Её звали Нина Петровна, и она вошла в Зону через дыру в периметре у Черевача, потому что там ограждение всегда было плохое и местные ходили за грибами ещё в девяностые.

Ей было восемьдесят четыре года.

При себе она имела: авоську, в авоське — два бутерброда с колбасой, завёрнутых в газету, термос с чаем, пузырёк корвалола и фотографию кота. Ещё была палка — не для обороны, а чтобы опираться. И плащ-дождевик, синий, из тех, что продавали на рынках лет тридцать назад.

Ни карты. Ни детектора. Ни оружия.

Кота звали Мурчик. На фотографии он был рыжий, толстый и недовольный.

---

Первым её увидел новичок на Кордоне — парень по кличке Штопор, третий день в Зоне, ещё не понимающий, чему тут положено удивляться.

Он увидел бабушку, идущую по тропе от периметра, и решил, что у него галлюцинации от усталости.

— Бабушка! — крикнул он. — Бабушка, вы куда?

Нина Петровна остановилась, посмотрела на него, поправила платок.

— Кота ищу, — сказала она. — Мурчика. Пропал.

— Тут? Тут кота?

— Тут, сынок. — Она достала фотографию, показала. — Рыженький. Восемь лет со мной. Полтора года назад ушёл и не вернулся.

Штопор смотрел на фотографию и не знал, что говорить.

— Бабушка, вам сюда нельзя. Тут опасно.

— Мне восемьдесят четыре года, — сказала Нина Петровна спокойно. — Мне уже мало где опасно.

И пошла дальше.

---

Штопор побежал к Сидоровичу. Сидорович вышел из бункера — редчайший случай, — посмотрел вслед удаляющейся синей фигуре и сказал одну фразу:

— Передай по эфиру. Всем. Пусть не трогают и пусть смотрят.

— Что смотрят?

— Как далеко дойдёт.

---

Сообщение разошлось по Зоне за час.

«Бабушка идёт от Кордона на север. Одна. Не трогать. Помогать по возможности».

Никто не спрашивал, зачем. В Зоне есть вещи, которые не обсуждаются, и старуха, идущая по аномальному полю с авоськой, была именно такой вещью.

---

Я узнал о ней на второй день, когда она уже прошла Свалку.

Прошла — вот что было главным.

Свалка — это не самое опасное место в Зоне, но там достаточно аномалий, чтобы неподготовленный человек не дошёл до середины. Там «жарки» в проходах между контейнерами, «электры» в старой подстанции, «карусели» на открытых участках.

Нина Петровна прошла Свалку насквозь. За полдня. Не обходя.

Я говорил потом с двумя сталкерами, которые шли за ней на расстоянии — вели, не показываясь, готовые вмешаться.

Оба рассказали одно и то же.

Она шла по прямой. Аномалии перед ней — гасли.

Не расступались, как перед тем, что гнало меня сорок километров. Именно гасли: «жарка» переставала гудеть, воздух над ней успокаивался, бабушка проходила, и через минуту после её прохода аномалия загоралась снова.

— Она их не замечала, — сказал один из сталкеров. — Совсем. Шла и разговаривала сама с собой. Про кота.

---

Я догнал её на третий день, у моста через Припять.

Она сидела на бетонном блоке и обедала: развернула газету, ела бутерброд, запивала чаем из крышки термоса.

Я подошёл, сел на соседний блок.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, сынок. — Она посмотрела на меня внимательно. — Ты не бандит?

— Нет.

— Ну и хорошо. — Она протянула мне половину бутерброда. — Ешь. У меня много.

У неё было не много. У неё было полтора бутерброда на весь остаток пути.

Я взял. Отказаться было нельзя — я это понял сразу, тем чувством, которое у меня вместо многого.

---

— Расскажите про кота, — сказал я.

Она обрадовалась. Достала фотографию — потрёпанную, с обломанным уголком.

— Мурчик. Я его подобрала котёнком, у мусорки, зимой. Он был весь мокрый и пищал. — Она смотрела на фотографию с той спокойной, привычной нежностью, с какой смотрят на своих. — Восемь лет прожили. Я с ним разговаривала. Он всё понимал.

— Как он пропал?

— Ушёл. Форточку я оставила, лето было. Ушёл гулять и не вернулся.

— Полтора года назад.

— Да.

Я помолчал.

— Нина Петровна. Полтора года — это очень долго.

— Знаю, — сказала она. — Мне все говорят.

— Кошки редко возвращаются через такой срок.

— Знаю.

— Тогда почему вы идёте?

Она сложила фотографию, убрала в карман плаща. Закрутила термос.

— Потому что он мне снится, — сказала она.

---

— Каждую ночь, — сказала Нина Петровна. — Полтора года каждую ночь.

— И что во сне?

— Он сидит. Не бежит ко мне, не мяучит. Просто сидит и смотрит. — Она поправила платок. — И мне во сне так тяжело от этого, сынок. Так тяжело, что я просыпаюсь и плачу.

— Почему тяжело?

— Потому что он ждёт, — сказала она просто. — Он сидит и ждёт, а я не иду. Восемь лет он меня ждал каждый вечер у двери. А теперь я не иду.

Я не нашёл, что ответить.

— Я в милицию ходила, — сказала она. — Они смеялись. Объявления вешала. Соседей спрашивала. Потом одна женщина сказала: тут места такие, где желания исполняются. Тридцать километров всего. Я подумала — а что мне терять?

— Вам восемьдесят четыре года.

— Вот именно, — сказала Нина Петровна. — Восемьдесят четыре. Или я дойду, или помру по дороге. И то и другое лучше, чем ещё год смотреть, как он сидит и ждёт.

---

Я шёл с ней два дня.

Не вёл — она сама выбирала направление, и направление всегда было верным. Я просто шёл рядом.

За эти два дня я перестал понимать, что происходит.

Аномалии гасли. Мутанты не подходили — я чувствовал их поблизости, стаи псевдособак, слепые псы, один раз химера, — они держались в отдалении и уходили. Радиационные пятна... я проверял детектором: над ней фон был чистый. Ровно над ней и на метр вокруг. Шаг в сторону — обычные показания.

Она этого не замечала.

Она разговаривала. Про кота, про соседей, про то, как раньше в магазинах была нормальная колбаса. Про мужа, умершего в девяносто восьмом. Про сына, живущего в Польше и звонящего два раза в год.

Про то, что Мурчик любил спать на батарее и терпеть не мог, когда включали пылесос.

---

На Янтаре нас встретил патруль долговцев.

Старший подошёл, посмотрел на неё, потом на меня.

— Это она?

— Она.

Он снял с плеча рюкзак, достал сухой паёк, консервы, воду. Положил перед ней.

— Возьмите, мать.

— Спасибо, сынок. Мне не надо, у меня есть.

— Возьмите, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Пожалуйста.

Она взяла. Не потому что нужно было — потому что поняла, что ему нужно дать.

Патруль проводил нас до границы своей зоны. Молча. Шли рядом, четверо вооружённых мужиков и старуха с авоськой.

На границе старший сказал:

— Дальше не можем. Приказ.

И добавил, глядя в сторону:

— Мы у себя в казарме собрали немного. На обратную дорогу. Если что.

---

О ней знала вся Зона.

Я не преувеличиваю. За восемь дней пути информация обошла все группировки, все стоянки, всех одиночек.

«Долг» негласно снял патрули с её маршрута. «Свобода» передала по своим каналам, что если кто тронет — вопрос будет решаться жёстко. Наёмники не работали в том районе неделю. Даже бандиты — те, кого невозможно вразумить ничем, — отошли.

Не из благородства.

Из того, что у людей остаётся, когда всё остальное выжгло.

---

Припять она прошла за день.

Я шёл рядом и смотрел, как мёртвый город её пропускает. Ни снорков, ни кровососов, ни аномалий на пути.

У кинотеатра «Прометей» она остановилась.

— Красивый был город, — сказала она. — Мы сюда с мужем ездили. У него товарищ тут работал.

— Вы здесь бывали?

— В восемьдесят четвёртом. Летом. — Она посмотрела на осыпавшуюся мозаику. — Хороший был город. Молодой. Все молодые тут жили.

Постояла минуту и пошла дальше.

---

За Припятью начиналась территория «Монолита».

Я остановился.

— Дальше я не могу.

— Понимаю, сынок.

— Нина Петровна. Там люди. Они стреляют без предупреждения.

— Ну что ж, — сказала она. — Значит, так.

Она поправила авоську. Посмотрела на дорогу, уходящую к трубам ЧАЭС.

— Спасибо, что проводил.

— Подождите.

Я снял с шеи то, что носил давно и никому не показывал: контейнер, маленький, свинцовый. Не с артефактом — с гребнем графини. Костяным, с двумя обломанными зубцами.

Не знаю, зачем я его отдал. Просто отдал.

— Возьмите. Пусть будет.

Она взяла, посмотрела, положила в карман к фотографии.

— Спасибо.

И пошла.

---

Что было дальше, я знаю от монолитовцев.

Не сразу — через полгода, когда один из них нашёл меня сам, на Радаре, и рассказал.

Это был тот, седой, с морщинистым лицом — из тройки, приходившей ко мне трижды.

— Она подошла к первому посту, — сказал он. — Двое стояли. Оружие подняли.

— И?

— Она сказала: «Здравствуйте, мальчики. Я к Монолиту, кота искать».

Он помолчал.

— Они опустили оружие. Оба. Не по приказу — сами. Один потом не мог объяснить, почему.

---

Её вели через территорию четыре дня.

Не конвоировали — вели. Передавали от поста к посту. Кормили. На ночь устраивали в укрытиях, потому что старуха не может спать под открытым небом.

Один из них — молодой, недавно пришедший к «Монолиту», — нёс её авоську.

— Мы не знали, что с ней делать, — сказал седой. — Она не враг. Она не сталкер. Она бабушка, которая ищет кота.

— И вы её пропустили.

— Мы её проводили. — Он посмотрел на меня. — Тихий. Мы стоим там, чтобы не пускать тех, кто придёт с желаниями. Потому что желания разрушают. Мы это знаем, мы это видели сто раз.

— И?

— И она пришла с желанием, — сказал он. — Но её желание было — не про неё.

---

Она дошла до Монолита на пятый день.

Её оставили одну — как оставляют всех, кто доходит.

Что там было, седой не знал. Никто не знает. Внутрь не заходят.

Она пробыла там сорок минут.

Потом вышла.

---

— Как она выглядела? — спросил я.

— Так же, — сказал седой. — Совершенно так же. Тот же плащ, та же авоська, тот же платок.

— Она что-нибудь сказала?

— Сказала: «Спасибо, мальчики. Пойду домой».

— И всё?

— И всё.

Он помолчал.

— Мы её вывели обратно. До самой Припяти вели, потом передали. Она всю дорогу молчала. Не грустно молчала — спокойно. Как человек, который сделал, что собирался.

---

Она вышла из Зоны через ту же дыру у Черевача. Девятнадцать дней спустя после того, как вошла.

Дошла до дома — трёхэтажка на окраине, второй этаж, однокомнатная.

Открыла дверь.

Кот сидел в коридоре.

---

Соседка, которая рассказывала это потом журналистам (история просочилась в местную прессу, потом заглохла, потому что никто не поверил), клялась: кота не было. Она заходила поливать цветы, у неё были ключи, квартира стояла пустая девятнадцать дней.

Кот сидел в коридоре. Рыжий, толстый, недовольный.

Нина Петровна села на пол — прямо в плаще, с авоськой в руке — и он подошёл и ткнулся ей в колени.

---

Вот здесь я должен что-то объяснить, а объяснить не могу.

Монолит исполняет буквально. Просишь силу — получаешь одиночество. Просишь неизменное лицо — получаешь маску.

Она попросила: найди моего кота.

И кот нашёлся.

Без подвоха. Без второго дна. Без изощрённого исполнения, выворачивающего просьбу наизнанку.

Я думал об этом долго и пришёл к единственному объяснению, которое меня удовлетворяет, хотя оно и не объяснение вовсе.

Монолит выворачивает желания, потому что человеческие желания вывернуты изнутри. Просят силу — а хотят, чтобы уважали. Просят молодость — а хотят, чтобы любили. Монолит даёт то, что попросили, и человек остаётся с формулировкой вместо содержания.

Нина Петровна попросила ровно то, чего хотела.

Ни на миллиметр больше.

Вывернуть было нечего.

---

*Нина Петровна умерла через два года и четыре месяца, в возрасте восьмидесяти шести лет, дома, во сне. Кот к тому моменту был при ней постоянно.

Соседка забрала его к себе. Прожил ещё три года.

История ходила по Зоне довольно долго, потом стала байкой, потом — присказкой. Когда сталкер говорит «дойду, как бабка за котом», это значит: дойду, чего бы ни стоило, потому что иду не за себя.

«Долг» и «Свобода» до сих пор не патрулируют участок маршрута, по которому она шла. Официальной причины нет. Неофициально его называют Бабкиной тропой.

Тихого один раз спросили, единственный ли это случай, когда Монолит дал ровно то, о чём просили.

Он ответил: «Не знаю. Но это единственный случай, когда я слышал, чтобы кто-то просил не для себя».

Спросили: «А если бы вы пошли — что бы попросили?»

Он долго молчал.

Потом сказал: «В том и дело, что я не знаю. А она знала».*