просто нервы? Она уже не понимала. Всё казалось подозрительным. Каждая улыбка. Каждое слово.

---

Дмитрий ждал её у дверей.

— Она что-то знает, — сказал он. — Я по лицу видел. Она улыбается, а глаза холодные.

— Все сегодня что-то знают. Кроме нас.

— Ладно. Пойду к гаражу. Геннадий там часто бывает по утрам. Может, он видел.

— Я с тобой.

— Нет, — Дмитрий покачал головой. — Ты иди к пруду. Светлана там обычно с младшими гуляет. Спроси её. Разделимся — быстрее будет.

Алиса кивнула. Они разошлись в разные стороны.

---

У гаража Дмитрий увидел Геннадия Ивановича. Завхоз стоял у старого ведра и мыл руки. Вода в ведре была тёмно-розовой, почти красной — Геннадий смывал кровь, которая уже успела засохнуть на костяшках. На верстаке валялся окровавленный бинт. Завхоз тёр ладони ветошью, не поднимая глаз.

— Геннадий Иванович, — окликнул Дмитрий.

Завхоз поднял голову, прищурился.

— Чего тебе?

— Вы не видели Даниила Сергеевича? Он пропал с утра.

— Ничего не знаю про твоего физрука, — отрезал Геннадий, снова опуская руки в ведро. Вода окрасилась ещё гуще. — У меня своих дел хватает.

— Но...

— Иди, парень. Не мешайся.

Дмитрий попятился и пошёл к зданию. Сердце колотилось. Кровь на руках. «Ничего не знаю». И при этом — «своих дел хватает». Что за дела такие, что руки в крови?

---

Алиса нашла Светлану у пруда. Воспитательница стояла на берегу, держа под мышкой папку, и смотрела на воду. Рядом играли малыши — лепили куличики, смеялись. Увидев Алису, Светлана не ушла и не попятилась — она осталась стоять на месте, только переложила папку из одной руки в другую.

— Светлана Николаевна, — позвала Алиса, подходя ближе.

— Алиса? Ты чего здесь? — Светлана говорила тихо, поглядывая то на неё, то на детей.

— Вы не видели Даниила Сергеевича? Его нет с самого утра.

— Даниила Сергеевича? — Светлана нахмурилась, будто вспоминая. — Видела. Рано утром. Он вышел за ворота.

— Один?

— Один. Я как раз смену принимала, выглянула в окно — смотрю, он идёт к дороге. Я ещё подумала — странно, обычно он в такую рань не ходит. Но решила, что, может, на пробежку.

— Он ничего не сказал? Не оборачивался?

— Нет. Просто шёл. Я его окликнула, но он не услышал. Или не захотел слышать. — Светлана пожала плечами. — А что? Что-то случилось?

— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Он не вернулся. Телефон выключен.

Светлана перевела взгляд на воду.

— Может, уехал по делам. Ты не волнуйся раньше времени. — Она говорила спокойно, даже слишком спокойно, и от этого Алисе стало только тревожнее.

Она перевела взгляд на папку в руках Светланы. Обычная картонная папка, потрёпанная по краям. Но в правом верхнем углу чёрным маркером был выведен четырёхзначный номер. Алиса не успела разглядеть цифры — Светлана переложила папку обратно и прижала к груди.

— Ладно, — сказала Алиса. — Если ещё что-то вспомните — скажите мне.

— Конечно. — Светлана кивнула и отвернулась к детям. — Ксюша, не лезь в воду! Матвей, отдай лопатку!

Алиса пошла обратно к зданию. Разговор не принёс ответов. Только новые вопросы.

---

Алиса вернулась в здание. В коридоре её ждал Дмитрий. Он был бледен.

— Геннадий кровь смывает, — сказал он. — Говорит, что ничего не знает. Руки по локоть в крови, а сам твердит — «своих дел хватает».

— Светлана видела, как Даниил вышел за ворота. Один. Просто шёл к дороге. Она его окликнула — он не обернулся.

— И всё?

— И всё. Но у неё в руках была папка. С номером. Четырёхзначным.

— Четырёхзначный номер? — Дмитрий нахмурился. — Как у Макса?

— Я не разглядела. Но папка точно не простая.

— Кровь на руках. Физрук ушёл за ворота. Папка с номером. — Дмитрий снял очки и протёр их о рукав. — Всё это складывается во что-то... я пока не понимаю, во что.

— Что будем делать?

— Не знаю. Он не оставил ничего. Ни записки, ни знака. Просто исчез.

Алиса закрыла глаза и прислонилась к стене. Ничего. Он ушёл, не сказав ни слова. Не предупредил. Не оставил подсказки. Значит, либо спешил так, что не мог, либо... не хотел, чтобы она знала.

— Ладно, — сказала она. — Будем ждать.

— Просто ждать?

— Просто ждать. Он вернётся. Я знаю.

---

В коридоре шаркала Нина. Увидев Алису, она остановилась.

— Ты ищешь, — сказала она.

— Уже нет. Просто жду.

— Это правильно. — Нина шмыгнула носом. — Иногда самое трудное — просто ждать.

И она ушла, волоча за собой ведро. Алиса смотрела ей вслед и чувствовала, как страх сменяется усталостью. Она сделала всё, что могла. Теперь оставалось только одно.

---

Алиса зашла в комнату Даниила и села на кровать. Дмитрий остался в коридоре. Всё было на своих местах — книги на тумбочке, смятое одеяло, пустые кружки. Она обвела комнату взглядом. Ни записки. Ни знака. Ничего.

Он ушёл молча.

Она легла на его подушку, пахнущую им, и закрыла глаза. Он жив. Он вернётся. Нужно просто ждать.

---

Конец двенадцатой главы.

На днях решил заняться облагораживанием балкона. превратить его из склада лыж и старых коробок в нормальное место для отдыха. Купил дерево, лак, инструмент. Настроился на неделю кропотливого труда.
В самый разгар процесса, когда я уже вовсю орудовал электролобзиком, на балкон пришел мой "контролер" - Кот. Он уселся на самый край, прямо на стопку свежеотпиленных досок. Я попросил его отойти, но он лишь вальяжно потянулся и сбросил с подоконника банку с саморезами. Звук был такой, будто в подъезде рухнул стеллаж с посудой.
Пока я собирал саморезы, которые разлетелись по всем щелям, мой взгляд упал на конструкцию соседского балкона напротив. Там дед Петрович, наш местный Кулибин, соорудил из старых оконных рам целую теплицу. И всё бы ничего, но он умудрился автоматизировать полив так, что вода текла каскадом прямо в систему желобов, уходящую к нему в квартиру.
Я, увлеченный процессом, отвлекся от своего пола и начал следить за его "гидротехникой". Итог закономерен: я перепилил несущую рейку не под тем углом, который планировал. Потерял полчаса на исправление, проклиная и любопытство, и соседей, и кота, который всё это время невозмутимо умывался, глядя на мой технический крах.
Когда к вечеру я наконец, доделал настил, сил не осталось совсем. Кот первым оценил работу: прошелся по свежему лаку, оставил пару эпичных следов и с чувством выполненного долга ушел спать в комнату. Зато теперь у меня есть балкон, на котором даже следы от кошачьих лап смотрятся как дизайнерское решение. А соседский каскадный полив теперь для меня - личное напоминание: хочешь сделать хорошо, не заглядывайся на то, как делают другие, пока у самого в руках электроинструмент.

Глава 3. Тётя Кармела

Тринидад встретил их булыжными мостовыми, разноцветными фасадами и запахом жареных плантанов, плывущим из каждого второго окна. Алесь, не спавший полночи, вышел из машины с тем особым чувством нереальности, которое бывает после долгой бессонницы, когда мир кажется чуть более резким, чуть более громким и одновременно — чуть менее настоящим.

Мигель, напротив, был бодр и весел, словно и не провёл вчерашний вечер за рулём. Он припарковал машину у розового дома с деревянными ставнями, выскочил и хлопнул дверцей.

— Приехали! Вот он, мой Тринидад. Самый красивый город Кубы, я считаю. Не то что ваша Гавана — шум, грязь, пробки. Здесь — тишина, покой. И моя тётя.

— Тётя-сантера? — уточнил Алесь, выбираясь из машины и разминая затёкшие ноги.

— Она самая. Кармела. Очень хорошая женщина. Ты ей понравишься.

— С чего ты взял, что я хочу ей нравиться? — Алесь нахмурился.

— Все хотят нравиться Кармеле, — загадочно ответил Мигель и направился к дому.

Внутри было прохладно и сумрачно. В гостиной, обставленной старой мебелью красного дерева, пахло корицей, табаком и ещё чем-то — тем самым цветочным ароматом, который преследовал Алеся последние два дня. На стенах висели изображения католических святых вперемешку с африканскими масками и пучками сушёных трав. В углу стоял небольшой алтарь: белая скатерть, несколько стаканов с водой, свечи, фотографии пожилых людей в рамках. Алесь узнал конструкцию — боведа, алтарь предков, о котором он читал в книгах по сантерии.

Из глубины дома, шаркая, вышла женщина.

Она была старше, чем Алесь ожидал, — лет семидесяти, но держалась прямо, с тем особым достоинством, которое приходит только с годами и опытом. Тёмная кожа, седые волосы, собранные в тугой пучок, простое белое платье. На шее — разноцветные бусы, напоминавшие те, что носила Эсперанса. Но главное — глаза. Чёрные, глубокие, с тем же самым внутренним огнём, что он видел у женщины с кокосом в гаванском соборе. Только здесь этот огонь был спокойнее, ровнее — как пламя свечи, а не пожар.

— Así que este es el bielorruso, — произнесла она, разглядывая Алеся. — Белорус. Дай-ка посмотрю на тебя.

Она подошла ближе, взяла его за руку — не пожала, а скорее ощупала, как врач ощупывает пульс, — и долго смотрела в глаза. Алесь выдержал взгляд с трудом: было в нём что-то, проникающее глубже, чем хотелось бы.

— Ты не спишь, — сказала она наконец. — Вторую ночь. И пахнет от тебя… интересно.

— Чем? — спросил Алесь, хотя не хотел спрашивать.

— Обаталой. И немного — Элеггуа.

— Я не знаю, кто это, — солгал он.

— Знаешь, — Кармела улыбнулась. — Ты читал. Но одно дело — читать, другое — чувствовать. Садись.

Она указала на плетёное кресло, и Алесь сел, чувствуя себя странно послушным. Мигель куда-то исчез — кажется, на кухню, откуда уже доносился аромат свежесваренного кофе.

— Мигель сказал, ты изучаешь соборы, — Кармела опустилась в кресло напротив. — Красивые здания. Но мёртвые. Ты приехал смотреть на камни, а камни тебе ничего не скажут.

— Камни говорят на языке архитектуры, — возразил Алесь. — Можно прочитать эпоху, стиль, замысел мастера…

— Можно, — согласилась Кармела. — А можно прочитать то, что за замыслом. То, о чём мастер даже не думал, но что всё равно проступило сквозь камень. Как тот знак, который ты видел вчера. В Сьенфуэгосе.

Алесь вздрогнул.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, — она кивнула на боведу. — Предки говорят. Не всегда словами. Иногда — картинками, снами, запахами. Вот ты, например, чувствуешь сейчас запах? Цветочный, сладкий?

— Да, — признался он. — Я чувствую его уже два дня. Думал, это духи той женщины…

— Той, что в соборе? — Кармела покачала головой. — Нет. Это не духи. Это Очун. Богиня рек, любви и сладости. Она ходит за тобой. Не знаю пока зачем, но ходит.

В комнату вошёл Мигель с подносом, на котором стояли три крошечные чашки кофе.

— Вот, — сказал он, протягивая одну Алесю. — Кофе. Настоящий кубинский. Не отказывайся.

Алесь хотел сказать, что не пьёт кофе, но вспомнил слова Мигеля про знак доверия — и взял чашку. Кофе был густой, сладкий и обжигающе горячий. Он сделал глоток, и по телу разлилось странное, почти мгновенное тепло — не только физическое, но и какое-то душевное, расслабляющее.

— Вкусно, — признал он.

— А ты думал, — Мигель усмехнулся. — Это тебе не растворимая бурда. Это — cafecito. Наш. С аше.

— С чем?

— С аше, — повторила Кармела. — С благословением. С энергией. Не спрашивай пока. Придёт время — поймёшь.

Допив кофе, Алесь почувствовал, что усталость отступает. Он взглянул на часы и вспомнил, что по плану у него была церковь Святой Анны — та самая, о которой говорила Эсперанса. Но сейчас эта цель казалась ему странно далёкой, почти неважной.

— Я хотел посмотреть церковь, — сказал он неуверенно.

— Церковь подождёт, — Кармела махнула рукой. — Или ты думаешь, она убежит? Сегодня суббота. Вечером будет тamboр.

— Тамбор? — переспросил он.

— Церемония, — пояснил Мигель. — Для ориша. Барабаны, песни, танцы. Тётя проводит. Хочешь посмотреть?

Алесь колебался. Посмотреть церемонию сантерии — это было заманчиво с исследовательской точки зрения, но одновременно пугало. Он словно стоял на пороге, за которым привычный мир чертежей и расписаний заканчивался — и начиналось нечто, чему он не мог дать определения.

— Я… наверное, да, — сказал он наконец.

— Хорошо, — Кармела кивнула. — Тогда отдыхай пока. Мигель покажет тебе комнату.

Комната оказалась маленькой, но уютной, с окном во внутренний дворик, где росло огромное манговое дерево. Алесь поставил чемодан, переоделся и лёг на кровать. В голове крутились обрывки фраз: «Она ходит за тобой», «Обатала и Элеггуа», «аше». Он закрыл глаза — и впервые за двое суток провалился в глубокий, ровный сон без сновидений.

Проснулся он от стука. Три удара. Пауза. Ещё три.

За окном уже темнело. Стук доносился не из комнаты и не с улицы — казалось, он шёл откуда-то из глубины дома, из-под пола, из самих стен. Алесь сел на кровати и прислушался. К стуку добавились другие звуки: низкий, вибрирующий гул голосов, ритмичные удары — уже не три, а сложный, синкопированный рисунок, — и высокий, пронзительный напев. Церемония началась.

Он вышел в коридор. Дом был полон людей, которых он не видел днём. Мужчины и женщины в белых одеждах двигались в сторону заднего двора, где горели факелы. Алесь пошёл за ними, сам не зная зачем.

Двор был освещён мерцающим огнём. В центре, на утоптанной земле, стояли три барабанщика с инструментами, похожими на вытянутые бочонки, — священные бата. Их пальцы выбивали сложный, гипнотический ритм, который Алесь чувствовал не только ушами, но и всем телом. Вокруг танцевали люди — кто-то плавно покачивался, кто-то кружился в быстром, почти неистовом движении. Кармела стояла в центре круга, одетая в белое с синим, и что-то пела на языке, которого Алесь не понимал. В одной руке она держала пучок трав, в другой — небольшую тыквенную погремушку.

Алесь прижался к стене, стараясь быть незаметным. Но Кармела, не прерывая пения, повернула голову и посмотрела прямо на него. В её взгляде не было ни удивления, ни упрёка — только приглашение.

— Не прячься, — сказала она по-испански, прервав песню. — Если ты здесь, значит, тебя позвали. Иди в круг.

— Я не танцую, — сказал он.

— Ты не танцуешь, — согласилась она. — Но твои ноги знают, что делать. Доверься им.

Алесь хотел возразить, но обнаружил, что его ноги уже несут его в круг. Он не управлял ими — или управлял, но как-то иначе, не через привычные команды мозга. Тело двигалось само: шаг, поворот, ещё шаг. Ритм барабанов проникал в кровь, как тот кофе, — тепло, неотвратимо, властно. Он закрыл глаза и перестал сопротивляться.

Время исчезло. Он не знал, сколько прошло — минута или час. Он слышал музыку, чувствовал, как движутся рядом другие люди, ощущал запах травяного дыма и пота, но всё это слилось в единый поток, в котором не было ни прошлого, ни будущего. Только сейчас. Только ритм.

Когда барабаны смолкли, он открыл глаза и обнаружил, что стоит на коленях посреди двора, тяжело дыша. Вокруг было тихо. Участники церемонии расходились, некоторые бросали на него быстрые, понимающие взгляды.

К нему подошла Кармела. Она присела рядом, положила руку на его плечо.

— Вот видишь, — сказала она тихо. — Ты танцуешь.

— Я не понимаю, что это было, — прошептал он.

— Не надо понимать, — она улыбнулась. — Просто запомни. И ещё — завтра мы пойдём к церкви Святой Анны. Той самой, о которой ты спрашивал.

— Зачем?

— Затем, что там тебя ждут. Не витраж и не камень. Тебя ждут те, кто стоит за камнем.

Она поднялась и ушла в дом, оставив его сидеть на земле под огромным, усыпанным звёздами небом. Алесь посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь вернуть контроль, — и вдруг почувствовал, как серебряное кольцо на указательном пальце нагрелось и запульсировало в такт биению сердца.

Он снял его и поднёс к глазам. Внутри, на гладкой поверхности, которой он касался тысячи раз, теперь проступили буквы — те самые угловатые знаки, которые он видел на кокосе в соборе и на обороте образка святого Христофора. Только здесь они складывались в слово, которое он, не зная этого языка, почему-то мог прочитать.

«Элеггуа».

Имя.

Он надел кольцо обратно. Палец больше не жгло. Кольцо сидело как влитое — так, будто было сделано не на минском заводе полвека назад, а здесь, на Кубе, специально для него и только вчера.

Алесь поднялся с земли, отряхнул брюки и медленно пошёл в дом. Завтра его ждала церковь Святой Анны. И, возможно, то, ради чего он на самом деле приехал на этот остров, ещё только начиналось.

В своей комнате он открыл блокнот и записал одну-единственную строчку:

«Если ты не веришь в магию, это не значит, что магия не верит в тебя».

Затем лёг, закрыл глаза и впервые за долгое время уснул без сновидений, без стука и без запаха цветов. Только тишина. И где-то глубоко, на самом дне сознания, — ровное, спокойное биение барабанов.


Конец третьей главы.

Глава 2. Дорога на юг

Проснулся Алесь ровно в шесть утра по будильнику — и первые несколько секунд не мог понять, где находится. Потолок над головой был слишком высоким, воздух — слишком влажным, а свет, просачивающийся сквозь шторы, — слишком золотым для минского утра. Затем память услужливо подсунула вчерашний день: самолёт, Мигель, собор, женщина с кокосом, странный запах в номере. Он сел на кровати и прислушался. Тишина. Никакого стука. Обычный гостиничный номер с кондиционером, мирно гудящим над дверью.

— Приснилось, — сказал он вслух, и собственный голос прозвучал убедительно.

Утренний ритуал был отработан годами: зарядка (пятнадцать минут, базовый комплекс), душ, бритьё, одежда. Он выбрал светлые брюки и голубую рубашку — сегодня по плану был Сьенфуэгос, город на южном побережье, который в путеводителях называли «кубинским Парижем». Собор Непорочного Зачатия, жемчужина неоклассицизма с французскими витражами. Алесь предвкушал этот визит с профессиональным азартом: он читал, что витражи были привезены из Франции в начале XX века, и хотел рассмотреть их вблизи.

В ресторане отеля он взял тосты, яйца и чай. Кофе принципиально не пил — берег сердце. Оглядел зал: туристы, в основном европейцы, мирно завтракали. Никаких женщин с тёмными глазами. Никаких странных запахов. Всё шло по плану.

Мигель на этот раз опоздал всего на десять минут, что Алесь уже склонен был считать прогрессом.

— Buenos días, amigo! — Кубинец сиял. — Как спалось?

— Нормально, — Алесь сел в машину и пристегнулся, хотя ремня опять не было. — Показалось, что ночью кто-то стучал. Но, видимо, нервы.

— Стучал? — Мигель повернулся к нему, и улыбка на секунду сползла с его лица. — А ты уверен, что это был не сон?

— Уверен. А что?

— Да так, — Мигель пожал плечами и завёл мотор. — Иногда духи шумят. Особенно если ты им понравился.

— Какие духи? — Алесь нахмурился.

— Эггун, — сказал Мигель будничным тоном. — Духи предков. Они всегда рядом. Иногда стучат, иногда передвигают вещи. Один мой знакомый, палеро, говорил, что если дух стучит три раза — это к переменам. Сколько раз стучало?

— Не считал, — сухо ответил Алесь. — Я вообще в это не верю.

— Ну конечно, — Мигель подмигнул. — Ты же образованный человек. Инженер. Но на Кубе, amigo, даже образованные люди иногда ходят к сантеро. На всякий случай.

Дорога на Сьенфуэгос заняла около трёх часов. За окном проплывали пейзажи, которые Алесь видел только на картинках: красная земля, плантации сахарного тростника, старые американские автомобили, запряжённые лошадьми повозки, пальмы, пальмы, пальмы. Воздух пах морем и какой-то сладкой гнильцой — перезрелыми фруктами, которые падали с деревьев прямо на обочину и никем не собирались. Мигель болтал без умолку, рассказывая о своей семье, о кузене, который уехал в Майами, о тёте, которая держит паладар (частный ресторанчик) в Тринидаде, и о том, что лучший ром на Кубе — не Havana Club, а тот, что гонят в деревнях без этикеток.

— Ты ром-то пьёшь? — спросил он.

— Нет. Я вообще не пью. Почти.

— Совсем? — Мигель ужаснулся. — Как же ты расслабляешься?

— Я не нуждаюсь в расслаблении. Я отдыхаю, когда работаю над проектами.

Мигель расхохотался так, что машина вильнула.

— Ну ты даёшь, bielorruso! Тебе точно нужно попробовать. Не ром — так хоть кофе. Наш, кубинский. Он сердцу не вредит. Он сердцу помогает.

Алесь хотел ответить что-то про кофеин и сердечный ритм, но передумал. Спорить с Мигелем было всё равно что спорить с ветром — бессмысленно и утомительно.

В Сьенфуэгос они въехали около полудня. Город и правда напоминал Париж — широкими бульварами, неоклассическими фасадами, аркадами, обилием света и воздуха. Но Париж обветшалый, южный, залитый солнцем до полного выцветания красок. Собор Непорочного Зачатия стоял на центральной площади — белоснежный, строгий, с двумя изящными колокольнями и большим куполом. Алесь вышел из машины и замер, как вчера перед гаванским собором. Но ощущение было другим: там — барочная страсть, здесь — классическая гармония.

— Иди, иди, — Мигель махнул рукой. — Я пока пойду выпью кофе. Вон там, на углу, лучший cortadito в городе. Если что — ищи меня там.

Алесь кивнул и направился к собору.

Внутри было светлее, чем в гаванском. Солнце лилось сквозь знаменитые французские витражи, окрашивая пространство в глубокие синие, алые и изумрудные тона. Он медленно пошёл вдоль стен, разглядывая сцены из житий святых. Всё было именно так, как он читал: изящная простота, благородные пропорции, никакой вычурности. Он достал блокнот и начал делать пометки.

— Вы интересуетесь архитектурой? — раздался голос за спиной.

Алесь обернулся. Рядом стояла женщина — не та, что вчера. Эта была моложе, лет тридцати пяти, с тёмными кудрявыми волосами, собранными в свободный пучок, и умными, немного насмешливыми глазами. Одежда — простая, но со вкусом: светлая блузка, длинная юбка, на шее — крупные деревянные бусы. В руке она держала небольшой фотоаппарат.

— Да, — ответил он осторожно. — Я изучаю католические соборы.

— Вы, должно быть, из Европы? — она говорила по-испански, но медленно, чётко, явно привыкнув общаться с иностранцами.

— Из Беларуси. Минск.

— О, — она улыбнулась. — Я слышала, у вас там красивые костёлы. Меня зовут Эсперанса. Я местный экскурсовод, но сейчас не работаю — просто пришла поснимать для себя.

— Александр, — представился он. — Алесь.

— Алесь, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Короткое. А вы заметили, что у этого собора есть одна странность?

— Какая?

— Витражи, — она указала вверх. — Вы видите? Сцена Благовещения. Но посмотрите на лицо Девы Марии. Что вы видите?

Алесь поднял голову. Вираж изображал архангела Гавриила, склоняющегося перед Марией. Лицо Девы было выполнено в нежных, светящихся тонах — но что-то в нём было не так. Алесь прищурился. Вокруг головы Марии расходились лучи, но не прямые, как обычно, а волнообразные, будто она стояла не под небесным светом, а под водой. И в самой глубине стекла, там, где художник обычно ставил подпись, Алесь разглядел крошечный знак — не крест, а что-то вроде полумесяца.

— Это не полумесяц, — тихо сказала Эсперанса, будто прочитав его мысли. — Это символ Йемайи.

— Йемайи? — он повернулся к ней. — Богини моря? Из сантерии?

— Вы знаете? — она удивилась. — Да. Йемайя — покровительница вод. И, по совпадению, она здесь, в витраже, посвящённом Деве Марии. Но это не совпадение. Мастер, который делал эти витражи, был французом, но прожил на Кубе тридцать лет. Говорят, перед смертью он принял сантерию. И оставил вот такие… подписи. Их мало кто замечает.

Алесь снова посмотрел на витраж. Волны вокруг головы Марии теперь казались ему не игрой света, а сознательным замыслом. По коже пробежал холодок — тот самый, что он испытал вчера в гаванском соборе.

— Вы верите в это? — спросил он, сам не зная зачем.

— Я не верю, — Эсперанса пожала плечами. — Я просто живу здесь. На Кубе нельзя жить и не знать о сантерии. Это как… дышать воздухом. Вы можете не замечать его, но он всегда в ваших лёгких.

Она улыбнулась, кивнула ему и пошла в сторону выхода. У самых дверей обернулась:

— Если будете в Тринидаде, загляните в церковь Святой Анны. Там тоже есть на что посмотреть. И будьте осторожны, Алесь. У вас глаза человека, который слишком много думает. Таким людям на Кубе иногда бывает трудно.

И вышла, оставив его стоять в луже цветного света под витражом Благовещения.

До Тринидада было ещё два дня по плану. Но фраза Эсперансы засела у него в голове, как заноза.

Вернувшись к машине, он нашёл Мигеля в том самом кафе — тот сидел за крошечным столиком, перед ним стояла чашка густого, почти чёрного кофе.

— Ну как? — спросил кубинец. — Красиво?

— Красиво. Там витраж с символом Йемайи.

— А, ты заметил, — Мигель ничуть не удивился. — Многие замечают, но не все понимают. Хочешь кофе?

— Нет, спасибо.

— Зря. Мой тебе совет, amigo: когда на Кубе тебе предлагают кофе — соглашайся. Это не просто напиток. Это знак доверия. Отказываясь, ты отказываешь человеку в дружбе.

Алесь подумал о словах Мигеля — о духах, о стуке, о необходимости принимать угощение. Всё здесь работало по каким-то иным правилам, которых он не понимал. И от этого становилось неуютно.

Они выехали из Сьенфуэгоса уже под вечер. Солнце садилось в море, окрашивая небо в немыслимые оттенки оранжевого и фиолетового. Мигель включил радио — старая болеро, женский голос, тягучий и печальный, поплыл над дорогой.

— Завтра Тринидад, — сказал он. — Там красиво. И там живёт моя тётя. Она, кстати, сантера.

Алесь ничего не ответил. Он смотрел на закат и думал о том, что слово «mañana» — «завтра» — начинает приобретать в его сознании какой-то новый, почти угрожающий оттенок. Оно больше не означало просто перенос дел. Оно означало нечто приближающееся. Нечто, что он пока не мог разглядеть, но уже чувствовал — как запах табака и цветов, который вдруг вернулся в машину, хотя окна были открыты, а Мигель не курил.

Ночью, в номере отеля в Сьенфуэгосе, Алесь долго не мог уснуть. Он лежал, глядя в потолок, и пытался систематизировать всё, что с ним произошло за два дня. Женщина с кокосом в Гаване. Священник, предупредивший о дорогах. Эсперанса, показавшая тайный знак на витраже. И этот запах — сладкий, цветочный, с горьким оттенком, — который появлялся без источника и не поддавался объяснению.

Он сел на кровати и включил ночник. На тумбочке лежал образок святого Христофора. Он взял его в руки и вдруг заметил то, чего не видел раньше: на обратной стороне, под молитвой, кто-то нацарапал крошечные буквы. Не по-испански. И не по-русски. Странные, угловатые знаки, которые он не мог прочитать — но которые были подозрительно похожи на те, что он видел на кокосе.

Он убрал образок в карман и лёг обратно. Спать не хотелось.

Где-то за окном, в темноте тропической ночи, глухо застучали барабаны.

Три удара. Пауза. Ещё три.

Алесь закрыл глаза. И в тот момент он впервые признался самому себе: что-то пошло не так с самого начала. Возможно, ещё в минском офисе, когда он вбил в поисковую строку «туры на Кубу католические соборы». Возможно, ещё раньше — когда мать, умирая, отдала ему серебряное кольцо и ничего не объяснила.

Теперь кольцо жгло палец.

Он ничего не понимал в сантерии. Он вообще не верил в магию. Но, лёжа в темноте под стук далёких барабанов, инженер-строитель Александр Михайлович Ковальчук впервые в жизни почувствовал, что вера — это не вопрос выбора. Иногда она приходит сама. Как запах. Как стук. Как имя, которое ты не произносил, но которое уже знает тебя.


Конец второй главы.

Глава 1. Прибытие

Самолёт коснулся бетонной полосы аэропорта Хосе Марти мягко, почти неслышно — Алесь мысленно отметил профессионализм пилотов и сделал крошечную пометку в воображаемом блокноте: «Плюс один к авиакомпании». За иллюминатором дрожало марево тропического полудня, искажая очертания пальм и низких терминальных построек. Он расстегнул ремень, поправил манжеты льняной рубашки и дождался полной остановки двигателей, прежде чем потянуться к багажной полке. Вокруг уже гремели замками чемоданов, возбуждённо переговаривались туристы, кто-то включил музыку на телефоне — начался тот особый хаос, который всегда сопровождает выгрузку сотни людей в незнакомую страну. Алесь оставался спокоен: его ручная кладь была уложена так, чтобы ничего не помялось, паспорт лежал во внутреннем кармане сумки, а распечатанный маршрут — в прозрачном файле.

В зоне паспортного контроля он машинально выбрал самую короткую очередь, оценив скорость работы пограничников и количество пассажиров перед собой. Расчёт оправдался: уже через двенадцать минут он стоял перед кабинкой. Пограничница, немолодая женщина с усталым лицом и пучком тёмных волос, перехваченным красной резинкой, долго вертела его паспорт, потом подняла глаза и спросила:

— Primera vez en Cuba?

— Sí, primera vez, — ответил Алесь, тщательно выговаривая каждую букву, как учил аудиокурс.

Женщина хмыкнула, шлёпнула штампом и вернула паспорт.

— Disfruta, bielorruso.

«Bielorruso». Он улыбнулся краешком губ. Приятно, когда тебя идентифицируют правильно.

Багаж — старенький, но надёжный чемодан «Рига» — появился на ленте одним из последних. Алесь не нервничал: он заложил на ожидание двадцать минут, и у него ещё оставалось семь. Проверил целостность замков, снял с ручки багажную бирку и направился к выходу в город.

Автоматические двери разъехались, и на него обрушилась Куба.

Не та Куба, которую он изучал по путеводителям — с отретушированными фотографиями колониальных фасадов и диаграммами среднегодовых температур. А Куба живая, оглушительная, пахнущая соляркой, перезрелыми фруктами и морем. Влажный воздух обнял его, как бесцеремонный родственник: плотно, жарко, не давая вздохнуть. Алесь машинально расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и тут же застегнул обратно — негоже являться в город в расхристанном виде.

Толпа встречающих за ограждением напоминала живое море: тёмные лица, белые зубы, взлетающие в приветствии руки, обрывки испанской речи, сливающиеся в единый гул. Кто-то держал картонку с надписью «Carlos», кто-то просто кричал имена, кто-то обмахивался шляпой. Алесь поискал глазами табличку со своей фамилией. Её не было.

Он проверил часы. Потом ещё раз. Запланированное время встречи с принимающей стороной прошло три минуты назад. Этого не могло быть — в его практике организованных поездок такого ещё не случалось. Он достал телефон, открыл письмо с подтверждением трансфера и уже собирался набрать указанный номер, когда услышал:

— Kovаlchuk? Koval-chook?

К нему, широко улыбаясь, шёл молодой кубинец в потрёпанной бейсболке с логотипом турфирмы. В одной руке он держал наполовину пустую бутылку воды, в другой — телефон, который тут же зазвонил.

— Sí, soy yo, — Алесь приподнял чемодан, обозначая готовность следовать.

— ¡Perfecto! — кубинец, не переставая улыбаться, сунул телефон в карман, даже не ответив на звонок. — Я Мигель. Машина там. Пойдём, пойдём.

Машиной оказался видавший виды «Форд» 1954 года. Не тот отреставрированный лоск, который фотографируют туристы, а настоящая рабочая лошадка: с вытертыми сиденьями, треснувшим рулём и дворниками, подозрительно закреплёнными проволокой. Кондиционера не было. Вместо него работала система «открытое окно». Алесь сел на переднее сиденье, аккуратно пристегнулся (ремень отсутствовал) и приготовился к поездке.

— Отель «Националь», правильно? — Мигель вырулил на дорогу, лихо объехав велорикшу.

— Да. Сначала в отель, оставить вещи, потом — в собор Святого Христофора. У меня на два часа запланирована экскурсия.

Мигель издал неопределённый звук, нечто среднее между смешком и хмыканьем.

— Bueno… Там видно будет.

— Что значит «видно будет»? — Алесь напрягся. — Экскурсия оплачена, время согласовано.

— Конечно, конечно, — Мигель похлопал его по плечу с фамильярностью, которую Алесь счёл преждевременной. — Ты не волнуйся. Всё будет. Mañana.

Вот оно. Первое mañana. Алесь знал об этом феномене из книг, но столкнуться с ним на практике, через полчаса после прилёта, оказалось сродни удару током. Он сжал челюсти и уставился в окно, считая про себя пальмы. На двадцать третьей пальме стало ясно, что Мигель везёт его не по тому маршруту, который был указан в программе.

— Мы едем не через Ведадо, — заметил он.

— А ты хорошо подготовился, — уважительно присвистнул Мигель. — Я через Старую Гавану, там сейчас пробок нет. Быстрее будет. И красивее. Ты же первый раз? Вот и посмотришь.

Алесь хотел возразить, но машина уже нырнула в узкие улочки, и он замолчал. Возражать было бессмысленно, да и не хотелось — то, что открывалось за окном, заставило его забыть о расписании.

Старая Гавана была прекрасна той особой, трагической красотой, которая свойственна местам, пережившим расцвет и упадок. Облупленные фасады в пастельных тонах — охра, бирюза, выцветший розовый — соседствовали с отреставрированными жемчужинами колониального барокко. Балконы, кованые решётки, ставни, арки внутренних двориков, мелькающие, как кадры старого кино. На перекрёстке старик сворачивал сигару, двигая пальцами с медитативной плавностью; рядом мальчишки играли в бейсбол рваной перчаткой и палкой вместо биты; женщина в бигуди, высунувшись из окна, развешивала бельё на верёвке, протянутой через всю улицу. Всё это существовало одновременно, в каком-то едином ритме — неспешном, но неумолимом, как дыхание океана.

— Красиво, да? — Мигель, казалось, читал его мысли. — La Habana Vieja. Душа Кубы.

Алесь кивнул, не отрываясь от окна. Профессиональный интерес боролся в нём с чем-то другим, пока ещё неясным — чувством, которое он не мог идентифицировать. Будто этот город не просто стоит на своей земле, а дышит ею, пропитан ею насквозь, как старые камни пропитываются солью и влагой.

— А вон, смотри, — Мигель указал куда-то влево, — угол Меркадерес и Обрапия. Там в одном доме, говорят, живёт старая сантера. Очень сильная. К ней со всего города ходят.

— Сантера? — Алесь оторвался от созерцания. — Это жрица сантерии?

— О, ты и это знаешь, — Мигель улыбнулся ещё шире. — Ну да. Но ты не думай, это не как у вас в церкви. Это другое. Они с ориша работают. Ну, духи такие.

— Я читал, — сухо сказал Алесь. — Синкретический культ. Смесь католичества и африканских верований.

— Sí, sí, смесь, — покивал Мигель. — Только для них это не «смесь», а жизнь. Вот смотри: святой Лазарь — это Бабалу-Айе. Святая Варвара — Чанго. Они их здесь все по-своему зовут. Думаешь, кубинец молится в церкви святому Петру? Молится, но в голове у него — Огун, бог войны и работы. Это у нас в крови.

Алесь хотел ответить что-то про теологическую несовместимость, но промолчал. Машина как раз проезжала мимо церкви — небольшой, но изящной, с потрескавшейся статуей Девы Марии над входом. У подножия статуи лежали живые цветы и что-то ещё — Алесь не успел разглядеть, кажется, сигары.

— Вот это, кстати, Iglesia del Santo Ángel Custodio, — Мигель сбавил скорость. — Церковь Ангела-Хранителя. Здесь Хосе Марти крестили. Нашего национального героя. Будешь фотографировать?

— Нет, — Алесь покачал головой. — Я здесь ради кафедрального собора. Это другое.

— Ну, как знаешь.

Они выехали на набережную Малекон. Справа открылось море — бескрайнее, свинцово-синее, с белыми барашками волн, разбивающихся о парапет. Вдоль набережной тянулась вереница старых домов, чьи фасады, обращённые к океану, были изъедены солью и ветром до кости. Алесь засмотрелся и не сразу заметил, что машина остановилась.

— Приехали, — объявил Мигель. — Отель «Националь». Жду тебя здесь через… сколько ты сказал?

— Час, — ответил Алесь, выбираясь из машины. — Ровно час.

— Значит, через полтора, — кивнул Мигель и, не слушая возражений, уехал.

Отель «Националь» был именно таким, каким его описывали путеводители: величественный, немного обветшалый, хранящий воспоминания о временах, когда по его коридорам гуляли Фрэнк Синатра и Эрнест Хемингуэй. Алесь зарегистрировался быстро — здесь система работала чётко, — поднялся в номер, распаковал чемодан, разложил вещи в строгом порядке: рубашки к рубашкам, бельё в отдельный ящик, средства гигиены в ванной на полочке. Принял душ, переоделся в свежую рубашку, проверил содержимое сумки: фотоаппарат, блокнот, ручка, бутылка воды, влажные салфетки, маршрут. Часы показывали ровно час дня.

Ровно через час, как и было условлено, он стоял у входа в отель. Мигеля не было. Прошло пять минут. Десять. На пятнадцатой минуте Алесь начал мерно расхаживать по тротуару, сжимая в руке телефон. На двадцатой он уже собирался звонить в турфирму, когда из-за угла, сигналя, вынырнул знакомый «Форд». Мигель сиял так, будто опоздать на двадцать минут было не нарушением, а любезностью.

— Извини, amigo, — он развёл руками, — встретил кузена. Сто лет не виделись. Ты готов? Поехали.

Алесь сел в машину, мысленно вычеркнув из воображаемого блокнота «Плюс один авиакомпании» и дописав «Минус один туроператору».

Кафедральный собор Святого Христофора, или попросту Собор Гаваны, возвышался над площадью Сан-Франциско, как барочный мираж. Две массивные колокольни, фасад из пористого кораллового известняка, витиеватая лепнина, в которой тропическое солнце высекало глубокие тени. Алесь вышел из машины и замер. Это было не просто здание. Это была музыка, застывшая в камне.

— Я подожду здесь, — Мигель припарковался в тени. — Ты не спеши. Вообще не спеши.

Алесь кивнул и направился ко входу.

Внутри было прохладно и сумрачно. Свет проходил сквозь витражи, окрашивая каменный пол в синие, рубиновые и золотые тона. Пахло ладаном и старой штукатуркой. Несколько человек сидели на скамьях, кто-то стоял на коленях перед алтарём. Всё как в любом католическом храме, но с каким-то едва уловимым отличием, которое Алесь не мог сформулировать. Он медленно пошёл вдоль бокового нефа, разглядывая фрески.

И тут он это заметил.

У бокового алтаря, посвящённого, согласно табличке, Деве Марии Милосердной, стояла немолодая женщина в белом платке. В одной руке она держала свечу, в другой — что-то круглое, похожее на кокос. Она что-то шептала, раскачиваясь вперёд-назад, а затем положила этот предмет прямо на алтарь, рядом с цветами. Алесь присмотрелся: это был не просто кокос. На скорлупе были начертаны какие-то символы — не кресты, не буквы, а странные геометрические знаки. Женщина перекрестилась — но не слева направо, как принято у католиков, а как-то иначе, сложнее, коснувшись сначала лба, потом груди, потом обоих плеч в обратном порядке. Закончив, она повернулась и встретилась взглядом с Алесем.

Глаза у неё были тёмные, почти чёрные, и в них горел такой внутренний огонь, что Алесь на мгновение забыл, где находится. Женщина улыбнулась — не тепло, а скорее понимающе, будто знала о нём что-то, чего он сам о себе не знал, — и быстро вышла из собора, оставив после себя лёгкий запах табака и ещё чего-то сладкого, цветочного.

Алесь подошёл к алтарю. Кокос всё ещё лежал там, источая слабый аромат. Он наклонился, чтобы рассмотреть знаки, и вдруг услышал за спиной голос:

— Не трогайте. Это подношение Обатале.

Алесь резко обернулся. Рядом стоял священник — пожилой, в потёртой сутане, с седыми волосами и усталым лицом. Но говорил он по-русски, чисто, почти без акцента.

— Вы… говорите по-русски? — Алесь удивился.

— Учился в вашей семинарии. Давно, — священник усмехнулся. — А вы, судя по виду, из Беларуси. Я вас сразу узнал. У вас особая манера одеваться — аккуратно, но неброско. И глаза северные.

— Я из Минска, — подтвердил Алесь. — Александр Ковальчук.

— Отец Лукас, — представился священник. — Настоятель этого собора. Вы интересуетесь архитектурой?

— Да. И не только архитектурой. Я изучаю католические храмы. Но сейчас меня больше заинтересовало… это. — Алесь указал на кокос.

Отец Лукас вздохнул, глядя на подношение с выражением сложным, в котором смешивались смирение и досада.

— Это сантерия, сын мой. Кубинская народная вера. И наш вечный вызов, — он перекрестился. — Видите ли, эти люди не видят противоречия. Они приходят в храм, молятся Деве Марии — и приносят дары ориша. Для них это одно и то же. Бог един, но пути к нему у каждого свои — так они думают.

— А что думает Церковь?

— Церковь… — отец Лукас помолчал. — Официальная позиция вам известна. Идолопоклонство, суеверие, грех. Но здесь, на Кубе, мы научились быть пастырями, а не прокурорами. Наша задача — не оттолкнуть этих людей, а постепенно, с любовью, привести к пониманию. Это трудно. Очень трудно.

Он достал из кармана маленький образок и протянул Алесю.

— Это святой Христофор. Покровитель путешественников. Возьмите. На Кубе он вам пригодится. Здесь много дорог, и не все они ведут туда, куда вы думаете.

Алесь взял образок. Картонный прямоугольник с выцветшей картинкой — святой с посохом, переходящий реку с Младенцем на плечах. Он хотел сказать что-то вежливое, но отец Лукас уже повернулся и пошёл в сторону ризницы, шаркая стоптанными сандалиями по каменному полу.

Алесь ещё раз посмотрел на кокос, на алтарь, на уходящую фигуру священника — и направился к выходу.

Мигель ждал его, развалившись на капоте машины и покуривая сигарету.

— Ну как? Красиво?

— Очень. Но странно.

— А, ты про сантерию, — Мигель кивнул, будто Алесь сказал что-то само собой разумеющееся. — Я же говорил. Это у нас везде. Привыкай.

Они сели в машину. Алесь рассеянно вертел в руках образок святого Христофора и думал о том, что слова священника про дороги, которые ведут не туда, куда думаешь, прозвучали не как благословение. Скорее как предупреждение.

Он убрал образок в нагрудный карман — туда же, где лежало серебряное кольцо матери.

Вечером, вернувшись в отель, Алесь принял душ и сел за стол с твёрдым намерением записать впечатления дня в блокнот. Но, открыв чистую страницу, он вдруг понял, что не может сосредоточиться. Перед глазами стояла та женщина с кокосом — её горящий взгляд, её странное крестное знамение. И запах. Сладкий, цветочный, с горьковатым оттенком табака. Он преследовал его весь вечер, хотя женщина ушла из собора много часов назад.

Алесь отложил ручку, закрыл блокнот и подошёл к окну. За стеклом, в сгущающихся сумерках, мерцали огни Гаваны. Где-то играла музыка — живая, ритмичная, с перестуком барабанов. Море дышало в темноте. И чудилось ему в этом дыхании что-то неразборчивое, зовущее — будто город, который он так тщательно изучил по книгам, на самом деле говорил с ним на языке, которого нет ни в одном путеводителе.

Он задёрнул шторы, проверил будильник и лёг в постель ровно в десять вечера. Завтра его ждал новый собор — в городе Сьенфуэгос. И, как он надеялся, никаких больше странных встреч.

Но запах табака и цветов не исчез. Он остался в номере, слабый, почти воображаемый. И, засыпая, Алесь мог бы поклясться, что слышит, как в углу комнаты, где стоял его чемодан «Рига», что-то тихо, ритмично постукивает — будто кастаньеты.

Или кокос, разбивающийся о каменный пол.


Конец первой главы.