Вчера в заметке было упомянуто, что гарнизон Форта Бар 1 июня 1800 года капитулировал с «честью оружия». За разъяснениями пришлось обратиться к уважаемому полковнику.

Товарищ полковник (отставив кружку и выпрямившись) докладывает: господа, это выражение — из тех, что на бумаге звучат красиво, но на деле весьма строги. Капитуляция с «честью оружия» означает строго оговорённый набор привилегий для проигравшего, который сражался достойно.

Если коротко: «капитулировать с честью оружия» (или «с воинскими почестями») — это не безоговорочная сдача, а договор, по которому гарнизон покидает крепость не как толпа пленных, а как организованная воинская часть. Победитель признаёт, что противник сделал всё, что мог и что должен был, и не хочет его унижать.

Что обычно входило в «пакет привилегий»:

1. Право выйти с оружием и знамёнами.
Гарнизон выходил из крепости с развёрнутыми знамёнами, барабанным боем и примкнутыми штыками (или с обнажёнными саблями у офицеров). Это символизировало, что солдаты не «сложили оружие в грязь», а сохранили строй и достоинство.

2. Символические жесты готовности к бою.
В эпоху мушкетов существовал обычай: проходя мимо победителей, мушкетёры держали фитили зажжёнными с обоих концов, а пули во рту — показывая, что они всё ещё способны сражаться и заканчивают сопротивление по договору, а не по принуждению. Полковник считает это гениальной психологической деталью: «Мы уходим, но мы не сломлены».

3. Свободный выход (иногда — к своим).
В идеальном варианте гарнизон получал право беспрепятственно уйти и присоединиться к своим войскам. Именно так было с гарнизоном Форта Бар: капитан Бернкопф и его люди вышли из крепости с оружием и знамёнами, а не легли лицом в грязь перед Наполеоном.

4. Офицерские привилегии.
Офицеры сохраняли личное оружие (шпаги, кортики) и багаж. Солдаты сдавали казённое имущество, но не превращались в «безымянное стадо». Победители часто отдавали воинские почести проходящим мимо колоннам бывших противников в знак уважения к их стойкости.

5. Иногда сохраняли даже пушки.
В некоторых договорах гарнизону разрешали увести с собой несколько орудий и символический запас боеприпасов — как признание того, что они сражались как солдаты, а не как трусы. Условия сдачи часто включали пункты о неприкосновенности жителей города или крепости.

Военная история дала не так мало ярких примеров почётных капитуляций. Ниже основные, разделенные по историческим эпохам.

Эпоха «Галантного века» (XVII — XVIII века)

• Осада Бреды (1625) — один из самых знаменитых примеров в истории, увековеченный на картине Диего Веласкеса «Сдача Бреды». Голландский гарнизон под началом Юстина Нассауского одиннадцать месяцев оборонял город от испанцев. Испанский полководец Амброзио Спинола был так восхищён мужеством защитников, что позволил им выйти из города при полном вооружении, с развёрнутыми знамёнами и под барабанный бой, без взятия в плен.

• Осада Лилля (1708) — в ходе Войны за испанское наследство французский маршал Буффлер три месяца героически оборонял город от превосходящих сил союзников под командованием принца Евгения Савойского и герцога Мальборо.

• Осада Менорки (1756) — во время Семилетней войны британский гарнизон замка Сент-Филипп долго сдерживал натиск французских войск под началом герцога де Ришельё.

Когда у англичан иссякли силы, Ришельё предоставил им право почётного выхода. Французский маршал заявил, что «великодушный взгляд на столь храбрых защитников обязывает воздать им должное». Британцы вышли с развёрнутыми знамёнами и были переправлены в Гибралтар.

Война за независимость США и Гражданская война

• Капитуляция при Саратоге (1777) — британский генерал Джон Бургойн сдался американскому генералу Горацио Гейтсу. Бургойн настоял на том, чтобы соглашение называлось не «капитуляцией», а «конвенцией». Британские войска вышли с честью оружия, и им было обещано возвращение в Великобританию при условии, что они больше не будут участвовать в этой войне.

• Осада Йорктауна (1781) — историческая ирония: когда британский лорд Корнуоллис был окружён франко-американскими войсками, он запросил традиционную «честь оружия». Однако Джордж Вашингтон отказал ему в полных почестях (например, играть победный марш противника), сославшись на то, что ранее сами британцы жестоко обошлись с американским гарнизоном в Чарльстоне. Тем не менее, офицерам оставили личное оружие, а войскам — воинское достоинство.

• Капитуляция при Аппоматтоксе (1865) — финал Гражданской войны в США.

Грант проявил крайнее великодушие: конфедератам было разрешено разойтись по домам без взятия в плен, офицерам оставили их холодное оружие и личных лошадей, а солдатам-кавалеристам разрешили забрать лошадей для весенней пахоты. Когда южане проходили мимо войск Севера, те отдали им воинское приветствие.

Наполеоновские войны и XIX век

• Капитуляция Майнца (1793) — французский революционный гарнизон после длительной осады сдал город войскам коалиции (пруссакам и австрийцам). Французам позволили покинуть крепость с оружием, знамёнами и под барабанный бой при условии, что они обязуются в течение года не воевать против сил коалиции.

• Капитуляция крепости Замостие (1813) — в ходе Заграничных походов русской армии польско-французский гарнизон под командованием генерала Франтишека Хауке несколько месяцев удерживал крепость. В итоге была подписана почётная капитуляция с русским генералом Радтом. Офицеры сохранили шпаги, лошадей и имущество, а рядовые солдаты были отпущены по домам.

• Осада Бельфора (1871) — яркий эпизод Франко-прусской войны. Французский гарнизон под командованием полковника Денфер-Рошро героически удерживал крепость Бельфор более 100 дней, Бельфор продолжал сопротивляться даже после общего перемирия. Прусский канцлер Отто фон Бисмарк лично распорядился выпустить гарнизон со всеми воинскими почестями, при полной экипировке, с оружием и обозами, признавая их беспримерное мужество.

Российская история

В истории российской армии и флота также было немало примеров капитуляции «с честью оружия» — причем как в тех случаях, когда русские войска проявляли уважение к доблестному врагу, так и тогда, когда иностранные противники признавали беспримерный героизм русских солдат.

Когда российские войска предоставляли «честь оружия» противнику

• Осада Данцига (1734) — в ходе Войны за польское наследство русско-саксонские войска под командованием фельдмаршала Бурхарда Миниха осадили Данциг. Защищавший город французский экспедиционный корпус и польские войска оказали отчаянное сопротивление. Когда крепость пала, Миних предоставил французам право почётного выхода: они покинули Данциг при полном вооружении, с развёрнутыми знамёнами и под барабанный бой, после чего были на русских кораблях отправлены во Францию.

• Взятие крепости Корфу (1799) — знаменитый штурм средиземноморской крепости Корфу эскадрой адмирала Фёдора Ушакова.

Ушаков, ценивший воинскую доблесть, согласился на почётную капитуляцию: французы вышли из крепости с воинскими почестями, офицерам оставили шпаги, а весь гарнизон был обязан не воевать против России и её союзников в течение нескольких месяцев и был отпущен на родину.

• Осада Силистрии (1810) — во время Русско-турецкой войны русская армия под командованием Николая Каменского осадила турецкую крепость Силистрия. После упорной обороны турецкий гарнизон согласился сложить оружие. Каменский разрешил турецким солдатам и офицерам покинуть крепость с личным оружием и имуществом, а также гарантировал безопасность мусульманскому населению города.

Когда иностранные армии даровали «честь оружия» российским войскам

• Битва при Нарве (1700) — в самом начале Северной войны молодая и еще неопытная армия Петра I потерпела тяжелое поражение от шведского короля Карла XII.

Поражённый их стойкостью, Карл XII согласился на почётные условия капитуляции для этих частей: русские полки отступили за реку Нарву с оружием, распущенными знамёнами и под барабанный бой.

• Капитуляция у реки Прут (1711) — в ходе Прутского похода петровская армия оказалась в плотном окружении огромной турецкой армии. Положение было критическим, но русские солдаты отчаянно отбивали штурмы. Видя, что русские готовы драться до последнего, турецкий визирь пошёл на переговоры. Была подписана капитуляция на исключительно почётных условиях: русская армия отступила в Россию в полном боевом порядке, со всей артиллерией, оружием, знамёнами и обозами.

• Осада крепости Свеаборг (1808) — во время Русско-шведской войны шведский гарнизон «Северного Гибралтара» под командованием Карла Кронстедта сдался русским войскам. В условиях сдачи было оговорено, что шведские офицеры сохраняют своё личное оружие, а солдатам возвращается их имущество.

• Осада Порт-Артура (1905) — один из самых драматичных и известных примеров в Новейшей истории. Русские солдаты и матросы 11 месяцев героически обороняли крепость Порт-Артур от японцев. Когда комендант Стессель принял решение сдать крепость, японский генерал Марэсукэ Ноги, восхищённый мужеством защитников, настоял на предоставлении русским офицерам «чести оружия».

Японцы также взяли на себя заботу о раненых русских солдатах, а Ноги запретил своим войскам проводить триумфальный марш по городу из уважения к побеждённым.

Исключения в XX веке (Вторая мировая война)

Хотя в XX веке тотальная война практически уничтожила эту традицию (см. ниже), было и несколько исключений:

• Осада Лилля (1940) — во время Французской кампании окружённая французская группировка под командованием генерала Молини отчаянно оборонялась, сковав значительные силы Гитлера, что позволило британцам эвакуироваться из Дюнкерка. Когда боеприпасы кончились, немецкий генерал Альфред Вегер предоставил французам «честь оружия». Французские солдаты прошли маршем в парадном строю по центральной площади Лилля с оружием в руках, а немецкие войска отдавали им честь.

• Капитуляция на мысе Бон (1943) — в Тунисе остатки итальянской 1-й армии под командованием маршала Джованни Мессе отчаянно сопротивлялись союзникам. Английский генерал Бернард Монтгомери, оценив доблесть итальянцев, предложил им почётные условия. Мессе сдался с сохранением личного оружия офицеров и воинскими почестями для солдат.

Почему это важно для военачальника

Господа, «честь оружия» — это инструмент управления армией. Полководец, который позволяет гарнизону сдаться на почётных условиях, решает две очень важных задачи:

1. Поощряет стойкость. Солдаты знают: если они будут драться достойно, но положение станет безнадёжным — их не ждёт позор. Это снимает панику и продлевает оборону.

2. Показывает своим войскам пример. Победитель, который уважает храброго врага, воспитывает в своих солдатах чувство собственного достоинства. Это не сентиментальность, а дисциплина.

И наоборот: если победитель отказывает в «чести оружия» (как иногда поступали, если считали, что гарнизон сдался слишком быстро), он унижает противника и тем самым делает следующую осаду кровопролитнее, потому что защитники будут драться до последнего, зная, что пощады не будет.

Почему обычай исчез в XX веке?

Господа, здесь несколько причин, и они накладываются друг на друга.

1. «Война на уничтожение» вместо «войны кабинетов».
До Французской революции войны велись профессиональными армиями против профессиональных армий. Проигравший гарнизон сдавался — и это было профессиональное событие: солдаты делали свою работу, офицеры сохраняли честь, победитель получал крепость. После 1789 года войны стали народными. Враг перестал быть «коллегой по ремеслу» — он стал врагом нации. А с врагом нации церемониться незачем, и чести он никакой не заслуживает.

2. «Безоговорочная сдача» как политическая доктрина.
Вторая мировая война сломала обычай на уровне доктрины. Рузвельт и Черчилль на конференции в Касабланке (1943) провозгласили курс на безоговорочную капитуляцию Германии и Японии. Это означало: никаких «почестей», никаких переговоров, никаких условий.

После такого прецедента «честь оружия» стала выглядеть анахронизмом.

3. Идеологический враг не заслуживает почестей.
Войны XX века — это часто войны идеологий: коммунизм против фашизма, демократия против тоталитаризма. В такой войне противник — не «храбрый солдат, защищавший свою крепость», а «враг человечества». А врагу человечества не дают барабаны и знамёна. Ему дают лагерь для военнопленных или трибунал.

4. Логистика и масштаб.
В XVIII веке гарнизон крепости — это 500–2000 человек. Их можно было «отпустить на parole» (под честное слово) или обменять. В XX веке — это миллионы. После Сталинграда в плен попало 90 000 человек. После капитуляции Германии — миллионы. «Церемония с барабанами» для такого количества людей физически невозможна. Обычай умер под давлением масштаба.

5. Изменение права войны.
Женевские конвенции заменили обычай на закон. Раньше «честь оружия» была договором между джентльменами. Теперь есть правовой статус военнопленного, который защищает всех — независимо от того, сдался гарнизон «красиво» или нет. Обычай стал ненужным: то, что раньше давалось как привилегия храбрым, теперь гарантируется всем по закону.

Вердикт полковника

Господа, «честь оружия» умерла не потому, что солдаты стали хуже. Она умерла потому, что война перестала быть делом профессионалов и стала делом народов. Пока сражались армии — можно было отдать противнику барабаны и знамёна. Когда начали сражаться нации — барабаны стали неуместны.

И всё же, господа, есть в этом что-то грустное. «Честь оружия» была признанием человеческого достоинства в проигравшем. Сегодня это признание обеспечивается законом, а не жестом. Закон, конечно, надёжнее. Но жест — красивее.

Франция двадцать первого века - не особенно религиозная страна. Разумеется, в официальных календарях почтового ведомства обозначены дни всех святых, насчитывающихся сотнями. И у всего сущего - от деревень и овощей до фермеров и столяров - имеются свои святые покровители (хотя я тщетно пытался отыскать святого, отвечающего за писателей). И местные газеты рядом с прогнозом погоды на завтра и под заставкой, изображающей дудящего в трубу ангела, непременно сообщают о le saint de jour[19].

Кроме того, здесь во множестве существуют величественные соборы, аббатства и монастыри. И церкви всех возрастов и размеров. И плюс к ним еще и частные церкви и часовни, прячущиеся за высокими стенами древних замков и особняков. Словом, храмов во Франции хватает. Но большинство из них, как правило, пустуют. Только горстка французов - около десяти процентов, согласно последним исследованиям, - посещает церковь более или менее регулярно.

Беда в том, - сокрушался месье Фаригуль, бывший школьный учитель, а ныне пенсионер и любитель обличать пороки современного мира со своей кафедры у стойки деревенского бара, - беда в том, что во Франции религию вытеснила еда. Ну и вино, разумеется. - Он постучал ногтем по своему пустому бокалу, прозрачно намекая на то, что не станет возражать, если я захочу его угостить. - Мы теперь поклоняемся только своему желудку, а место священнослужителей заняли повара. Мы сидим и едим, вместо того чтобы падать на колени и молиться. Мне горько говорить такое о своих согражданах, но никакой патриотизм не заставит меня закрыть глаза на правду.

Он вытянулся во весь свой куцый рост, едва превышающий пять футов, и гневно уставился на меня, явно ожидая возражений. Когда-то давно мы с ним несколько разошлись во мнениях относительно игры английской сборной по регби - Фаригуль обвинял моих соотечественников в том, что в свалке они якобы кусали противников за уши, - и с тех пор он считал меня диссидентом и опасным смутьяном. Впрочем, такое определение касалось любого, кто не разделял мнений Фаригуля, ибо сам он, по его глубокому убеждению, никогда не ошибался.

Но в тот раз я был с ним совершенно согласен. Даже не обладая особой наблюдательностью, легко заметить, что рестораны во Франции гораздо более популярны, чем церкви. Так я ему и сказал.

- Eh alors?[20] - сразу же бросился в атаку Фаригуль. Он наклонил голову и стал ждать с терпеливым выражением лица, как у профессора, надеющегося вытянуть хоть какой-то ответ из очень тупого студента. - Чем вы это объясните? В чем тут причина?

- Ну-у, во-первых, еда гораздо лучше…

- Bof![21] - Он кинул на меня испепеляющий взгляд и даже поднял руки, точно защищаясь от такого святотатства. - Почему я вообще трачу время на всяких интеллектуальных пигмеев?

Насчет пигмеев, учитывая его рост, Фаригулю следовало бы высказываться поосторожнее, но я все-таки сумел удержаться от остроты.

- Кстати, - вместо этого сказал я, - как раз в это воскресенье я собираюсь в церковь.

- Вы? - Брови Фаригуля взлетели к самой макушке.

- Да, на утреннюю мессу. Надеюсь, мы с вами там встретимся.

И я поспешно сбежал, не дожидаясь, пока он начнет задавать ненужные вопросы.

Я и вправду собирался в церковь, но не стану притворяться, что двигало мною религиозное чувство. Пойти туда меня заставили причины скорее гастрономические. Узнай об этом Фаригуль, он, без сомнения, окончательно уверился бы в том, что я человек бессовестный, глубоко порочный и лишенный всякой надежды на спасение.

Посему я предпочел умолчать о том, что собираюсь посетить ежегодную messe des truffes[22] в Ришеранше, городке к северо-востоку от Оранжа. Во время торжественной службы, проходящей под покровительством святого Антуана, будет выражена искренняя благодарность Господу за ароматные, таинственные и ужасно дорогие черные трюфели. Более того, после службы благочестивость и набожность паствы будет щедро вознаграждена ланчем, включающим и блюда с трюфелями.

Меня предупредили, что, если я хочу занять сидячее место в церкви, прийти надо пораньше, и потому уже в семь утра я вышел из нашей теплой кухни в промозглую январскую морось. Было еще совершенно темно, и, похоже, нас ждал один из тех дней - всего пятидесяти двух в году, как утверждают местные мифы, - когда над Провансом не будет светить солнце.

Оно сделало несколько слабых попыток пробиться сквозь густую черную мглу, но даже самый заядлый оптимист не назвал бы это светом. Только когда в Буллене я свернул с шоссе на узкую дорогу, ведущую на восток, к Ришераншу, непроницаемый мрак сменился серыми сумерками. Я находился в краю виноделов, и по обе стороны дороги на многие мили тянулись черные полосы обрезанных, голых виноградников. Редкие, кривые деревья низко пригибались к земле. Ничто не шевелилось. Две унылые сороки, обычно самые бойкие из птиц, съежившись, сидели на обочине и походили на промокших стариков, дожидающихся автобуса.

Между взмахами дворников я успел разглядеть несколько обезлюдевших городков: Сюз-ля-Русс, где в замке четырнадцатого века работает Университет вина; Ля-Бом-де-Транзи, мокрый, пустой, с запертыми дверями и ставнями; и наконец - Ришеранш.

Уже название главной улицы недвусмысленно намекает на то, что занимает его жителей все зимние месяцы: каждую субботу с ноября по март вдоль авеню De La Rabasse, или авеню Трюфелей, разворачивается рынок, торгующий только этими деликатесами. Как-то пару лет назад мне случилось побывать здесь. Я медленно шел вдоль ряда продавцов, каждый из которых держал в руках небольшое состояние, сложенное в мешочек или полиэтиленовый пакет. Чувствуя себя новичком, впервые приобщившимся к священному культу, я пытался подражать более опытным покупателям.

Как и они, я наклонялся над пакетами и глубоко вдыхал исходящий из них густой, прелый аромат, потом громко восхищался букетом и красотой этих уродливых черных комочков и, подражая всем остальным, в ужасе моргал, услышав цену за кило. Ее сообщали шепотом, едва шевеля уголком рта и выразительно пожимая плечами: Еh beh oui[23], а чего вы ожидали? Такие красавцы, как эти, встречаются нечасто, и добывать их нелегко.

Тогда же я исследовал весь центр городка, начинающийся сразу за рынком. Ришеранш ведет свою историю с двенадцатого века, когда он был построен рыцарями-тамплиерами и служил им крепостью. Потому, согласно канонам военной архитектуры, центр городка имеет строгую прямоугольную форму и обнесен каменной стеной, в толще которой могли бы успешно разместиться несколько комнат, а четыре угла украшены башнями. Много веков крепость оставалась неприступной для врагов, но в наши дни совершенно сдалась под натиском крошечных «пежо» и «ситроенов», умудряющихся втиснуться в такие закоулки, где не прошла бы и хорошо упитанная лошадь.

Низкие своды арок ведут в темные узкие переулки, явственно пахнущие историей. Дома в них маленькие, ухоженные и находятся в интимной близости друг к другу. Один неугомонный сосед легко может лишить сна весь город. Самое большое открытое пространство здесь - это площадь перед церковью. В прошлый раз я поднялся по ступенькам и подергал тяжелую, обитую железом дверь. Она оказалась запертой. В то солнечное субботнее утро жители отправляли свой религиозный культ на рынке, низко склонившись над полиэтиленовыми мешками.

Но сегодня особое воскресенье, поэтому наверняка все будет иначе. Однако обитатели Ришеранша не спешили вылезать из постелей и приветствовать новый день. Я оказался первым клиентом в кафе. Только что включенная кофеварка шипела и захлебывалась паром, а мадам за стойкой смахивала салфеткой несуществующую пыль.

Маленькое французское кафе, раннее утро. Мебель, выбранная скорее за удобство, чем за красоту, пока чинно стоит по своим местам. Стулья аккуратно задвинуты под столы, посреди каждого стола - жестяная пепельница. Сегодняшние номера местной газеты «La Provence» лежат на полочке у входа, еще чистые и несмятые. Кафельный пол, тщательно вымытый накануне вечером водой с капелькой льняного масла так и сверкает.

К концу дня его покроет неопрятный слой рваных пакетиков из-под сахара и окурков (это обычное дело. По какой-то известной только французам причине пепельниц в барах всегда не хватает, а потому посетители швыряют докуренные сигареты на пол и тушат их каблуком). На полке за стойкой выставлены бутылки, содержащие практически все известные в мире виды алкогольной продукции плюс еще две-три местные диковинки. Как и положено, здесь имеется несколько видов pastis - любимого французами нектара, потребление которого, согласно статистике, растет год от года.

Запах французского кафе не похож ни на один другой запах в мире и не всем нравится - это смесь крепкого кофе и табака, к которой иногда примешивается пронзительная нотка хлорки. Лично я его очень люблю: он всегда напоминает мне о множестве счастливых часов, проведенных за самыми разными столиками. Все звуки - стук чашек о блюдца, скрип стульев, утренний кашель - эхом разносятся по еще пустому залу. Вскоре вслед за мной в кафе появляется второй клиент и шумно желает нам доброго утра. Проходя мимо моего столика, он дружелюбно протягивает мне руку, и его ладонь оказывается холодной и шершавой, как наждачная бумага. Стоя у бара, он отхлебывает кофе из маленькой чашечки, которую держит, изящно оттопырив мизинец. Расплачивается он мелочью, извлекаемой из потертого кожаного кошелечка размером не больше спичечного коробка. B какой еще стране крупные мужчины имеют привычку пользоваться такой изящной дамской вещицей?

Посетителей в кафе постепенно прибывает - все они мужчины, все местные, и все хорошо знакомы друг с другом. Громкими голосами, слышными, вероятно, на другом конце городка, они проклинают погоду. Впрочем, она все равно не в их власти. А помочь тут может разве что стаканчик красного вина, который опрокидывают с выразительным пожатием плеч. Остается только надеяться, что в церкви будет тепло. В кафе осторожно просачиваются несколько туристов. Все одновременно поворачивают головы в их сторону, а потом отворачиваются, точно зрители, наблюдающие за партией в теннис.

Выйдя из кафе, я обнаружил, что на улицах стало гораздо оживленнее и основную массу пешеходов составляют туристы. Группа телевизионщиков - несколько молодых людей с выбритыми по моде черепами и небритыми щеками - разгружала фургон с оборудованием и отгоняла машины с иностранными номерами, которые тыкались вокруг, пытаясь найти место для парковки. Мне навстречу все чаще попадались мужчины и женщины с холеными незагорелыми лицами, одетые в элегантные теплые пальто явно парижского покроя. Я решил, что пора продвигаться поближе к церкви, пока на скамьях еще есть свободные места.

Похоже, и все остальные подумали о том же. Двери храма еще не открылись, но маленькая площадь перед ним была забита трюфелепоклонниками. Среди них выделялась группа людей, словно явившихся сюда из другого века, - это были члены трюфельного братства, Confrérie du Diamant Noir[24], в парадных одеяниях: широкие черные плащи до середины икры, медали на черно-желтых полосатых лентах и черные широкополые шляпы. Я с любопытством наблюдал за тем, как пара из них, отойдя в сторонку и сблизив головы так, что поля шляп касались друг друга, сравнивали два трюфеля, добытые откуда-то из глубины плащей: они тщательно прикрывали их руками от посторонних глаз и вообще были похожи на двух шпионов, обменивающихся государственными тайнами.

Мне тоже велели принести с собой трюфель, и я все время проверял, не исчез ли из кармана драгоценный, обернутый фольгой комочек. Вдруг послышался громкий скрежет металла о металл, и тут же начал гулко звонить колокол, перепугав и, вероятно, временно оглушив стайку голубей, метнувшуюся с колокольни. Я почувствовал, как толпа, похожая на огромное животное, напирает и подталкивает меня к ступеням. А потом двери отворились, и меня пропихнули внутрь. Прихожане бросились занимать ближайшие к алтарю места, стараясь при этом держаться по возможности чинно. Во Франции так и не привилась наша англосаксонская привычка выстраиваться в очередь.

В церкви было тепло и светло, она содержалась в превосходном состоянии: светлые каменные арки были чистыми и гладкими, все деревянные поверхности - отполированными до блеска, а алтарь утопал в живых цветах. Хористы уже шуршали листочками с нотами и деликатно откашливались. Слабый сквознячок донес до моих ноздрей запах, который невозможно ни с чем спутать - в тот день в храме пахло не ладаном, не пылью и даже не святостью, а тем, ради чего мы все здесь собрались. На украшенной кружевами кафедре бок о бок лежали шесть самых больших трюфелей, какие мне доводилось видеть. Они напоминали черные, изуродованные артритом кулаки, и каждый весил не менее четверти фунта. От подобного зрелища дрогнуло бы сердце любого гурмана.

В церкви не наблюдалось ничего похожего на тишину, обычно воцаряющуюся перед началом службы. Даже не пытаясь понизить голос, паства оживленно окликала друзей, обсуждала цветы на алтаре, восхитительные размеры выставленных трюфелей и число собравшихся, которые оккупировали даже ступени, ведущие в храм, и часть площади. Помимо гула голосов я постоянно слышал щелчки затворов фотокамер, шипение вспышек и перебранку представителей прессы, соревнующихся за лучший ракурс.

Только с прибытием священника, отца Пьера Глейза, установилась относительная тишина. Отец Пьер выглядел именно так, как должен выглядеть истинный священнослужитель - у него было лицо взрослого херувима, окруженное ореолом седых волос, с застывшим выражением безмятежного спокойствия и доброжелательства на нем. Он приветствовал паству сердечнейшей улыбкой, и служба началась.

Слова молитвы и звуки музыки, заполнившие церковь, нисколько не менялись последнюю тысячу лет, и, казалось, наш современный мир вдруг отодвинулся куда-то очень далеко. Правда, эта иллюзия длилась недолго - стоило открыть глаза, и уже не оставалось сомнений в том, что на дворе двадцать первый век, хотя телевизионщики изо всех сил старались оставаться незаметными. Да и у мальчика, прислуживающего в алтаре, чисто отмытого, золотокудрого и совершенно ангелоподобного, из-под традиционного белого одеяния предательски выглядывали тупые носы лучших «воскресных» кроссовок.

Потом пришла очередь проповеди. Отец Глейз читал ее на lengo nostro, что означает «наш язык», то есть на провансальском, а потому я почти ничего не понял. Говорят, что в этом языке много латинских и греческих корней, но на слух он звучит скорее как сильно преувеличенный французский и полон чудесными, перекатывающимися на языке словами вроде escoundoun, moulounado и cauto-cauto.

Из всей проповеди, кроме «аминь», я узнал только одно слово, и неудивительно, что это было слово rabasse, то есть «трюфели». Тем временем их присутствие чувствовалось в воздухе все явственнее: по рядам пустили корзины для сбора пожертвований. Мой сосед, получив корзину, подержал ее в руках, словно драгоценный кубок, наклонив голову, глубоко вдохнул исходящий из нее аромат, а потом развернул алюминиевую фольгу и опустил туда свой вклад.

Для поощрения дарителей хор в это время исполнял песнопение в честь святого Антуана. Вряд ли после его прослушивания у святого могли остаться какие-то сомнения в том, что от него требуется:

Bon Saint Antoine, donne-nous
Des truffes en abondance
Que leur оdeur et leur bon gout
Fassentaimer la Provence,

что в переводе означает: «Дай нам трюфелей, святой Антуан, да побольше».

Просьба эта продиктована не одной только жадностью, как могло бы показаться с первого взгляда. Ведь если святой Антуан к ней прислушается и дарует трюфельное изобилие, от этого не в последнюю очередь выиграет и церковь, ибо, согласно традиции, все собранные во время службы пожертвования будут проданы с аукциона, а вырученные средства пойдут на благотворительность и на содержание храма Божьего.

Пожертвования унесли в глубь церкви, чтобы подсчитать. Вид корзин, заполненных экзотическим салатом из трюфелей и крупных купюр, лично мне показался многообещающим. Теперь, когда Мамона послужил Богу, прихожане поднялись со своих мест и двинулись к выходу. Хор проводил нас «Аллилуйей» Генделя. Снаружи выяснилось, что дождь прекратился, - «Промысел Божий», - объяснил один благочестивый сборщик трюфелей, взглянув на небо, - и потому аукцион состоялся, как и планировалось, на открытом воздухе, прямо перед зданием Hôtel de Ville[25].

В центре небольшой площади стоял стол, и, когда площадь заполнилась людьми, аукционист забрался на него. Вел аукцион один из confrères[26], джентльмен, который запросто мог бы получить grandprix за свои необыкновенные усы - роскошные, лихо закрученные прямо к небу и столь же неохватные, как и поля его черной шляпы. Можно сказать, виртуозные усы.

По толпе пробежал слух о том, что сегодняшний сбор оказался не слишком богатым. Покупателям придется поглубже залезть в карманы: год был неурожайным, и это отразилось на содержимом корзин. Всего набралось три жалких килограмма трюфелей. Для сравнения, в прошлом году было пожертвовано семь килограммов. Значит, цены будут высокими. Правда, месье Эскофьер, восьмидесятилетний confrère, уверял, что это стоящее вложение. La truffe, - заявил он, - ça rend les femmes plus gentilles et les hommes plus gallant[27]. Ради этого стоило потратиться.

Аукционист в последний раз провел по усам тыльной стороной ладони и приступил к делу. С апломбом, достойным ветерана «Сотбис», он для начала подготовил аудиторию к неизбежным расходам.

- Лето выдалось засушливым, и в результате трюфелей выросло мало. Очень мало. А, как вы все понимаете, редкости стоят дорого. Но… - он развел руки в стороны, развернув ладонями к небу, и пожал плечами, - …вы всегда можете сэкономить на вине.

Потом он высоко поднял и продемонстрировал собравшимся первый трюфель, и из передних рядов кто-то предложил:

- Девятьсот франков!

Аукционист уставился на кричавшего с выражением скорбного недоумения на лице:

- Правильно ли я расслышал? Жалкие девятьсот франков? За этого монстра, который весит двести двадцать граммов - и это, заметьте, без крошки земли, хоть сейчас клади в омлет?

Со своего возвышения он оглядел поднятые к нему лица и с надеждой приложил руку к уху. Кто-то выкрикнул тысячу франков. Недостаточно. Аукционист прибегнул к секретному оружию, за право использовать которое дорого заплатили бы парни из «Сотбис», - к Божьей помощи.

- Вы хотите спастись или нет, вы, шайка грешников?! - загремел он. - Ну давайте же! Раскошеливайтесь!

Воодушевленные мыслью о спасении, покупатели подняли цену до полутора тысяч франков, и только тогда молоток опустился.

До тех пор, пока не был продан последний гриб, аукционист еще не раз прибегал к небесной помощи, а кроме того, снабдил свою аудиторию массой кулинарных советов. Выручка была тут же подсчитана, и общая сумма пожертвований составила двадцать четыре тысячи семьсот франков. Эту цифру встретили аплодисментами. Но аукционист, охваченный азартом, не собирался останавливаться. Его взгляд упал на одну из опустевших корзин.

- Она стоит целое состояние! - провозгласил он, потрясая корзиной в воздухе. - На ней благословение Божье.

Корзина ушла за тысячу франков, и рубеж в двадцать пять тысяч был преодолен. Так или иначе, но все мы заслужили праздничный ланч.

Ничто не возбуждает аппетит так, как сочетание свежего воздуха и добрых дел. К тому же главным блюдом в меню был объявлен omelette аuх truffes[28], а во Франции найдется немного соблазнов сильнее, чем этот. Никогда раньше я не видел, чтобы толпа рассеивалась так быстро и так целеустремленно. Когда, записав несколько строчек в блокноте, я поднял глаза, на площади, кроме меня, не осталось ни единого человека.

B зале царил веселый хаос все, заказавшие место, бродили вокруг столов, разыскивая табличку со своим именем. Я обнаружил ее и уселся, предварительно пожав руки соседям, до которых смог дотянуться. Все они оказались местными, очень голодными и пребывающими в отличном расположении духа.

Я уже давно обнаружил, что в подобных ситуациях чрезвычайно полезно быть иностранцем. Все наперебой угощают вас, подливают вина, а кроме того, засыпают советами, просите вы о том или нет. Местные жители уверены, что без их помощи вам не разобраться во многих тонкостях, доступных только французам.

Вот взять, к примеру, трюфель, или Tuber melanosporum, также известный под названием «божественный клубень». Откуда мне, человеку, рожденному в стране, которую этот деликатес обходит стороной, знать, что трюфели невозможно развести искусственно. Эти свободолюбивые грибы растут только там, где хотят. Потому-то урожай и цены каждый год бывают разными. Мой добровольный наставник, сидящий через стол, важно покивал, как будто лично отвечал за такой порядок вещей.

Я поинтересовался, что он думает о генетически модифицированных продуктах - последней новости того времени. Сосед отшатнулся от меня так, словно я оскорбил его бабушку или - еще непростительнее! - местную футбольную команду. Это преступное вмешательство в природу, сказал он, и ничего хорошего из оного не выйдет. Просто заговор с целью помешать естественному процессу репродукции и заставить фермеров каждый год покупать новые семена. А чего еще ждать от этих бандитов в белых халатах, ни разу не замаравших руки землей? Наверное, он продолжал бы в том же духе до конца ланча, если бы не поперхнулся вином.

Окончательно замолчать его заставило появление омлета - горячего и благоухающего, щедро сдобренного черными ломтиками трюфелей. Он был ярчайшего желтого цвета - такой дают только яйца, снесенные курицей, которая ведет привольную жизнь на зеленой травке, - и идеальной консистенции, почти жидкой, но все-таки не жидкой. Во французском языке для нее имеется специальный термин baveuse, которому в английском лишь примерно соответствует слово «сочащийся». Для меня эта недожаренность всегда оставалась недостижимой.

Как ни колдовал я над плитой, у меня все равно получалась просто яичница-болтунья с претензиями, которая к тому же неизбежно разваливалась при перекладывании на тарелку. Ни разу мне не удалось изготовить пышный и сочный золотистый конвертик, легко соскальзывающий со сковородки. Я спросил у своих соседей, нет ли тут какого-нибудь секрета. Как жарится правильный омлет?

Как и следовало ожидать, последовавшая за этим дискуссия продолжалась до конца ланча. Во Франции невозможно получить простой и однозначный ответ ни на один вопрос, касающийся кулинарии. Даже о том, как варить яйца, существует дюжина самых разных мнений. Нет ничего милее французскому сердцу, чем споры о еде во время еды. Не в последнюю очередь эта любовь к застольным спорам объясняется тем, что сервировка дает прекрасную возможность для интенсификации жестикуляции.

Размахивание ножом выглядит гораздо убедительнее, чем устрашение указательным пальцем; стук, издаваемый резко опущенным на стол бокалом (желательно пустым), напоминает восклицательный знак; а меняя местами солонку, перечницу, горчичницу, блюдечко с оливками и корочки хлеба, возможно объяснить даже самую сложную теорию простаку, сидящему напротив. Сегодня роль простака досталась, разумеется, мне.

Мой ближайший сосед схватил тарелку из-под пирожков, пристроил к ней вилку, изображавшую ручку, и энергично потряс этим сооружением у меня перед носом.

- Когда готовишь омлет, - провозгласил он, - то l'essentiel[29] - это правильная сковородка. Она должна быть только чугунной!

- Нет, нет и нет! - вмешалась сидящая рядом с ним женщина. - Только медная луженая! Она во всех отношениях лучше чугунной. Медное дно - отличный проводник тепла. А потому, cher monsieur… - она сделала паузу, для того чтобы прицелиться указательным пальцем в грудь своего оппонента, - …омлет на ней прожаривается гораздо ровнее. Voilà.

Женщина обвела торжествующим взглядом всех сидящих за столом, явно полагая, что нанесла сокрушительное поражение любителю чугунных сковородок.

А я уже начал понимать, в чем состояла моя ошибка. Я всегда жарил омлет на сковородке из алюминиевого сплава с новомодным антипригарным покрытием.

Я приобрел ее в Америке, поддавшись на уговоры торгового агента. «Эта красавица изготовлена по космическим технологиям, - уверял он. - Если к ней что-нибудь пристанет, приходите ко мне, и я верну вам деньги. Все до единого цента». Он не соврал, и к сковородке и правда ничего не прилипало. Но и омлет на ней получался не ахти. Я все-таки решил уточнить свои выводы у экспертов.

А у меня сковородка сделана из алюминия, - признался я. - Что вы об этом думаете?

Месье Чугун и мадам Луженая Медь, забыв о своих разногласиях, сомкнули ряды: они трясли головами, цокали языками и жалостливо улыбались. Алюминий? Non. Jamais.[30]

Ланч тем временем набирал обороты, а вместе с ним продолжался и урок приготовления правильного омлета. Новую сковородку надо смазать маслом и пару раз прокалить, чтобы «запечатать» поверхность. Перед тем как выливать яйца, ее необходимо нагреть так, чтобы отскакивала капелька воды. После использования сковородку ни в коем случае не следует мыть, а только тщательно протереть бумажным полотенцем. По этим базовым пунктам все оппоненты легко пришли к согласию.

Однако, когда дело дошло до рецептуры, мнения опять резко разошлись, что сопровождалось размахиванием приборами, стуком опущенных на стол бокалов и возмущенным трясением головами. Кто-то настаивал на том, что в процессе взбивания к яйцам необходимо добавить капельку мадеры. Pas de tout![31], возражал убежденный пурист, энергично размахивая вилкой. Мадера - это совершенно лишнее, только соль, перец и кусочек сливочного масла размером с грецкий орех.

Я запомните - масло перед соединением с яйцами следует размягчить! A другой кусочек масла должен в это время нагреваться в сковородке до приобретения легкого коричневого цвета. Mais аttention![32] Масло не должно чересчур темнеть или дымить. Потому что в таком случае омлет будет пахнуть горелым маслом. А взбивать яйца можно только деревянной ложкой. Ерунда! Взбивать надо вилкой. Excusez-moi, madame![33] Я уже двадцать пять лет взбиваю омлет деревянной ложкой. Ah bon? А я уже тридцать - вилкой! Тут я решил было, что матч закончился безусловной победой мадам, но, как выяснилось, ошибся.

Спор о правилах приготовления омлета не стихал на протяжении поедания daube, сыра и десерта. В итоге я окончательно запутался, несмотря на то, что меня заботливо снабдили совершенно неразборчивой инструкцией из нескольких пунктов, накарябанной на обрывке бумажной салфетки. Выйдя из душного, дымного зала на свежий воздух, я обнаружил, что в голове осталось только одно: сковородки, изготовленные с применением космических технологий, для омлета совершенно непригодны.

По дороге домой я перебирал все свои воспоминания, связанные с религией: ежедневные посещения часовни в школе (по воскресеньям - дважды, с непременной грозной проповедью, в которой нас пугали грехами, никогда точно не называемыми, а потому весьма интригующими), а вслед за этим - только случайные свадьбы, крестины и похороны. Большинство из этих событий, печальных или радостных, были трогательными и запоминающимися, но никогда прежде я не присутствовал на службе, где прихожане толпились даже в проходах и получали столь явное удовольствие от происходящего. Невольно в голову пришла мысль, что, если бы после каждой службы паству угощали отличным ланчем, то процент регулярно посещающих церковь французов значительно увеличился бы.

Через несколько дней после визита в Ришеранш я снова встретился с месье Фаригулем. Тот явно сгорал от любопытства и твердо решил выяснить, в какой именно церкви я побывал и что явилось причиной моего «чудесного обращения», как он выразился.

- Hy, выбор был не случайным, - объяснил я. - Просто в тот конкретный день мне надо было оказаться именно в этой церкви.

- А-га! Стало быть, вы услышали зов сверху? Поразительно!

- Вот именно, зов.

Фаригуль все еще смотрел на меня с некоторым недоверием, но, похоже, уже начинал сознавать, что раньше судил обо мне не совсем верно.

- Поразительно! - еще раз повторил он.

Если бы у меня хватило ума тут же закончить разговор, мне, возможно, удалось бы приобрести в глазах месье Фаригуля даже некоторый ореол святости. Но я не умею хранить тайны, а он был настойчив и в конце концов вырвал у меня признание. Правда, удовольствие, полученное им при этом, вполне компенсировало урон, нанесенный моей репутации. Месье Фаригуль торжествовал. Он буквально расцвел у меня на глазах и даже раздулся, как это делают политики перед телевизионной камерой. Выходит, он с самого начала был прав! Бывший учитель покивал с удовлетворенным видом человека, самые худшие предчувствия которого оправдались, и произнес заключительную ремарку:

- Ну конечно же, я так и знал - все дело в еде!

«Франция. Путешествие с вилкой и штопором», Питер Мейл, перевод Ирина Павловна Пандер, 2009г.

Опять сладостные мечты о старом добром времени, где все давали друг другу в ебало и потому были изысканно вежливы и приятны в общении. Говорят, что даже прогуливаясь по бандитским районам Казани, путник слышал вокруг себя исключительно "позвольте, сэр" или "вас не обеспокоит?".

Я по этому поводу вспомнил чудесные строки из одной песни в "Трёх мушкетерах" с Боярским. Поёт её там Арамис в прекрасном исполнении Старыгина (песня так и называется "Песня Арамиса") сразу после поединка с гвардейцами кардинала.

И есть там такие строки:

Века уходят неотложно,

Дуэль исчезнет до конца.

И это к лучшему, возможно,

Но, боже мой, как будет сложно,

Ах, боже мой, как будет сложно

Призвать к ответу наглеца.

Призвать к ответу наглеца.

В фильме это звучало очень романтично и какой мальчишка, слушая эту песню, не кивнёт - конечо, жаль, что дуэль ичезла, мы бы этих подлецов сразу бы к ответу призвали, особенно Димку из паралллельного.

Как это выглядит в реальности хорошо описал Рафаэль Сабатини в романе "Скарамуш".

Если ты виртуозно владеешь шпагой, а твой собеседник знает о ней только то, за какой конец держаться, то ничего тебе не мешает оскорбить собеседника, спровоцировать его на оскорбление действием, вызвать на дуэль и там аккуратно заколоть - полностью оставаясь в рамках нормативной морали и ободрения обществом.

По сути - просто узаконенное убийство.

Насколько я понимаю, в обществе "битых ебал" всё было ровно так же.

Если ты двухметровый амбал с пудовыми кулаками, то ты можешь хамить и оскорблять окружающих 25 часов в сутки, не отрываясь даже на сон.

А если ты хилый дрыщ весом в 50 килограмм, то язык тебе стоит засунуть в жопу сразу при рождении. Или освоить искусство обращения в предметом, который в известной среде носил поэтическое название "перо".

Может всё-таки лучше как сейчас, нет? В конце концов брань на вороту не виснет.