В 1522 году в поместье Уингейт, расположенном в графстве Дарем, у Эдмунда Говарда и его супруги, благородной леди Иокасты Калпепер, родилась прелестная девочка. Новорожденную нарекли Екатериной — именем, которое в ту эпоху было одним из самых популярных в Англии.

Семейство Говардов славилось своей многочисленностью. Леди Иокаста, вступив в брак с Эдмундом Говардом, уже имела пятерых детей от первого супруга, а в новом союзе подарила мужу ещё шестерых наследников. Екатерина стала десятым ребёнком матери и предпоследним по счёту.

Помимо обилия отпрысков, сэр Эдмунд мог гордиться и древностью своего рода. Лорд Говард приходился третьим сыном Томасу Говарду, второму герцогу Норфолкскому, и родным братом леди Элизабет Говард, графине Уилтшир. Сама леди Элизабет была матерью пятнадцатилетней Анны Болейн — девушки, которой в скором времени суждено было стать королевой Англии.

Знатностью происхождения Говарды могли похвастаться по праву — но не богатством. Увы, громкое имя не подкреплялось солидным состоянием. Эдмунд, будучи младшим сыном, не получил наследства, к тому же отличался расточительностью и страстью к азартным играм. Земли в Кенте и Гэмпшире, доставшиеся ему от первой жены, лорд Говард бездумно промотал и проиграл в карты.

В 1528 году, когда Екатерине исполнилось шесть лет, её мать, леди Иокаста, скоропостижно скончалась. Эдмунд Говард, не имея возможности самостоятельно растить и воспитывать детей, раздал их на попечение состоятельным родственникам. Екатерина оказалась в доме мачехи отца — герцогини Агнессы Норфолк.

Пожилая вдова не проявляла особого рвения к обучению внучки. К двенадцати годам Екатерина едва овладела грамотой, однако преуспела в иной науке. Дом герцогини Норфолк слыл настоящим вертепом: пользуясь тем, что Агнесса из-за возраста плохо слышала и видела, её многочисленные фрейлины вели себя дерзко и беспутно. Девицы без стеснения уединялись с пажами в беседках и тёмных закоулках под лестницей, а герцогиня не замечала их, даже проходя мимо. Екатерина, с каждым годом хорошевшая, освоила эту нехитрую премудрость в совершенстве.

В 1536 году кузина Екатерины, Анна Болейн, королева-консорт с января 1533-го, была обвинена в супружеской неверности и казнена. Для четырнадцатилетней Екатерины весть о гибели родственницы стала тяжёлым ударом.

Однако уже через три года красавица появилась при дворе по воле своего дяди, сэра Томаса Говарда, третьего герцога Норфолка. Герцог, раздосадованный потерей влияния после казни королевы Анны, вознамерился пристроить вторую племянницу поближе к монарху. Он нашёл для Екатерины почётное место — должность фрейлины при новой королеве Англии, Анне Клевской.

Немецкая принцесса стала четвёртой женой Генриха VIII и самой нелюбимой. Монарх влюбился в неё заочно, увидев лишь парадный портрет кисти Ганса Гольбейна-младшего. При личной встрече король был жестоко разочарован: «Мне подсунули фламандскую кобылу!» — возмущался он. Но договорённость уже состоялась, и Генриху пришлось вести Анну под венец. Брак так и не был консуммирован, а спустя семь месяцев король добился развода.

Екатерина, несмотря на юность, быстро смекнула, что государь тяготится супругой. Позабыв о судьбе кузины Анны Болейн, леди Говард стала лелеять мечту о королевской короне. Завоевать расположение монарха обаятельной красавице не составило труда. Ещё до официального расторжения брака с Анной Клевской в июле 1540 года Генрих заинтересовался племянницей Томаса Норфолка. Герцог немедленно призвал Екатерину к себе и заявил: упускать такой шанс нельзя.

На момент знакомства с Екатериной Генриху VIII исполнилось сорок девять лет. Это был грузный, преждевременно состарившийся мужчина, мучимый множеством недугов, но не утративший вкуса к плотским утехам и страстного желания обзавестись сыном-наследником.

Встреча с семнадцатилетней красавицей после постылой Анны Клевской и вероломной Анны Болейн стала для короля глотком свежего воздуха. Генрих воспрял духом, избавился от мрачной меланхолии, вновь стал посещать балы, маскарады и турниры — и везде его сопровождала миниатюрная, чуть полноватая, но удивительно свежая и прелестная Екатерина.

28 июля 1540 года, в день казни Томаса Кромвеля, епископ Лондонский Боннер обвенчал Генриха и Екатерину в Оутлендском дворце. Король боготворил юную супругу. Екатерина так искренне радовалась дворцовой жизни, изысканным яствам и королевским дарам, что заражала Генриха жизненной энергией и доставляла ему огромное наслаждение. «Роза без шипов» — так величал государь свою жену, не подозревая, что шипы у Екатерины Говард были и очень даже острые.

Монарх вызывал у красавицы отвращение. Мало того что король был стар и тучен — на его ступнях из-за диабета развилась гангрена, источавшая невыносимое зловоние. "Гниющий король" - называли Генриха в Европе.

И первая брачная ночь с гниющим королем, и последующие часы, проведённые в опочивальне, были для Екатерины мучительны.

Екатерина, увы, не отличалась осмотрительностью, столь необходимой при королевском дворе. Она пригласила на свою половину прежних фрейлин и пажей из замка герцогини Агнессы, окружила себя многими Говардами, а также Генри Мэноксом, своим бывшим учителем музыки. Среди этих людей нашлись те, кто знал о жизни юной леди до замужества слишком много. Некоторые из них в любой момент могли использовать эти сведения против неё.

Однако Екатерина, упиваясь новой блестящей жизнью, ни о чём не тревожилась. Потеряв всякую бдительность, она вступила в тайную связь с Томасом Калпепером — своим дальним родственником, а заодно фаворитом и пажом короля. Вскоре при дворе объявился ещё один мужчина из прошлого Екатерины — дворянин Фрэнсис Дерем, за которого в пятнадцать лет она мечтала выйти замуж. Увидев его, королева тотчас предложила стать своим личным секретарём, и Дерем с радостью согласился.

Бедняжка Екатерина не осознавала, что высшая аристократия Англии, враждебная её дяде Томасу Говарду, следит за ней как волки за ягнёнком. Знать была недовольна новым возвышением Говардов и опасалась, что Екатерина родит Генриху здорового наследника. Увы, королева никак не могла забеременеть, но государь не терял надежды, веря в молодость и крепость супруги.

В 1541 году враги простодушной и весёлой Екатерины перешли в наступление. Шпионы, нанятые противниками Томаса Говарда, опоили Фрэнсиса Дерема и Томаса Калпепера так, что у тех развязались языки. 15 октября, сразу после пирушки, Калпепер, Дерем и учитель музыки Мэнокс были схвачены и под пытками во всём сознались.

Генрих был сокрушён известием о неверности жены. Прежде он пришёл бы в ярость, топал ногами, но теперь король горько зарыдал и назвал себя прОклятым. По его словам, Господь так и не даровал ему достойной супруги: одна — изменница, другая — больная, третья — прекрасна лишь на портрете, а в жизни вызывает отвращение. А Екатерина… нежная роза с отравленными шипами.

Погоревав, Генрих разозлился. Придворные никогда не видели монарха в такой бешеной ярости. Калпепер и Дерем были казнены, Мэнокс брошен в темницу.

11 февраля 1542 года настал черёд Екатерины. Красавицу схватили среди ночи и доставили в Тауэр. 13 февраля на площади перед крепостью воздвигли эшафот, собралась толпа зевак. Двадцатилетняя Екатерина была в полной прострации — палачу пришлось нести её к плахе на руках. Если Анне Болейн отрубили голову мечом, то Екатерине достался более грубый инструмент — топор. Прекрасную голову королевы показали толпе.

Екатерину Говард похоронили рядом с кузиной-королевой, также уличенной в неверности. Генрих на казнь не явился. Через год он женился в последний раз, но брак с Екатериной Парр счастья ему не принёс. К тому времени король настолько растолстел, что не мог ходить и передвигался в тележке, которую толкали двое слуг. В конце жизни его близким другом стала некогда отвергнутая Анна Клевская. Возможно, та самая женщина, которую Генрих незаслуженно обозвал «фламандской кобылой», и была той истинной «розой без шипов», которую он так долго и безуспешно искал…

Дорогие читатели! В издательстве АСТ вышла моя вторая книга. Называется она "Узницы любви: "От гарема до монастыря. Женщина в Средние века на Западе и на Востоке".

Должен предупредить: это жесткая книга, в которой встречается насилие, инцест и другие извращения. Я отказался от присущей многим авторам романтизации Средних веков и постарался показать их такими, какими они были на самом деле: миром, где насилие было нормой жизни. Миру насилия противостоят вечные ценности - дружба, благородство и, конечно же, Любовь. В конечном итоге, это книга о Любви.

Тем временем, моя книга о русских женщинах в истории получила дополнительный тираж, что очень радует!

Прошу Вас подписаться на мой телеграм, там много интересных рассказов об истории, мои размышления о жизни, искусстве, книгах https://t.me/istoriazhen

Всегда ваш.

Василий Грусть.

ПС: Буду благодарен за донат, работы у меня сейчас нет, а донат, чего греха таить, очень радует и мотивирует писать.

В солидном чикагском университете случилось ЧП. Были отчислены сразу пятеро студентов - за пользование шпаргалками на письменном экзамене. Двое за то, что их написали, трое - за то, что ими пользовались. Все пятеро - иммигранты из России. В приказе ректора это преступление квалифицировалось как «недопустимый обман, жульничество, несовместимое с моралью университета». Сами же бедолаги-студенты объясняли свое поведение «особым менталитетом русских».

Я узнала об этом потому, что вскоре после события выступала в этом университете с лекцией «Америка и Россия: разница двух культур. Менталитет и традиции». Лекция была только для преподавателей, они-то и рассказали мне о происшествии и попросили объяснить: в чем именно состоит особая ментальность русских, которая позволила им пойти на этот обман. Я тогда, честно говоря, растерялась:

- Обман, он и есть обман, в любой стране, - сказала я. - Не вижу тут никакой особой ментальности.

Но вот я листаю оглавление книги Йела Ричмонда и вижу название главы: Vranyo, the Russian Fib. В ней говорится, что русское слово «вранье» не имеет в словаре ни одного правильного эквивалента, оно непереводимо, ибо это нечто среднее между правдой и ложью, но ближе всего по значению к английскому fib, то есть «привирать, сочинять, выдумывать». Автор приводит множество примеров, когда он сталкивался с таким полуобманом в России. Гид, приукрашивающий историю и современность.

Руководители, скрывшие катастрофу вблизи арктического поселка Осинск: нефть вырвалась из скважины и стала заливать тундру, но мир узнал об этом от «Би-би-си». Чернобыль… Да что говорить, пожалуй, и согласишься, что «вранье - своего рода искусство, к которому так привыкли в России». Однако, добавляет Йел, «эта привычка чужда американцам, удивляет их и раздражает. Американцам свойственна правдивость. Некоторые мои соотечественники, кстати, ошибочно принимают ее за наивность или простодушие. Но это просто привычка говорить все как есть».

Я вхожу в приемную и спрашиваю секретаря, здесь ли начальник. Она показывает на дверь: открыта - значит, хозяин там. Первое время эти открытые двери меня сильно смущали. У меня, предположим, конфиденциальный разговор. Я, входя, прикрываю за собой дверь. Но хозяин кабинета вскакивает и идет ее открывать, объясняя на ходу про transparency. Это одно их тех ключевых слов, которые определяют образ мыслей и поведения американцев. Переводится оно как «прозрачность», а означает, что все должно быть открыто, гласно, без секретов.

Человек, утаивший в налоговой декларации часть доходов, не только нарушает законы государства. Он нарушает законы морали общества. И очень скоро начинает чувствовать отношение к себе этого общества, где ложь - большой грех. Рассылая в поисках работы резюме - информацию о своей деловой биографии, автор не заботится о том, чтобы на ней стояли штампы, подписи. Все написанное принимается на веру.

Еще важнее, чем резюме, - имя какого-то авторитетного человека, на которого вы можете сослаться. Часто этот человек сам предлагает вам: «Упомяните мое имя в вашем разговоре. Скажите, что это я дал телефон». И никаких рекомендательных писем, звонков. Просто - имя, произнесенное вслух, без всяких подтверждений. Однако при такой, казалось бы, бесконтрольности не дай вам бог что-то в этой информации о себе приврать. Это очень сильно осложнит вашу карьеру, испортит репутацию.

Хорошая репутация - самое дорогое, что есть у делового человека, без нее он не сможет делать успешный бизнес. Многие крупные сделки совершаются устно: обе стороны берут на себя обязательства, от которых невозможно отказаться, даже если официальный договор еще не подписан. Если же кто-то нарушит эту этическую норму взаимного доверия, слух об этом тут же разнесется по бизнес-сообществу и с нарушителем вряд ли кто захочет иметь дело.

Transparency касается также и личной жизни человека. Меня это иногда ставило в тупик. Помню, как 40-летний школьный учитель Макс, недавно женившийся на русской девушке, сказал за домашним столом, где сидели люди, почти ему не знакомые:

- Завтра еду на операцию, развязывать трубы. В предыдущем браке я их завязал, а теперь Таня хочет родить ребенка.

Русская жена дернула его за рукав и покраснела. Макс посмотрел на нее с удивлением:

- Что-то не так?

Так же свободно, не стесняясь, рассказывают о своих болезнях, о предстоящих операциях. Очаровательная девушка в незнакомой компании безо всякого смущения мимоходом замечает: «Когда я лечилась в Обществе анонимных алкоголиков…» Такая правдивость отсекает всякую возможность предполагать, что от тебя что-то скрывают. Она сильно облегчает отношения.

Однако, как мы знаем, у каждого достоинства есть продолжение в виде недостатка. У transparency такое продолжение - доносительство. Я могла бы привести множество примеров доносов. Доносят: ученик на ученика, водитель на другого водителя, сосед на соседа, студент на преподавателя…

На моей лекции девочка поднимает руку:

- Мне звонила Морин, просила сказать, что она сегодня не придет, у нее заболела мама, - она делает небольшую паузу. Потом продолжает. - Но я встретила ее маму на улице, она шла на работу.

Я смотрю на лица остальной группы - никакого осуждения.

Профессор Борис Покровский, русский иммигрант, считался лучшим преподавателем на кафедре славянских литератур. И очень строгим. Памятуя закалку Московского университета, где он работал до эмиграции, он выставлял отметки строго за знания, не делая исключений. Это, разумеется, нравилось не всем студентам. И вот на него поступил донос. Потом еще один. Потом третий. Кончилось тем, что с ним не перезаключили очередной контракт.

Однажды перед началом курса я предупредила всех студентов: поскольку курс авторский, то есть я сочинила его сама, то учебников никаких нет. Поэтому очень прошу занятия не пропускать: два пропуска еще прощаются, но если их больше, то семестровая отметка автоматически снижается на один балл. В течение семестра кто-то пропустил одно занятие, кто-то два. Джоан отсутствовала шесть раз. Я сказала, что вынуждена занизить ей оценку. Она кивнула - я решила, что в знак согласия.

Однако вечером того же дня мне позвонил заведующий кафедрой. Он сказал, что получил по электронной почте письмо: Джоан жалуется на мое пристрастное к ней отношение, на явную недоброжелательность, поскольку только ей одной я снизила оценку на один балл. Я все объяснила, и заведующий сказал, чтобы я выбросила это из головы: он сам напишет студентке ответ.

На следующий день в восемь утра меня разбудил звонок из деканата. Секретарша сообщила, что на имя декана пришло письмо, где слово в слово повторяется то, что было в первом. Я попросила соединить меня с деканом и теперь уже ему объяснила ситуацию. Он с минуту молчал, а потом сказал: «Видите ли, ваш курс факультативный, и если студенты вами недовольны, боюсь, нам не удастся его возобновить на будущий год». К счастью, вскоре пришла evaluation, то есть оценка студентами уровня своих преподавателей. Почти все выставили мне высокие баллы, и курс оставили.

Но самым диким случаем transparency был донос преподавателя - он донес студентам на другого преподавателя. На кафедре русского языка меня попросили прочитать короткий курс «Россия сегодня: социальный аспект». Свои лекции в Америке я читаю по-английски. Но тут мне предложили попробовать сделать это по-русски: курс четвертый, последний, студенты должны уже хорошо знать иностранный язык. Я прочла первую лекцию. По выражению лиц, а также по ответам на вопросы мне стало ясно, что они ничего не поняли.

Кроме троих, у которых русский был приличным. Тогда я попросила не стесняться, задавать вопросы, если что неясно. Ни одного вопроса. Я их поняла: неудобно же перед самым получением диплома обнаруживать, что ты плохо знаешь язык. Ладно. Я решила, не травмируя их самолюбие, читать первую половину часа по-русски, а вторую резюмировать по-английски. А в следующий раз, наоборот - сначала по-английски, потом по-русски.

Вдруг меня вызывает заведующий кафедрой, профессор Э., и говорит, что ему на меня пожаловались трое студентов - те, которые хорошо знают язык. Они недовольны, что на моих занятиях мало слышат русскую речь. Я объясняю ситуацию, вызванную таким несложным психологическим эффектом: студенты недостаточно хорошо усвоили русский, но стыдятся в этом признаваться.

Я, конечно, могу продолжать читать по-русски, но ведь так они ничего и не поймут. Как же они будут тогда сдавать экзамен?

На следующем занятии, едва я вошла в класс, почувствовала явственное отчуждение всей группы. Не один-два, а все 25 человек сидят с холодными лицами. Никаких улыбок, к которым я здесь привыкла. Никаких шуток. Не действует ни одна из тех домашних заготовок - анекдотов, смешных историй, которыми я обычно снимаю напряжение аудитории. Так продолжается месяц. Наконец один студент, очевидно, исполнившись сочувствия к моим страданиям, во дворе университета говорит мне шепотом:

- Напрасно вы сказали доктору В., что мы только делаем вид, что знаем русский, а на самом деле вовсе его не знаем…

Взбешенная, я вбегаю в кабинет В.:

- Эндрю, - едва сдерживаю себя. - Зачем вы передали студентам наш разговор? Зачем вы испортили мои с ними отношения? Разве вам было не ясно, что разговор этот строго между нами?

Он наклоняется ко мне поближе, доверительно заглядывает в глаза. И говорит как ребенку, может, и неглупому, но непросвещенному:

- Ада, дорогая, вы же в Америке, у нас здесь так принято - во всем полное transparency.

«Скажите «чи-и-из!»: Как живут современные американцы», Ада Леонтьевна Баскина, 2008г.