— Бабушка, ты какой торт хочешь на свой день рождения?

— Да, куды уж мне, какой тут торт, помру я... А сколько мне годов-то настане?

Показываем на пальцах: сперва девять, потом пять. У бабушки не складывается, ей сложно ориентироваться в сложении чисел больше десятка.

— Двадцать пять что-ль? Да неее...

Приходится написать крупные цифры 95, чтобы прочла. Щурится, вглядывается, бормочет что-то себе под нос.

— Девяносто пять что-ль? Ой-ой, вот ведь, всё живу, всё брожу тута...

Про торт забывает, так и не отвечает. Всё бродит по комнатам, изумляется — до каких годов её дожить угораздило. Спохватывается:

— Эт что ж, осень уже наставши, да?

— Ну, почти осень, да, в сентябре у тебя день рождения!

— Охо-хоюшки, это что ж, опять я не померла по теплу-то, а? Это мне теперича до другого лета бродить придётся? Охо-хой, горюшко...

Помирать бабушка согласна только по теплу, только летом — так она решила. По осени на кладбище склизко и неуютно. По зиме праздники, студень варить надобно да яблоки на балконе фуфайками укрывать — не то померзнут. По весне, опять же, и склизь снежная, и потолок под Пасху мыть необходимо позарез, и с балкона глядеть — чего там другие бабки (молодухи которые, по версии бабушки), чего они там сажать несут. Дел невпроворот, не до смерти туточки. Придётся жить, до следующего лета по-крайней мере всяко придётся. Так-то.

P. S. Через пару недель поедем бабушкин юбилей отмечать. Торт всё ж таки повезём, ну, хоть бабушка и не выбрала его, всё равно. Главное, чтобы белый был, на хлеб непохожий.

Начинаю понимать Пришвина и Бианки, но становится немного страшно — если в тридцать восемь весенняя природа вокруг ощущается так остро, то что же будет дальше? 

Ответьте, восьмидесятилетние люди, что у вас там происходит? Вы слышите, как растут деревья? Понимаете, о чем щебечет муравей? Отличаете по запаху северо-западный ветер от северо-северо-западного?

Потому что уже сейчас идёшь вечером по деревенской лесной дороге и не то что слышно, как хливкие шорьки пыряют, а прям как чикатонят шелешурлики и перезузаниваются жютифафры.

Когда я засмотрелся на ослепительный, до слёз неповторимый осиновый лист и случайно наступил на ужа — готов поклясться, что расслышал, как он сказал «Ай, сука!», прежде чем уползти в траву.

И так ведь не было сначала. Началось не так уж давно, просто нарастает как-то уж очень быстро. Сначала, когда я был маленьким, небо было просто синим, песок — жёлтым, а ветер просто дул. 

Потом небо научилось меня цвета, быть высоким и низким, холодным и тревожным, восковым и глубоким. Песок стал вязким, плотным, слоистым, пыльным, мягким, с крапинками слюды. 

Ветер начал менять силу, приносить запахи, шевелить волосы и просачиваться между пальцев, стал горячим и сухим, промозглым и горьковатым.

А еще позже небо, песок и ветер связались во что-то общее, начали влиять друг на друга и на меня. Или это я сам начал на себя влиять. Небо выцветает и белеет, предвещая ветер. Ветер, теперь такой осязаемый, поднимает с земли и несёт колючие песчинки, и они просачиваются между пальцев.

А потом над деревней наступает ночь, ты выходишь во двор пописать, и вокруг наоборот не звуки, а полная тишина, полнейшая. Только над тобой собрались абсолютно все звёзды. Они молча смотрят, как ты писаешь, издавая вообще самый громкий звук во вселенной. Его наверняка слышно даже со спутника, который — вон он! — безмолвно пролетает чуть левее ковша.

И всё напоминает тебе о твоей чужеродности, ведь ты приехал сюда на куске железа и резины, заправленном жидким динозавром (разбавленным) и ходишь, направляешь на всё кусок железа поменьше и с круглым стёклышком на конце. Одно слово — дикарь.